MadArance

Домой я возвращался совсем не в том настроении, в каком был в доме Лапушки, ведь я возвращался туда, где меня, должно быть, никто уже не ждал, где царили скандалы, крики и разборки. Где были одни проблемы и где в меня снова возвращалась боль, которую я почувствовал еще на полпути. Лапушка дал мне одну из курток Милли, потому что на улице похолодало. Самого Милли дома не было, он об этом не знал, и я отказывался, но Лапушка заверил меня, что нет никаких проблем и его брат не будет против, потому что хорошо относится к Карсону. Я, конечно, удивился и усмехнулся, но Лапушка, похоже, говорил серьезно. Зашел домой крайне тихо, думая, что все наверху и даже спят давно. Время перевалило за полночь уж, но в гостиной горел свет, и я списал это на то, что его просто забыли выключить, потому что в доме было слишком тихо. Я пошел прямо к лестнице, кутаясь в куртку Милли и чувствуя себя неважно, а потом я услышал серьезный и громкий голос матери, остановивший меня. — Карсон? Я встал как вкопанный напротив гостиной и медленно повернулся к ней лицом, глядя на мать, которая сидела в кресле, расставив широко ноги, облокотившись о них локтями и выглядя очень мрачно. Рядом сидела Нана, что-то читая, но, как только я появился на входе в гостиную, она отложила книгу и посмотрела на меня. — Слава Богу, — сказала Нана, прижимая свою руку в сердцу. Я приподнял бровь, все еще глядя на маму, если ее еще можно было так назвать. — Где ты был? — строго спросила она, глядя мне в глаза. Я не понимал, в чем была проблема. Я почему-то думал, что с этого дня все по логике должны были забить друг на друга. Я этого не хотел. Скорее, боялся, вот и не мог перестать об этом думать. — Я был у Леманнов. У Лапушки, — охрипшим голосом говорю я, продолжая прятать подбородок в куртке Милли, от которой очень сильно пахло его духами. — Все это время? Ты был там и даже не соизволил предупредить хоть кого-то из нас? Я места себе найти не могла! — с какой-то претензией в голосе сказала мама, и я усмехнулся, сделав шаг назад. — Ой, перестань. — Карсон, стой, — снова остановила она меня, но уже мягче, наезд из ее голоса куда-то исчез. Я снова посмотрел на нее, и меня привлекли ее глаза, которые… которые я никогда не видел такими. Они были красными и с подтеками, будто она действительно плакала весь день так, как я утром. Я удивился.- Нам нужно поговорить, — сказала она как-то тяжело, а Нана встала, взяв свою книгу и направившись на выход. Хотела оставить нас одних, понятно. — Родной, не руби с плеча. Ты ведь у меня умный и хороший мальчик, — проговорила Нана, улыбаясь и погладив меня по щеке, когда проходила мимо. Я встретился с ней глазами на мгновенье, а потом снова перевел их на маму. — Подойди сюда, — сказала она, подождав, пока дверь в комнату Наны закроется. — Я и отсюда слышу. — Нет, я хочу чтобы ты подошел, мне и так тяжело, Карсон, — она быстро подняла на меня глаза, и мы встретились взглядами.- Пожалуйста, подойди, — еще раз попросила она, и я все-таки сделал пару шагов ей навстречу, остановившись посреди гостиной. — Что ты хотела сказать? — спрашиваю я, глядя ей в глаза.- Что ты моя мать и у тебя просто вырвалось это из-за злости? Она медленно моргнула и опустила взгляд, что сразу сказало мне о том, что нет, я был не прав. Я глаза тоже отвел, и мы молчали некоторое время, просто находясь рядом друг с другом, но нам будто бы нечего было друг другу сказать. — Карсон, я не твоя биологическая мать, — наконец сказала она, и, черт возьми, сколько она собирается раз это повторить? — Я уже понял. — Я понимаю, что это тоже имеет значение, но…- она снова подняла на меня глаза, я почувствовал, но я свои на нее не поднял, мне было как-то не по себе от этого всего.- Я могу ничего тебе не рассказывать, только скажи, что не хочешь. — Я не хочу жить в неведении всю жизнь, так что расскажи, почему ты стала моей матерью, — возможно, мне нужно было сбавить тон или же мне стоило сделать все наоборот, потому что слова были не обидные, но произносил я их как-то уж слишком обиженным голосом. — Тогда выслушай меня до конца. Если ты думаешь, что я к этому так легко отношусь, то ты не прав, — говорит она и попадает в точку, ибо именно так я и думал. Но ладно, она просила помолчать, и я помолчу. Пусть только скорее рассказывает, а то мне кажется, я сейчас просто сознание потеряю от нервов.- Я обманывала тебя насчет города, Карсон. Мы жили в Ливерпуле. Я, Нана, ты, твой отец и твоя мама, — мне уже захотелось спросить у нее: какого черта? Но я прикусил язык, прикрыв глаза и просто слушая, может, в этом был смысл.- Твоя мать была моей лучшей подругой. С самого детства дружили, учились вместе, университет один закончили, даже парни наши братьями были, а мы были словно сестры, как родные друг другу. Мы очень долго не хотели обзаводиться мужьями, точнее, планировали, я имею в виду. А потом она встретила твоего отца и выскочила за него замуж в двадцать два года, хотя вместе они пробыли всего несколько месяцев. — Где она его встретила? — перебил я ее, поняв, что просто не вынесу, если не спрошу. Она заглянула мне в глаза и сглотнула, облизнув быстро губы. — На работе. Она работала администратором ресторана, а он был директором. Познакомились, искра пробежала, как она говорила, и начали встречаться, — она горько усмехнулась и потерла рукой лоб, сделав долгую паузу.- В общем… мы стали редко видеться тогда, хотя жила я через дорогу, а Нана жила рядом с ее работой, так получилось. Так вот ее она встречала чаще, чем меня. У меня тоже была работа. Я еще тогда не думала о психологии, психология как вторая работа нужна мне стала только сейчас, по переезде сюда, а тогда я просто была хирургом в окружной больнице. В общем, я знала, что у нее были довольно напряженные отношения с твоим отцом. Он ее даже бил, я это хорошо помню. Я все говорила ей, чтобы она уходила от него как можно скорее, но она всегда была упрямой и упертой. Прям как ты. Никого не слушала, — она снова усмехнулась, и теперь уже я посмотрел на нее, кажется, стеклянными глазами. Она сравнила меня с ней. Я был похож на свою мать.- Сначала не уходила от него потому, что говорила, что любит, потом потому, что лучше не найдет в наше время, а потом потому, что она забеременела тобой и уже просто не смогла уйти. Бросила работу и очень переживала, чтобы в ссорах случайно не пострадал ты. Твой… отец всегда был таким, Карсон. Пил очень много, постоянные дебоши, вот она и боялась. Но беременность и без того проходила очень сложно. Что-то сразу пошло не так, к тому же у твоей матери было очень слабое здоровье. Я говорила, как ее звали? Мия. Это ее имя. Так вот Мия всегда говорила, что ты отнимаешь у нее все здоровье, но всегда радовалась, добавляя, что, должно быть, ты будешь очень здоровым и ни одна зараза тебя брать не будет. Сейчас ты понимаешь, насколько она была права? — я понимал, о чем она говорила. Как-то она рассказывала мне, что дети не выживают после таких ожогов, которые я получил. А вот я выжил и легко перенес весь период заживления шрамов. Да, это чудо, все дела. Я всегда удивлялся, а теперь… у меня даже мурашки пробежали по коже. — Она умерла, да? — тихо спросил я, уже зная ответ. Она бы не говорила об этом таким тоном, будь это не так. — Да, — кивнула мама, запустив руки в волосы и громко вздохнув. Она всегда так делала, чтобы не плакать. Я так никогда не умел, — при родах, — мне даже холодно стало, хотя я до сих пор стоял, закутавшись в куртку Милли. Моя мама умерла, рожая меня. Черт возьми, меня всегда колотило от таких историй. Я бы сто раз пожалел, что решил завести ребенка. Умереть при родах. Это страшно, это ужасно страшно, и мне не нравилась эта правда.- Беременность была сложной, я говорила. И она недоносила тебя, ты родился в конце седьмого месяца. Врачи говорили, ты слишком слаб и что, возможно, ты тоже умрешь, как и твоя мать. Знаешь, ты был всего лишь маленьким ребенком, которого я просто увидела однажды в больнице, и ты был не виноват в смерти своей матери…, но я так тяжело переносила ее потерю, что винила каждого в ее смерти, даже тебя. И я думала, что ты не выживешь, а потом мне в голову что-то ударило, я поняла, что ты единственное, что от нее осталось, и я молилась, чтобы ты выжил. И ты выжил, совершенно здоровым оказался в итоге, вся больница радовалась, — я увидел, как у нее на губах дрогнула улыбка, но она была такой больной, что мне кажется, я и сам чувствовал то же самое. Это были такие откровения, которые я никогда не ожидал услышать, мне даже стало просто страшно слушать дальше, и я чуть не попросил ее остановиться, как она продолжила.- Ее муж принял отцовство, и я не верила, что эта скотина сможет вырастить из тебя человека. Я всем говорила, что это абсурд, но меня не слушали, винили в том, что я лезу не в свое дело вообще-то, и знаешь, я забила. Просто сказала, что мне плевать. Просто они все потом убедятся и все тут, а у меня своя жизнь и свои планы, стану я время тратить на такого козла, как ее муж. В итоге все вернулось на свои места, я работала, муж Мии тоже. А еще он продолжал пить и растил тебя, ну хоть шлюх своих не приводил, и на том спасибо. Я однажды зашла к вам домой, чтобы побыть в комнате Мии. Тогда прошлочетыре года со дня ее смерти. И когда я пришла, то обнаружила, что он снова был пьян, что он не исправился, хотя все говорили, что исправится, когда у него будет ребенок. Бред это все. Люди не меняются. У меня был дикий шок, когда я увидела, как он бьет тебя. Тебя, совершенно маленькое создание, которое ничего ему не сделало вообще и даже ответить ему не могло. Ты так плакал тогда, что у меня сердце не выдержало, и я вступилась за тебя. И мы с ним очень поссорились, после чего он ушел на всю ночь. А я просто зашла в комнату твоей матери, села на ее кровать и долго так сидела, думая о том, как же ты был на нее похож. Глазами. У тебя ее глаза, определенно, — она подняла на меня свой взгляд и посмотрела мне в глаза. Точнее не мне. Мне казалось, что она смотрит в глаза матери через мои, такими были ощущения.- А потом пришел ты. Точнее, ты просто стоял на входе и выглядывал из-за косяка одним глазом, уже перестав плакать… — Я тогда думал, что ты моя мама, — говорю я, снова опуская глаза на пол, который расплывался перед глазами. — Да, и я поняла это по твоему взгляду. И я сказала тебе тогда: «Карсон, я не твоя мать», а ты продолжал смотреть на меня, как будто не поверил, — мама сказала это таким мягким голосом, усмехнувшись при этом так горько, что меня снова пробрало в который раз.- С того времени я стала заходить к вам домой, чтобы убедиться, что он еще не прибил тебя одним из своих ударов. Я выгоняла его из дома, спорила, звонила в полицию, но он мне даже угрожал, чертов скотина. Я предлагала ему, чтобы он отдал тебя в детский дом или еще куда, потому что ты ему был не нужен, и я не понимала, какого черта он держит тебя с собой. Чтобы было, на ком отрываться? Придурок хренов, — мама шмыгнула носом, и я понял, что она тоже плачет. Черт возьми. Мама плачет. Она никогда не плакала при мне.- Я приходила и приходила, а он продолжал тебя бить. Я прерывала это все ненадолго, выгоняя его и оставаясь с тобой тогда. Я делала это не потому что чувствовала что-то, а потому что били ребенка, это неправильно. А ты продолжал смотреть на меня этими глазами Мии, которые сводили меня с ума, но ты никогда не подходил ко мне слишком близко. — Потому что я думал, что ты меня не любишь, ведь ты приходила очень редко и никогда говорила со мной, — проговорил я, запнувшись, чувствуя, как по щеке быстро скользнула слеза. И дальше я просто не мог уже это остановить. Как только скатилась одна слеза, за ней пошла и вторая, и третья. И я просто вытирал их пальцами без остановки. — И ты был прав, ты мне был не нужен. Совсем, — мама выпрямилась, забрав волосы назад и заколов их резинкой, открывая лицо.- До того самого дня… ну, когда это случилось, — она посмотрела на меня, будто спрашивая: продолжать или нет? Я внимательно, сквозь слезы смотрел на нее, разрешая ей продолжить, я бы не вынес, если бы она не продолжила.- В тот день я возвращалась от Наны. Мы как раз говорили о тебе. Тебе стукнуло семь недавно, и я рассказывала Нане про то, что происходит в твоем доме, и про то, что ты иногда смотришь на меня глазами своей матери. Я, кстати, до сих не могу отделаться от этого ощущения. Нана понимала меня, и она жалела тебя всегда, у нее сердце за тебя болело. А у меня были другие заботы. Работа, например. Мужа у меня не было никогда. Только мелкие романы на работе, в основном. Мне было не до вас с твоим отцом. Но в тот день я просто зашла к вам, чтобы убедиться, что этот придурок хотя бы кормит тебя. И я, когда зашла, сразу же услышала эти звуки… Он снова бил тебя, кричал, а ты плакал. И я подумала, что мне снова придется его выгонять, лезть с ним в драку, и я принялась искать вас, потому что не понимала вообще, откуда были все эти звуки, — речь мамы сбилась, и мне стало страшно слушать это, потому что ее голос сломался, а из глаз так сильно потекли слезы, что говорить ей было трудно, и она постоянно вытирала их. А сейчас, замолкнув, она закрыла лицо руками и поставила локти на колени, сделав долгую паузу. А я ждал. Терпеливо ждал, слушая всхлипы мамы, бешеный стук своего сердца и чувствуя, как слеза щекочет мне щеку.- Вы были на кухне, и когда я направилась к ней, то услышала такой пронзительный крик, что просто замерла на месте, помню, у меня даже сумка и телефон из рук выпали, так сильно я напугалась. Я буквально бегом ринулась на кухню и увидела, как этот урод держит в руках кастрюлю, весь пол залит водой, а ты лежишь на полу и даже плакать не можешь, только закрываешь лицо руками и трясешься. И я закричала тогда, поняв, что он сделал. Я даже кинулась на него с ножом, но этот мудак и сам был в шоке, зло смотрел на меня и под моими угрозами ушел, а я не погналась за ним, потому что мозги тогда только на тебе были сфокусированы, я видела, что тебе нужна помощь, потому что… на тебе места живого не было, кожа кровоточила, воспалилась, ты задыхался и все никак не мог потерять сознание, — я плакал сейчас, потому что смотрел на нее. На то, как она плачет, потому что никогда не видел, чтобы она о чем-то говорила с такой болью. И я не верил, что она говорила обо мне, я не верил, что вызывал у нее такие сильные чувства, что я она не могла удержать их в себе. Ей было больно вспоминать об этом. Мне было больно слушать. Мы оба рыдали, задыхаясь в себе, только я молчал, а ей приходилось через силу говорить все это. — Ты спасла меня тогда, да? — догадался я, пытаясь заставить ее снова говорить, меня убивали эти паузы. Она быстро закивала, закрыв глаза и уткнувшись в свою руку. — Я схватила тебя и отвезла в больницу, но я была врачом и я видела, какой ущерб был нанесен твоему здоровью, поэтому даже не предполагала, что тебя спасут. Я помню, как забежала с тобой на руках в больницу, подняла ее на уши, нашла знакомого хирурга, самого лучшего в больнице. И, пока тебя везли в операционную, рассказала ему все в то время, как он готовился. Я умоляла его спасти тебя, у меня случилась истерика, я кричала и говорила, чтобы они не дали тебе умереть, предлагала провести операцию с ним, но мое состояние было слишком опасным для операции. Тогда мне просто вкололи лошадиную дозу успокоительного, но это мало помогло, — мама вытерла лицо рукавами халата и подняла глаза на меня, только глядя совсем не в глаза, а куда угодно, только не в них.- Операция длилась шесть часов. И я шесть часов сидела рядом, у операционной, просто как овощ ждала, что будет. Приехала Нана, пыталась что-то мне сказать, но я ее не слышала. Потом вышел Гэйтис, хирург. Сказал, что ты жив и ты очень везучий мальчик, все могло быть хуже. Потом добавил, что половину лица спасти не удалось, но глаз был не задет, и это было главным. Я зашла к тебе в палату только наутро, боялась тогда, на самом деле, но когда увидела тебя…- мама покачала головой, и ее губы дрогнули. Я громко сглотнул, обнимая себя руками и вжимаясь в куртку Милли, желая в ней исчезнуть, — ты сидел вместе с медсестрой на своей койке, у тебя было перевязано лицо с одной стороны, шея, руки, все с этой стороны почти. И вот когда я зашла, ты так посмотрела на меня одним только открытым глазом, таким большим и замученным, что мне показалось, что это смотрит вовсе не ребенок, знаешь. И я через несколько дней узнала, что этот урод тебя ищет. Он даже не знал, что ты в больнице был все время, чуть квартиру мне не разнес. Тогда я не знаю, что на меня нашло… В общем, я забрала тебя из больницы, взяв с собой все, что нужно, я же все-таки была врачом. Забрала Нану, посадила вас в машину и уехала. Просто куда глаза глядят, понимаешь.- мама громко усмехнулась, будто вспомнив что-то забавное, но тут же эта ухмылка у нее угасла.- Он звонил мне. Угрожал. А я не слушала его и ехала быстрее вперед, останавливаясь на ночь в мотелях. Ты очень часто плакал, потому что у тебя болело лицо, шрамы. И спать ночью тебе было очень тяжело, постоянно температура, тебя вечно трясло. И я так боялась, что просто везу тебя куда-то, не знаю сама куда, и не довезу. Нана все время говорила, как хорошо я поступаю, а я думала, что полная дура, ибо… я выкрала ребенка, это преступление. Ребенка, который не мой и никак со мной не связан. Я уволилась со своей любимой работы, бросила все и уехала в неизвестность вообще с этим ребенком на руках. Что я натворила? Всегда задавалась этим вопросом. — Жалела? — усмехаюсь я, глядя ей в глаза. Если честно, я поражен… вообще всем этим, этой историей. Она пожертвовала всем ради меня. Она. Она мне никто, и я ей был никем, и она все равно спасла меня. Вытащила оттуда. Увезла. Зачем? И как мне ее за это благодарить? — Жалела. Миллионы раз, Карсон, — честно призналась она, кивая и не смотря на меня.- Привезла тебя в это захолустье. Подальше, где он точно не найдет нас. И на следующий день пошла в полицию. Рассказала все, решила сдаться. Но там меня благодарили за информацию, даже руку пожали за смелость и отвагу. Но предупредили, что-то, что я сделала, действительно не правомерно. И тогда твоего отца объявили в розыск, а эта сука отправилась в бега. Его лишили родительских прав, тебя должны были забрать…, но женщина, которая вела это дело, сказала, что с меня все снимут, если я… в общем, усыновлю тебя, — на этих словах мне снова захотелось умереть. Глаза у меня сами закрылись, а дыхание стало таким тяжелым, что я слышал его сквозь слова мамы.- И я подписала все бумаги, делать мне было просто нечего. Помню, как вернулась домой, а ты играл с Наной. И я смотрела на тебя и не знала, что мне с тобой делать. Я не была готова растить ребенка и быть матерью. Я вообще не планировала, а тут такое… В общем, я даже в депрессию впала, представляешь. Но однажды, Карсон, однажды ты назвал меня мамой, — она подняла на меня глаза, и ее губы дрогнули в улыбке, хоть она и плакала.- Мамой, — шепотом повторила она.- И когда я услышала… что я — мама, я поняла, что все это имеет смысл. Я полюбила тебя, Карсон. Ужасно. Ведь, понимаешь, я не испытывала этой ужасной боли при родах, но у меня был не менее родной сын, который просто изменил мою жизнь и меня в том числе. Я действительно твоя мама, я так чувствую себя, — мама вдруг встала, а я готов был разрыдаться прямо сейчас, убежав наверх, вот только этот жест остановил меня.- Я оберегала тебя все время от этого урода, лишь бы он никогда не нашел тебя. И даже не потому что боялась за тебя, а потому что любила тебя и уже не представляла свою жизнь без тебя. Я за тебя жизнь отдам, Карсон, — дрожащим голосом, прижимая пальцы к губам, произносит мама то, что просто ломает меня изнутри. Я делаю к ней шаг, прямо в ее объятья, утыкаясь носом в ее плечо, а она крепко-крепко обнимает меня и плачет вместе со мной, выдыхая мне в волосы. Мне хотелось ударить себя за все свои обиды, за все слова и за это чувство того, что она меня не любит. Она любит меня. Больше всех. А я был очень неблагодарным сыном. — Почему ты никогда не говорила? — спрашиваю я ей в плечо, всхлипывая и оседая вместе с ней на пол. Она гладит меня по волосам, по-прежнему обнимая. — Потому что не знала, как ты это воспримешь, — сказала она, прислоняясь спиной к дивану и опуская мою голову к себе на колени, продолжая ее медленно гладить. Она никогда не была такой нежной со мной. Мне было так плохо и больно, но так хорошо сейчас, что я не знал, как это передать. Просто подтянул ноги к груди и лежал спокойно у нее на коленях, пытаясь успокоиться.- Карсон, когда тебе сняли повязки уже здесь, ты вскрикнул, увидев свое отражение. И ты привыкал к себе, понимаешь? С самого детства ты привыкал к тому, что ты «урод», хотя тебе никто так не говорил, никто так не считал. Так говорил только ты. Ты очень себе не нравился, и эти шрамы только сильнее пошатнули твою психику. Ты и так был очень молчаливым ребенком. Чересчур спокойным, хотя иногда у тебя бывали странные моменты, когда ты плакал без остановки. Я понимала, да и врачи говорили, что в этом виноват этот козел. И это понятно, он с детства отрывался на тебе. И тут еще эти шрамы, — мама убрала волосы с моего лица, и я привстал на одной руке, встав с ее колен и глядя ей в лицо. А она погладила меня по этим шрамам, вздохнув.- У тебя есть отклонения в психике, и ты это знаешь сам. Ты не совсем обычный, но с тобой всегда обращались, как с обычным. Но не во всех случаях, например, я знала, что тебе нельзя говорить такие вещи, поэтому старалась скрыть, что я тебе приемная мать, а не родная. Поэтому же и не сказала про письма отца. Потому что тебя бы это ранило, он ведь так повлиял на тебя тогда. Я скрывала и была уверена, что это бред. Это и есть бред. Он никогда тебя не найдет. Никогда, это невозможно. Пустые угрозы, — сказала мама, взяв меня за лицо и второй рукой.- Я тебя не отдам. — Я взбесился, узнав, что ты скрывала, — говорю я, шмыгнув носом, — я не хотел, чтобы ты скрывала такие вещи и несла это в себе. Одна. Я тоже уверен, что он не найдет нас. Он мне не отец. А ты моя мать. Родная, какой я тебя и считал. Мне просто казалось, что я получаю мало любви. Казалось, что это из-за внешности, из-за психики, из-за поступков, из-за того, какой я. И я не винил тебя, потому что… думал, что, если родитель не любит ребенка, на это есть причины и уже ничего с этим не сделаешь. Я не понимал тогда этого всего, и мне не по себе сейчас. — Ты прекрасный сын, — шепотом говорит мама, вдруг улыбаясь, продолжая гладить меня пальцами по лицу, — и ты не урод, Карсон, у меня просто… — Вырывалось, — говорю я бесцветным голосом, а мама проводит пальцами по моим щекам, вытирая слезы. — Именно, вырвалось, я вовсе не считаю так. Потому что… просто посмотри, — мама берет меня за плечи и разворачивает к зеркалу, что висело на дверце шкафа, а сама садится сзади и одной рукой обнимает меня за грудь, а второй ладонью закрывает мне мою поврежденную половину лица, оставляя открытой только нормальную.- Посмотри, какой ты красивый. И ты всегда будешь красивым. Шрамы закрыли только половину лица, а эта осталась нетронутой. — Да, но эта половина всегда будет со мной, — говорю я, перехватывая руку мамы и отстраняя ее от своего лица, открывая зеркалу ту вторую половину, которая была покрыта шрамами, — но я хотя бы живой. — И ты не представляешь, как я рада, — шепчет она и целует меня в плечо, убирая все волосы мне за спину и расчесывая их пальцами. — Я люблю тебя, мам, — говорю я совершенно искренне, сжимая в руке руку матери. В этот момент я действительно чувствовал себя любимым и желанным сыном. — И я тебя люблю, — наверное, впервые прямо говорит мне она, выпрямляясь и снова обнимая меня. А я смотрю в свое отражение, сам себе в глаза, ловя себя на мысли о том, что смотрю сейчас в глаза той, которая меня родила, но так и не получила возможности меня вырастить. *** Я бы мог спокойно не идти в школу. Тем более, что мама мне это разрешила, сама взяв на работе отгул. Просто после вчерашнего настроение было никаким, как и состояние, я еще и заболел, прав был Лапушка, беспокоясь о моем здоровье тогда. Хреновая была идея прогуливаться по городу в одной майке в такую погоду. Мама, конечно, тоже это заметила, даже отругала меня за то, как я отношусь к своему здоровью, но все равно напичкала меня таблетками, жаропонижающими, чаем и прочими лекарствами. Спать мы легли в начале четвертого утра, и да, я реально мог не идти в школу. Но я пошел. Нужно было отдать куртку Милли и увидеться с Лапушкой, после вчерашнего я хотел видеть его каждую минуту. Еще я решил, что, если станет слишком хреново, я уйду. Ночью я спал, положив куртку Милли рядом, мне нравилось, как она пахла. И почему Лапушка не пользовался такими духами? Мама, похоже, так и не поняла, что я вернулся в чужой куртке, а еще она не поняла ничего про наши отношения с Лапушкой до сих пор. И я этому был безмерно рад, не знаю, что бы было, если бы она узнала, что я встречаюсь в парнем. Со слепым парнем. Похожим на девушку. С парнем-оторвой. Но жутко милым. Господи, да она бы убила меня. Утром я стоял у ворот школы, пропуская мимо себя людей и кутаясь в свою куртку, спрятав под ворот и волосы, которые в противном случае трепал бы ветер. С утра было как-то особенно холодно, ну, или это было из-за озноба, который бил меня с ночи. Но температура спала, и я просто не видел причин сидеть дома. Я примерно представлял, как выглядел после вчерашних истерик, болезни и из-за того, что всю ночь думал о том, что рассказала мне мама. Боже, такое бывает только в фильмах, серьезно. Не пойму, какого черта это случилось со мной, я обычный парень, живущий в забытом богом городе, со мной никогда и ничего не происходило все эти годы. А в последний выпускной год навалилось сразу и все. И Лапушка с его страстями и любовью, и новенький, который явно тут был неспроста, и эти семейные тайны и интриги, которые жили, оказывается, со мной все это время. Я просто в шоке — либо ничего, либо все и сразу. Я дождался, пока к школе подъедет машина Милли, который снова подвозил Лапушку в школу. И когда он вышел из машины, пряча свои черные волосы и что-то говоря Милли, заглядывая в машину, я быстро направился к ним, обходя стальные машины, припаркованные здесь. — Привет, — сказал я, тронув Лапушку за талию рукой, отчего он быстро выпрямился и улыбнулся, видимо, не ожидая меня увидеть. — Доброе утро, — боже, у него всегда прекрасное настроение? Лично я почему-то нервничал после вчерашнего. Он нервничал в процессе, а я только сейчас, думая, что что-нибудь у нас обязательно изменится. А он подтянулся ко мне и чмокнул в щеку совсем легонько, будто это был уже ежедневный ритуал. Я сразу покосился на Милли, который курил, открыв со своей стороны окно и глядя на нас своими безразличными глазами. Мы кивнули друг другу. — Ты неважно выглядишь, — сказал мне Милли, приглядываясь и меряя меня взглядом. Я кивнул, показывая, что я и сам это знаю. — Нехорошо себя чувствую, — пояснил я, тут же замечая внимательность в лице Лапушки. — Зачем пришел тогда? — спрашивает он, беря меня за руку. — Не хотелось сидеть дома, — поморщившись, сказал я, наконец вспоминая про куртку, которую я держал у себя в руке.- Кстати, вот, я вчера одалживал, надеюсь, ты не против. Мили посмотрел на свою куртку, которую я ему протягивал, а потом взял ее безмятежно и положил к себе на колени. Она была, кстати, такой белой с красивыми черными полосами и круто подходила сейчас под его джинсы, даже круче, чем та, которая была надета на нем сейчас. — Анкель говорил, да, — сказал Милли, легко махнув рукой, — ну ты додумался в такую погоду почти голым прийти. — Вот и я ему говорю, — усмехнулся Лапушка, пряча губы в вороте куртки. Милли хотя бы был не против. Я бы сам в жизни ничего без разрешения не взял, так Лапушка же не пускал меня из его дома, пока я не оделся. Его слова про то, что Милли ко мне хорошо относится, были странными, я все думал, как Милли общается с людьми, к которым он относится плохо. Мне почему-то казалось, что ему на всех одинаково наплевать. Даже в какой-то степени на себя. По окончании трех уроков я по-прежнему чувствовал себя также, хуже мне не стало. Отношения с Лапушкой после вчерашнего действительно немного изменились, но не так, как я боялся, а наоборот. Он стал как-то ближе ко мне. Крепче держал за руку, шире улыбался, а, когда оставались наедине, так и норовил обнять или поцеловать. Он был похож на кошку, серьезно. То ли он до сих пор боялся, что я потеряю к нему интерес, то ли ему хотелось еще. Мне тоже хотелось. Серьезно, я смотрел на него, на его шею, которую тот прикрывал воротом свитера и который я отодвигал, ухмыляясь и глядя на вчерашние следы засосов, и мне хотелось завалить его где-нибудь в кабинете, не ждать, пока придем домой. И я бы сошел с ума от этого желания, если бы следующий урок не был разъединенным и мы не разошли на третьем этаже, когда он пошел выше. Я как раз шел на дополнительный урок истории, когда за руку меня схватили какой-то уж слишком сильной хваткой, потянув куда-то в сторону и затаскивая в подсобку, наглухо закрывая дверь. Я чуть не заорал от неожиданности, потому что произошло это в считанные секунды, и я даже не понял, кто это вообще был, потому что было темно и я не видел ничего дальше своего носа. Я уже поднял руку, чтобы ударить этого придурка по чему-нибудь типа головы, потому что мне все казалось, что это был именно Коди Бэйлис, который никак не может от нас отцепиться и который сейчас начнет шантажировать меня тем, что знает, что мы с Лапушкой встречаемся. Но и эту руку быстро перехватили, а рот на секунду зажали, я аж ахринел. — Тише, блин, Карсон, это я, — проговорили мне вполголоса, и у меня глаза на лоб полезли, я вытаращился в темноту, а когда рука отстранилась от моего рта и зашарила по подсобке в поисках включателя, я еще сделал паузу в шоке. — Чарли? Какого хрена, блин? Совсем ненормальная? — выругался я, прислоняясь спиной к стене и поднимая руку ко лбу.- Господи, придурочная, напугала. — Да тихо ты, не ори так, — вполголоса попросила она, и свет в подсобке включился, правда, очень тусклый, я еле видел ее глаза. — А что мне делать, блин, я думал, меня убить хотят, — сказал я, поморщившись. — В школе? — усмехнулась Чарли, сделав шаг назад и тут же сзади нее упала какая-то коробка с грохотом. Мы оба зажмурились и сделали паузу, выжидая. -Почему бы и не в школе? — иронично хмыкнул я, глядя на Шарлотту.- С тобой что вообще? — догадался спросить я, потому что выглядела Чарли вообще не так, как обычно. Первое, что бросилось в глаза, это ее черные очки, почти такие же, какие носил Лапушка. Теперь я понял, почему не мог разглядеть ее глаза. Она никогда не носила очки, и это как-то приводило в ступор, как и ее длинный и закрытый свитер, растянутый, будто старый, и эти джинсы, закрывающие все ноги, и волосы, которые были распущены и не заколоты ничем. И каких украшений, модной одежды, линз и блеска. Что произошло с Фонд, я не знал, и меня это пугало. Я подумал, что она с кем-то подралась даже, мы ведь не разговаривали все выходные. — Ты чего молчишь? Что случилось, блин? — говорю я тихо, глядя ей в лицо, она как-то замялась, быстро кусая губу. — Только тихо давай, чтобы не зашел сюда никто, — попросила Чарли, а я подумал, куда уже тише-то, блин. Она вытсавила руки вперед и чуть согнулась, будто бы ей было холодно. — Чарли в чем дело? — нетерпеливо спросил я, а она будто взбесилась, всплеснула руками. Сложила их на груди, подняла одну и закусила длинный ноготь на большом пальце, переминаясь с ноги на ногу так, будто очень хотела в туалет. — Карсон, это катастрофа, — утробным голосом сказала мне она, продолжая грызть свой ноготь. — Что катастрофа? Ты втянула себя во что-то опять или что? — Да. То есть нет. То есть да, но это не я, — быстро проговорила она, запинаясь.- Короче, блин, это ты виноват, ты не должен был оставлять меня в доме Леманнов… — Нихрена себе, а что я должен был сделать? Ты была в стельку, куда мне было тебя девать? — шепотом произнес я, а она приблизилась ко мне, вытсавляя руку вперед. — Да блин, я была в стельку, а ты сплавил меня к Леманнам, что вообще в твоей голове? — таким же шепотом произнесла она, указав на свою голову. Я вообще ничего не понимал.- Ладно, блин, это я виновата. Ладно… Господи, я полная дура, ты таких еще не видел. — Ну я в курсе да, — усмехнулся я, тут же улыбнувшись, показывая ей, что я пошутил. Чарли же было не до шуток, как я понял, она чуть не убила меня взглядом, который я почувствовал ее через очки.- Ладно, ближе к делу. Что случилось? Ты почему так вырядилась, как Амелия, монашка наша? И очки эти… — Карсон, блин, подумай головой, я была в стельку, представь, что у меня с лицом, — возмущенно прошипела Чарли, продолжая переминаться с ноги на ногу. — А остальное зачем? — Потому что я дура, — произнесла она так, будто я и сам должен был давно догадаться. Она приложила два пальца к виску и склонила голову, вздохнув.- Черт, это полный аут, ты не представляешь. Я же ночевала у Леманнов, да… и короче, боже. Это была худшая ночь в моей жизни. — Почему? — не понял я, сузив глаза. Мне уже стало как-то не по себе. — Потому что я проснулась у них в гостиной с жутким похмельем, не поняла вообще, где я, и голова жутко болела, — Чарли поморщилась, схватившись руками за голову.- Блин, я пошла на кухню воды попить или еще чего. Господи, это какой-то кошмар, там был Милли, я начала к нему приставать, и мы переспали, господи, мы переспали. Меня сейчас будто водой холодной окатили. Глаза у меня расширились, губы приоткрылись, я прсото не поверил сначала и даже захотел заржать, но черт, это не было похоже на шутку, судя по ее состоянию, закрытому свитеру, джинсам и волосам, прикрывающим шею. — Чарли, да ты охренела, что ли? Совсем спятила, какой переспали? С кем? С Милли? Ты переспала с братом Лапушки? — это было шепотом, но мне кажется, я даже говорю обычно тише, чем шептал это сейчас. Чарли только выставила руки вперед, будто успокаивая меня. — Да откуда я знала, что он ответит мне и в ответ полезет целоваться, а? — она отвернула голову и прикрыла губы рукой, все время вздыхая.- Черт, я понятия не имела, что он согласится. Точнее, я даже не намекала на секс, он сам, понимаешь? Просто… искра пробежала, захотелось внезапно. Одновременно. Я и сама не поняла, как такое вообще возможно. И мне понравилось, блин. — Ты точно спятила, — вздохнул я, прислоняясь затылком к стене, — блин, я знал, что ты повернутая, но настолько. Переспать с человеком, которого знаешь один день, с которым успела посраться и который видел тебя бухую прсото в стельку, хотя сам был в полном адеквате. Я просто в шоке с тебя. Это капец. — Да подожди, это еще не самое страшное, — утробным голосом произнесла Шарлотта, поворачиваясь ко мне с каким-то ужасом на лице. Я замер, приготовившись. — Что может быть хуже этого? — спросил я, выгнув бровь, так тихо, что она еле услышала это, а потом меня осенило. Страшно осенило.- Ты что, блин, залетела от него? — Черт, да не ори так, нет, конечно! — сказала она, быстро закрывая мне рот рукой. Я промычал ей в руку что-то типа: «А что тогда», и она помедлив и облизнув быстро губы, сказала.- Сразу после того, как это случилось, он предложил мне встречаться… — Какой благородный, — усмехнулся я, убирая от себя ее руку. А потом до меня дошло, кто это сказал. Милли? Мили предложил кому-то встречаться? — Стой, ты не гонишь? — Да нет, блин, он реально предложил, спокойно взял и предложил, мол, почему бы и нет, я ему понравилась еще с позавчерашнего дня, типа с ним еще так никто не спорил, и этого того стоило. И сказал, что он мне тоже нравится, и пусть я не отмазываюсь, это видно. — А это правда? — с опаской спросил я, прищурившись. — Правда, черт возьми, я без ума от этого придурка, господи, — Чарли снова схватилась руками за голову, запрокинув голову назад, — и я согласилась с ним встречаться. Просто взяла и согласилась, будто мы обсуждали, куда пойдем вечером. А потом он отвез меня домой и все. Сейчас я просто бежала в школу, лишь бы не столкнуться с ним. Я молчал. Просто понятия не имел, что вообще ей сказать, потому что, видно, не только у меня были сумасшедшие выходные. Эти двое совсем безбашеные. Их то ли вообще ничего не волновало, то ли… они реально нашли друг друга. Лапушка же сказал, что ей нужен кто-то, кто хуже меня по всем параметрам, в смысле лучше, но по вкусам Чарли- хуже. А Милли? Он же был таким. Еще безразличнее, чем я, спокойный, словно мамонт, и фрик тот еще, к тому же симпатичный. Красивее меня, так точно. Чарли вполне могла на него запасть. Но я почему-то все равно был в ступоре. Она смотрела на меня, кусая и так опухшие губы, а за дверью послышался звонок на урок, который будто разбудил нас обоих. — Я прсото в шоке, — выдаю я бесцветным голосом, а она быстро кивает. — Я тоже. — Это катастрофа. — Да. — Полный аут. — Ага. — Что делать будешь? — Бежать из города? — предполагает она, чуть выгнув свою бровь, которая появилась над очками. — Может, просто попробуешь встречаться с ним? — предлагаю я, поморщившись. Чарли быстро кивает, снов начиная переминаться с ноги на ногу. — Да, точно. Можно попробовать. — Сама не догадалась? — Да я, блин, вчера весь день и ночь в ауте от себя была, ты о чем? — выпалила она шепотом.- Просто… я не знаю, в чем проблема, но она точно есть. — Да. Ты загоняешься. Вот твоя проблема, — хмыкнул я, сделав шаг к двери.- Если он сам предложил, а ты согласилась, то никто никого не заставлял, никто никому ничего не обещал. Так что не загоняйся. Ты, кончено, реально поехавшая, но он, я смотрю, такой же, так что… — Господи, заткнись, — простонала Чарли, закрывая лицо руками.- Я хочу кого-нибудь убить. — У тебя теперь есть парень, — противно усмехаюсь я, осклабившись, — отрывайся на нем, — добавляю я, вылетев за дверь до того, как она кинулась на меня, протягивая ко мне руки. Я прислонился спиной к двери подсобки с другой стороны, с блаженным лицом слушая то, как она угрожает расправиться со мной, если я ее сейчас же не выпущу. Да плевать, ей нужно было успокоиться и смириться с тем фактом, что теперь и она связалась с одним из Леманнов, которые, похоже, все были такими странными, со своими тараканами в голове. Хотя конкретно в ее ситуации я беспокоился больше не за Чарли, а за Милли, которому придется каждый день терпеть ее многочисленные припадки. *** Все-таки все люди, которых мы встречаем в течение жизни, не случайны. Они могут быть исчезнуть из наших жизней, а могут задержаться в них на подольше, но они ни в коем случае не будут случайны. Я все еще думаю, что каждый человек обладает какой-то магией, которую он вносит в жизнь тех, кто его окружает. Хотя нет, не так. Не ВСЕХ, кто его окружает, а только в жизни особенных людей, кто достоин видеть эту магию, потому что эта магия — часть человеческой души, а мы не делимся своей душой с первым встречным, верно? Мы даже не делимся ею с людьми, которых знаем два года, пять или десять лет. Потому что не важно, сколько мы знаем человека, важно, кто он для нас. Лапушка сказал мне совсем недавно, что моя магия заключается в том, что я могу заставить его пожалеть о многих сделанных им раньше вещах, хотя он всегда придерживался мнениия, что о сделанном не жалеют. Я так и не понял, о чем именно он говорит и что имел в виду, но потом он добавил, что я — тот самый человек в его жизни, без преувеличений, и что моя магия — это то, как я на него влияю. Он сказал, что у него нет дома, потому что они часто переезжают, но когда он со мной, где бы мы ни были, он чувствует себя как дома. Сказал, что я способен повлиять на его решения, что с моим мнением он считается и что я единственный, кто сможет отговорить его от чего-то, что он решил сделать. Сказал, что я намного лучше него, что я зрелый и хороший человек, а, когда он добавил, что рядом со мной ему хочется меняться и даже брать с меня пример, я почувствовал себя крайне странно. Ведь это он, Лапушка, всегда был всеобщим любимцем, что раньше, что и у нас в школе. Это к нему все относятся с уважением, его даже Кларк Беннет приписывает как к себе равному. Это он весь такой потрясный, нежный, милый, но взрывной просто до ужаса, одним словом человек-контраст. И несмотря на все его недостатки, он — тот человек, которого всегда хочется иметь рядом. Это он, а не я. А он говорит, что я лучше, что это я… Я до сих пор думаю об этих его словах, не в силах их прсото взять и забыть. Я не понимаю иногда, что происходит в голове этого человека, мне иногда вообще не удается его понять. И мне все время кажется, что это из-за его слепоты. Из-за его пустых глаз, в которых не видно его души и его мира. Я вижу весь его мир через него самого, но, когда он что-то говорит, я всегда пытаюсь уловить в его голосе то, что обычно люди видят именно в глазах. И когда он сказал мне все это, я знал, что он не врал. От этого мне так странно на душе. Мне никто так не говорил и никто не считал меня таким, никогда. И не любил тоже. Я только сейчас начал понимать то, что люди действительно судят по обложке. Иначе почему, если я такой интересный и хороший, как сказал Лапушка, видит это во мне только он? Тот, кто в принципе меня не видит, а только ощущает, слышит, кто буквально трогает мою душу, а не оболочку? Не буду кидаться громкими словами типа того, что Лапушка иногда поднимает мою самооценку, но с ним невозможно чувствовать себя уродом, серьезно. Вся школа уже давно поняла, как мне кажется, какие между нами отношения, и не сказал бы, что все так резко этому обрадовались. Все до сих пор стараются быть ближе к Лапушке, но он никого не подпускает к себе ближе, чем меня. Это всех бесит. А я же знаю, что для него мы все равны, ведь он никого из нас не видит. И то, как он ведет себя с остальными и как он ведет себя со мной, делает меня сильнее, на самом деле, увереннее. Да, пусть я и урод, но зато у меня есть он. И мы равные. А если мы равные и я считаю его потрясающим человеком, то почему и я не могу быть каким-то таким? Вот, в чем заключается все-таки магия этого человека. Она во мне. Она в том, что я чувствую. Обо всем этом я думал, сидя в машине напротив городской больницы, скучающим взглядом глядя на главные ее двери. Почему-то в такие моменты особенно часто в голову приходят такие мысли, и я уже не могу их отогнать. Я уверен, большинство людей находят себе занятие получше, чем просто думать об одном и том же по пятнадцатому кругу. Но не поверите, каждый раз я открываю для себя что-то новое в своих мыслях, будто заново читаю какую-то давно излюбленную книгу. Вот почему я так люблю думать. Мама попросила заехать за ней, потому что сегодня смена у нее заканчивается пораньше. И я приехал как всегда заранее, немного не рассчитав время, она должна была освободиться только через полчаса. Я решил не морочиться по этому поводу, а просто включил в машине музыку, открыл наполовину окно, чтобы не было душно, и просто откинулся на спинку сидения, думая только о своем, ведь никто не способен был мне помешать. Я даже вспомнил про то, что Лапушка на последнем тесте по истории получил «отлично», и, черт, меня снова это жутко обрадовало. Значит, мои старания не прошли зря. Значит, он реально слушал меня, когда я втирал ему все эти темы. За ночь до теста мы повторяли материал, занимаясь сексом. Точнее, нет, все было не так. Мы играли в игру: я задавал ему вопросы, а он должен был ответить правильно. И если Лапушка отвечал неправильно, он снимал с себя одну вещь. В тесте было сорок вопросов, он на половину ответил неправильно, а вещи кончились на шестом неправильном ответе. Пришлось остальные четырнадцать неправильных ответов перевести во что-то большее, чем просто снятие одежды. Тем более, что мне стало жарко от одного вида, как он снимает с себя одежду на третьем неправильном ответе, неудивительно, что мы переспали. Но, черт возьми, это сработало. Оказывается, память у Лапушки включается во время секса, как ни странно. Ведь он запомнил все, что я ему сказал. И получил «отлично». И Бойд похвалил его, а потом и меня. А мы тогда чувствовали себя так неловко, что я молился, лишь бы только не покраснеть. Больница, в которой работала мама, просто заставляла жителей Коллинз Хилла почувствовать себя людьми, потому что она была, наверное, единственным красивым здесь зданием. Большим, высоким и цвета ванили с ярко-красной крышей. Больница была такой, как в больших городах, типа Лондона или Эдинбурга. На нее реально потратились, не жалея денег, наверное, поэтому в Коллинз Хилл вообще было так мало денег и вечные проблем с финансами. Маме повезло, что она устроилась сюда. Здесь очень большой штат, все достойные, и зарплата не сказать что маленькая. Я знал эту больницу как свои пять пальцев, потому что, как только мы сюда переехали, я буквально жил в ней из-за маминой работы и того, что мне вечно делали перевязки, со мной работали врачи, потом был психотерапевт, который со мной до сих пор, только встречи стали реже. Сейчас я часто забираю отсюда маму, если она не берет машину с утра, здесь меня почти все знают, и многие относятся ко мне хорошо, за исключением главврача, который не слишком любит мою маму и меня в том числе, неизвестно почему. Но это неважно, плевать. Важно то, что больница для меня была вторым домом, и я реально мог проводить здесь бесчисленные часы, как и мама, которая здесь расслабляется, на самом деле. Я пробежался глазами по торцу больницы, посмотрел в окна, где иногда даже встречались врачи и просто пациенты, а потом перевел глаза на парковку, где всегда было много машин, совсем на секунду, и уже хотел было отвести взгляд, позвонить Чарли например и поговорить, как просто уставился на одну машину, заезжавшую на парковку, и замер, потому что не смог отвести взгляда. Черный фольксваген припарковался практически у самого входа в больницу, и все бы ничего, если бы номера не совпали с теми, что были на машине у Леманнов. Я даже удивился, а потом насторожился, увидев, как из машины быстро выходит Милли, даже не застегнув куртку, как всегда со своей небрежностью закрывая машину, блокируя ее и быстрым шагом направляясь в больницу. Мне стало как-то… слишком любопытно. Я даже не понял, даже не предположил, что Милли может понадобиться в больнице, единственное, что шло на ум, так это то, что что-то случилось с Лапушкой, но… в машине ведь не было никого, кроме самого Милли, верно? Значит, Лапушка был дома. Милли, насколько я знаю, вообще редко выходил из дома, только по очень срочным делам. Если бы что-то понадобилось Лапушке, но сам Лапушка решил не ехать, значит, Милли без проблем доверил бы это что-то мне и не стал зря выходить из дома, так? Значит, что-то было с Милли? Может, он заболел? Но мы только утром виделись, они даже целовались с Чарли, он бы не делал этого, зная, что подхватил инфекцию. Нет, бред, в чем тогда было дело? Может, мама была в курсе? Я понимаю, что это было не мое дело, но я прсото не замечал, чтобы Милли чем-то болел, на полках у него не было лекарств, они все были у Лапушки для его глаз. Но Милли приехал сюда, в больницу, значит, что-то все-таки у него случилось? Или у его брата? Господи, неведение разъедало меня изнутри, это было противное чувство, ненавижу. Но я не дернулся с места до тех пор, пока Милли через минут пятнадцать, не больше не вышел из больницы, что-то пряча в карман куртки, и не пошел тем же шагом к своей машине, оглядываясь и перехватывая рукой сигарету, которую только что закурил. Я не подошел к нему. Это было бы как-то странно перехватить его сейчас и начать расспрашивать о том, что он делал в больнице. И когда Милли уехал, я хотел даже забить на это, но потом решил просто проверить кое-что. Именно поэтому я неторопясь вышел из машины, закрыл ее и направился через всю парковку к больнице, кутаясь в куртку от противного ветра. — Здравствуйте, — женщина в администраторской улыбнулась мне через стекло и помахала рукой, произнеся одними губами: «Хэй, Карсон, как ты?», она всегда спрашивала, как у меня дела. То ли это был ее хороший тон, то ли правда было интересно — Все в порядке, спасибо. Я за мамой, — сказал я, проходя через турникеты в холл больницы, где располагались лифты. Мама работала на пятом этаже, и как бы я ни ненавидел лифты, подниматься было слишком лень. Мама всегда шутила, что лень родилась вперед меня. На этаже почти не было людей, здесь в основном были операционные и реанимационные отделения, и где-то здесь должна была быть мама. У нее был свой кабинет вместе с другими врачами, такими же, как она, но сейчас я просто надеялся, что она там была одна. Я уже не помню, сколько раз повернул с тех пор, как вышел из лифта. Я говорил, что больница большая? Она огромная, блин, здесь запросто потеряться, но только не мне. Но все равно все эти прогулки утомляют. Я постучал два раза и, не дожидаясь ответа, открыл дверь в кабинет мамы, еще за дверью услышав посторонние голоса. Да, она была не одна. Мама сидела на столе, собирая в стопку какие-то бумаги, рядом стоял мистер Дэмпси, так хорошо знакомый мне, и еще какой-то мужчина сидел за маминым столом, развалившись в ее кресле. Он-то и уставился на меня каким-то сверхзаинтересованным взглядом, продолжая медленно качаться в кресле, подперев рукой голову. Лично я вообще на него смотрел недолго, тут же отведя взгляд, но его взгляд я чувствовал на себе слишком четко, чтобы этого не замечать. — Карсон, здравствуй, — каким-то даже радостным голосом произнесла мама, вставая со стола и откладывая в сторону свои документы. Судя по ее голосу и по улыбкам этих мужчин, я так понял, они говорили о чем-то смешном или забавным до того, как я вошел, — ты пораньше сегодня? — Да, у меня было время, — проговорил я, взглянув на моего психотерапевта.- Здравствуйте, Мистер Дэмпси, — затем я кивнул мужчине, светловолосому, но короткостриженому и какому-то даже симпатичному мужчине, сидящему в кресле мамы, и снова посмотрел, а своего психотерапевта. — Как дела, Карсон? Все в порядке? — с улыбкой спросил он, здороваясь со мной за руку и покрепче прижимая к боку какую-то папку. — Да… все в порядке, спасибо, — отвечаю я, выдавив из себя что-то, похожее на улыбку.- Я редко захожу, надеюсь, это не проблема. — Да нет, я, напротив, очень рад, что тебе все реже требуется моя помощь, — сказал мистер Дэмпси, кладя мне руку ненадолго на плечо и проходя к двери, похоже, он уже уходил.- Карсон и Гретта — мои любимчики, обожаю этих двоих. А ты пообщайся еще, похожи только так, — с усмешкой сказал он тому мужчине в кресле, который тут же улыбнулся, но как-то странно, просто скривив губы и прикрыв глаза, кивнул.- Все, Гретта, мне нужно домой уже, обещал дочке, что буду пораньше, день рождения, как-никак. Карсон, ели понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти, — мистер Дэмпси подмигнул мне, и я коротко кивнул, засунув руки в карманы джинсов. — Конечно, Трент, поздравь Линдси от меня, — громко сказала мама, выглядывая в коридор, в который уже вышел психотерапевт. А я все пялился на этого мужчину, думая, сколько вот так вот мы сможем смотреть друг другу в глаза, без полного стеснения и дискомфорта, м? Причем я заметил, что даже на шрамы он смотрел на так заинтересованно, как смотрел сейчас в мои глаза. — Ах, точно, Гастон, это же мой сын, Карсон, я все думала, когда бы тебя с ним познакомить, — сказала мать, приобнимая меня за плечи и как-то выразительно усмехаясь, видимо, реакции этого Гастона, который лениво встал с кресла и, ухмыляясь, подошел ко мне. Черт, какая же у него была ухмылка, он напоминал мне какого-то аристократа, точно. Такого всего из себя нарцисса, но очень оправданного, действительно красивого и утонченного.- Это Гастон Дженест, Карс, я говорила тебе про него, мы подружились за это время, что он в больнице. — Приятно познакомиться, — говорю я, чуть приподнимая уголки губ и пожимая протянутую мне руку Гастона, которого я наконец-то вспомнил. — Это взаимно, Карсон, Гретта очень любит рассказывать про тебя, если ты не знал, — приятным голосом сообщает мне Гастон и попадает в цель. Я НЕ знал. Мать говорит обо мне кому-то? Она что-то рассказывает про меня? Мой мир перевернулся. — Оу, правда? — усмехаюсь я, косясь на мать. Та только пожимает плечами, проходя к столу. — Да, и, если честно, я представлял тебя совсем не так, до тех пор пока она не показала мне твою фотографию. — Вы, должно быть, не думали, что я такой…- я задушил в себе слово «урод» под пристальным взглядом мамы и прошел мимо Гастона к маминому столу, сцепив руки за спиной в замок, решив вообще не продолжать. — М-м-м, нет, я не думал, что у тебя настолько интересная внешность, — спокойным голосом произнес Гастон, поворачиваясь ко мне и складывая руки на груди.- И это не из-за шрамов, мне нравится твой стиль и то, как ты подаешь свою внешность. Я насторожился, посмотрев в глаза этому Гастону, подолгу не отрывая их от него, пытаясь понять, он прикалывается или нет? По голосу не скажешь, что да, но черт, это звучит действительно странно. То ли он обижать меня не хотел, то ли реально так считал. Я увидел, как мама довольно улыбнулась, снова отвернувшись к столу с этой улыбкой. Так значит, он и правда так считал. — Ну, раз уж на то пошло, я тоже не думал, что вы такой… — Какой? — усмехнулся Гастон, чуть приподняв светлую бровь. — Крутой… я не знаю, как объяснить. Необычный, — пожимаю плечами я, скривив губы. Мама громко издает смешок, поворачиваясь к Гастону. — Вот и я ему говорю об этом, — говорит она, и они с ним играют в гляделки, улыбаясь. — Хорошо-хорошо, я уже понял, что вы действительно похожи, — говорит вдруг он, не выдерживая взгляда мамы и качая головой.- Карсон, не хочешь чаю? А то мы тут решили по чашечке…- предложил мне Гастон, указав на стол, где стояли чашки, из которых шел еле заметный пар. Мне кажется, я уже реально начинаю понимать, в чем было дело. — Да нет, спасибо, — отказываю я, садясь в кресло мамы и зажимая руки между ног, коленями, — мам, я на самом деле спросить хотел… — Да? — она поднимает на меня глаза, беря рукой чашку чая и быстро отпивая из нее, другой рукой продолжая рыться в документах. — Я прсото, когда в машине сидел, увидел, как в больницу заходит мой знакомый… Точнее, это брат Лапушки, мне кажется, ты должна была его видеть. Я просто думал, если ты знаешь, то можешь сказать, зачем он сюда приходил, а то мне показалось это странным, — мама заинтересованно смотрит на меня, и я, помедлив, продолжаю.- Он высокий такой, небрежный немного в одежде, вообще как укуренный иногда, и у него волосы голубого цвета, такие под каре, — говорю я, проведя ребром ладони у себя по шее сбоку.- Миллен Леманн зовут. Не видела, да? — по ее взгляду понимаю я, решив уже прервать этот разговор, но тут мама щелкает пальцами и смотрит на Гастона, приподняв брови. — Эти голубые волосы, укуренный вид… Ты не про него рассказывал? — Про него, да. Этот интересный кадр Леманн, я вижу его почти каждый месяц, — пожимая плечами, легко отвечает Гастон, и я в этот момент воздухом подавился, скорчив лицо в каком-то диком выражении. Такого я точно не ожидал. — Я слышал что-то о том, что вы невролог?..- уже неуверенно произношу я, а Гастон кивает, ухмыляясь. — Да, я невролог. — Но что Милли потребовалось от вас? — спрашиваю я, сразу же замечая вопросительный взгляд.- Ну, Леманну, его так зовут, Милли. Он болен чем-то? — Карсон, ты слышал что-нибудь о врачебной тайне? — со мешком спрашивает он, присаживаясь на край стола рядом с мамой и беря в руку чашку чая — Брось, Гас, это брат его очень хорошего друга, Карсон хорошо с ними общается, — произнесла мама, снимая с головы врачебную шапочку и встряхивая волосами, глядя на Гастона с улыбкой.- Может, Карсон просто волнуется, это странно, конечно, но всякое может быть. — Да я просто не понимаю, что у него случилось, что он обратился к вам, — проговорил я, глядя этому Гастону в глаза и выпытывая ими у него ответ. А он замолчал на секунду, плотно прикрыв губы, и стал быстро переводить глаза с меня на маму и обратно. — Да брось, Гастон, — мама хлопнула его по плечу, громко усмехнувшись и тоже заглянув ему в лицо, — брось, не будь занудой, скажи уже, болеет парень чем-то, нет? — Да нет, ничего серьезного, он просто приходит раз в месяц с направлением, и я выписываю ему рецепт на «Коитил», и все, — произносит быстро Гастон, отпивая из своей чашки. Я ничего не понял, а вот мама, похоже, все поняла, и мне это не понарвилось. — Ты серьезно? — спросила она утробным тоном, приподняв бровь. — Ну да. — Зачем ему «Коитил»? Кто его прописал? — Гретта, он переехал сюда два с половиной месяца назад, и все эти рекомендации и направления от его лечащего врача из Тассона, я не вдавался в подробности. — Да его просто редко прописывают подросткам, — фыркнула мама, поведя плечом и посмотрев в документ, который она держала в руке. — Ему будет двадцать один, не такой уж и подросток. Я не нашел в этом ничего плохого, если он ему помогает, я даже рад, — меланхолично произносит Гастон, а у меня начинают закипать мозги оттого, что я просто ничего не понимаю, кроме того, что Милли реально у кого-то наблюдается, ему выписывают лекарство, и маму это настораживает. — Стойте… что такое «Коитил», о чем вы говорите? — быстро произношу я, пока они снова не стали обсуждать это между собой, забыв, с чего вообще начали. — Это лекарство такое, Карсон, — поясняет Гастон, взглянув на меня. — Между собой мы называет его «средство для нарушения координации», — говорит уже мама, не отрываясь от своего документа. — Средство для нарушения координации? — непонятливо повторяю я, в конец ничего не понимаю.- Что за странное лекарство? — Ну, оно не для этого, кончено же, мы просто называем так «Коитил» между нами, врачами, — усмехается Гастон, подсаживаясь ближе ко мне. Видимо, понял, что я не отцеплюсь, пока не узнаю.- Оно вообще-то для нервов и мышц. Прсото, знаешь, когда человек очень долго пребывает в напряженном состоянии, у него может развиться болезнь мышц, суставов или даже нервной системы. Это все довольно опасно, потому что нервная система влияет на весь организм, ты должен об этом знать. Таким людям прописывают «Коитил», такое лекарство, когда его вкалываешь, расслабляет организм, дает ему отдохнуть… — Это как капли для глаз, понимаешь. Капаешь на ночь, зрачки расширяются, глаза отдыхают, элементарно, — поясняет мама, выглядывая из-за плеча Гастона. Тот щелкает пальцами. — Вот, верно, — говорит он, улыбаясь, — это средство помогает организму набрать часы отдыха, все внезапно расслабляется, и чувствуешь себя лучше. — А почему его называют «средством для нарушении я координации»? — спрашиваю я, все еще не понимая. — Да от него, как от наркоты, уносит, — слышу я холодный смешок мамы и сам ухмыляюсь, глядя на Гастона. — Не слушай свою мать, она не пробовала это лекарство ни разу, а вот я пробовал, — говорит он, ставя чашку на свою ногу.- Просто одним из побочных действий «Коитила» является нарушение координации, потому что все рефлексы ослабевают. То есть ты продолжаешь жить, как обычно, но твой мозг работает в немного другом режиме, отчего действия становятся замедленными, потому что на их осознание уходит больше времени. Равновесие, память, осознание себя в пространстве, речь, способность быстро мыслить — все это нарушается, поэтому это средство используется только ночью. — Я в первый раз о таком слышу, — признаюсь я, отведя глаза от Гастона и поправив рукой свои волосы. Я замечаю взгляд, который скользнул по моему лицу, и меня это как ни странно не бесит. Он не смотрит на меня как на урода или калеку. Прям как Милли.- То есть вы прописываете его Милли, потому что его организму необходимо такое средство, чтобы расслабляться, да? — Именно, Карсон. — Теперь понятно, почему я часто вижу его таким… странным, он всегда в таком состоянии, будто только проснулся, — доходит до меня, и я щелкаю пальцами, тут же рисуя в мозгах образ Милли. — Да, это вполне может быть из-за «Коитила», — подтверждает мои догадки Гастон, кивая и снова отпивая из чашки. — А ты не пробовал узнать у него, для чего ему это? — спросила мама, оторвавшись наконец от своей работы.- Ну, у этого Милли. Или у Лапушки, он же должен быть в курсе, не думаю, что он тебе не скажет. — Да я просто только сегодня узнал, что он приходит сюда… даже не представляю, может, у него и правда проблемы с организмом? Лапушка говорил, что он, как закончил школу, работал на разных работах в ночь… Может, это от больших нагрузок? — предполагаю я, выгибая бровь. — Все может быть, причины могут быть разными: от больших нагрузок до испорченных нервов, — поморщившись, выдает Гастон.- Мне не докладывали, все что есть — это направление его врача из Тассона, так что… мое дело — выписать лекарство. Я медленно прокручиваюсь в мамином кресле в сторону окна и гляжу в него, на парковку, где стоит мамина машина и где только недавно стояла машина Милли. В принципе, я узнал, что хотел. Связал ли я что-то с самим образом Милли, оставленным после него у меня в голове? Нет, но разве это важно? У всех есть свои секреты и какие-то личные заезды. Болезни тоже бывают личными. Неудивительно, что я не наблюдал ничего такого за Милли, он мог просто скрывать. Они вообще оба, Милли и Лапушка, кажутся мне какими-то скрытными до боли. И если раньше мне было плевать, то теперь я полез узнавать что-то насчет Милли, причем настойчиво. И теперь я понял почему. Я просто пытаюсь отвести свое внимание от Лапушки, потому что насчет него я вообще ничего узнать не могу. А меня внезапно стало слишком интересовать его прошлое, вокруг которого столько тайн. И я не могу выведать правду ни у него, ни у кого-либо еще. Его же никто здесь не знает. Никто, кроме… — Карсон, ты ведь никуда не спешишь, да? — уточняет у меня мама, а я продолжаю смотреть в окно, кусая губы.- Мне нужно документы занести кое-куда. — Без проблем, — говорю я только тогда, когда мама уже вышла из кабинета, цокая своими каблуками. А я беру телефон и быстро набираю номер Чарли, молясь, чтобы она не оставила его дома, уйдя тусоваться.