MadArance

*Милли* В этой комнате всегда горел этот розово-сиреневый свет, который совсем мне не мешал. Он горел и днем, и ночью, я даже мог спать вместе с ним, и я спал, чаще всего забывая выключать лампу. И когда я просыпался, шторы были задернуты, а этот розовый и сладкий свет горел, мне все казалось, что это вовсе не утро, а еще ночь, или… или я вовсе не засыпал, а просто прикрыл глаза на минуту. Вчера Карсон спросил у меня, какой у меня любимый цвет. Да, он был пьяным и спрашивал просто какую-то бессмыслицу, но я так и не ответил ему тогда. Почему? Потому что у меня нет любимого цвета. Потому что я не думаю о таких вещах, ведь это все мелочи жизни, мне плевать, какого цвета будут мои волосы или эта рубашка, что сейчас была на мне. Она довольно измялась с ночи, но меня и это не волновало. Анкель, наверное, думает, что я сплю, но я не спал уже часа два или больше, просто лежа в постели и глядя в потолок. Мы договорились еще вчера встретиться с Шарлоттой сегодня в полдень, но, я думаю, она сейчас поедет в больницу к Карсону и ей будет не до меня. Знал ли я, что Карсон был болен? Да, я заметил это еще вчера, когда после тех поцелуев он просто обмяк в моих руках, что-то невнятно бормоча и отключаясь. Но я и сам был не в том состоянии, чтобы понимать, что ему плохо и нужно вызвать скорую или еще что-то, но сделать для него. Наверное, поэтому, я все это оставил на Анкеля, когда до меня дошло наконец, что он все это время был дома. На самом деле, я и не думал, что он мог об этом узнать. Тем более, целуя тогда Карсона, я вовсе не думал о том, что Анкель в этот самый момент мог что-то слышать. На самом деле, делая это, я вообще ни о чем не думал. Я просто сделал это, потому что мне этого хотелось на тот момент. Хотел ли я кое-что проверить? Да. Назло Анкелю? Возможно, ведь такие вещи — одни из немногих, которые я могу делать ему назло. Но это все — мелочи, и я узнал, что хотел, поэтому лично я не вижу в этом такой проблемы или реального повода думать обо всем этом целое утро. Если бы я действительно желал ему зла, я бы сделала что-то помасштабнее, тем более, что я могу это сделать. Тем более, что я как раз тот, кто может сделать ему что-то просто самое хреновое из всего, что ему могли вообще сделать. Я мог бы разрушить всю его жизнь, не прилагая никаких усилий. Но я не сделаю этого, потому что, пускай он и бесит меня временами, я не желаю ему зла. Ведь он мой брат. Я прикурил сигарету и, глубоко затянувшись, прикрыл глаза, садясь на стол и поворачивая голову к окну, которое я видел через маленькую щелочку, что образовалась от не полностью задвинутых штор. Мда, Коллинз Хилл. Ну и занесло же нас сюда, именно сюда. Здесь все было совсем не так, как в вечно солнечном, большом и шумном Тассоне. Я не любил этот шум, вечное солнце и пафос, чем пах этот город, но я мог бы прожить там всю жизнь. Как и здесь. Мне плевать, на самом деле, где жить, город не имеет значения. Меня просто немного удивляет то, что мы приехали именно сюда и именно здесь оказался Карсон, который… как-то не случайно появился в его жизни. Точнее, в нашей жизни, я бы даже так сказал. Карсон, наверное, сам того не знает и не замечает, но с каждым днем я узнаю его все больше, и мне нравится то, что я о нем узнаю. Дальше можно было даже не узнавать, я так считаю. Он не такой, как все те, кого Анкель знал до этого. В нем нет этого человеческого дерьма, запахом которого я травился раньше каждый день. Парень явно знает себе цену, но при этом убежденно считает себя некрасивым. Перестал бы он чуточку загоняться на эту тему, и эти шрамы перестали бы быть его проблемой. Мне иногда даже становится смешно, глядя на него, ведь его очень волнуют все эти шрамы на его лице, он так старается их скрыть и так ненавидит чужую реакцию на них, но ведь они вовсе не мешают ему жить. Эта половина лица не мешает ему ловить кайф от жизни, шрамы не мешают ему делать то, что он хочет, не мешают даже целоваться. И не мешают другим людям целовать его, я знаю, я вчера в этом убедился. Мне было плевать на его шрамы, как и Анкелю. Его лицо не стало бы лучше или хуже без них. Он может сколько угодно говорить, что он урод, но он встречается с ним, значит, он считает, что вполне достоин его. А его любят все. До поры до времени, но протаскивается по нему каждый. Не знаю, то ли жизнь так с самого начала потрепала Карсона, что сейчас он был самым обычным и простым, чем выделялся на фоне тех, кто обычным быть не хотел, то ли… хотя Анкеля жизнь треплет постоянно, но я вижу, как он ненавидит себя с каждым днем все больше за то, что не может измениться. И ему стыдно встречаться с Карсоном, но он все равно встречается, потому что… черт возьми, да я вижу, что это будет самым большим провалом — упустить Фокса. Но он все равно упустит. Я опускаю взгляд и смотрю на свою машину, по которой быстро тарабанил дождь, и стряхиваю пепел… куда-нибудь, под рукой не оказалось пепельницы. Да, на самом деле, каждое мое утро теперь начиналось одинаково. А именно с того, что я открывал глаза и напоминал себе о том, кто я и кто тот, с кем я здесь живу. Он — Анкель Леманн. А я — Милли Леманн, его брат и единственный, кто будет с ним всегда. Бросить его для меня — пятиминутное дело, но разве я могу? Ведь, кроме меня, ему никогда и никто не поможет так, как помогу я. Никто не знает его так, как знаю я. Никто не был такой частью его жизни, какой был я. И я ощущаю разницу между собой и Карсоном. Она заключается в том, что я просто не могу его кинуть, потому что он мой брат, а у Карсона всегда есть выбор, как у любого человека. У меня же его нет. Ах, да, нет, он есть, просто я давно его сделал. Я могу не поддерживать его, могу осуждать, могу ненавидеть, но я с ним. Просто потому что иначе не могу. Да, его многие считают истеричкой, неуравновешенным и просто психом, стараясь такими мыслями задеть и опустить посильнее, но это даже хорошо, что они так думают, потому что я вижу, что он абсолютно нормальный, поэтому передо мной за все свои поступки у него нет оправдания. И все это часто… не знаю, утомляет (?) меня. Раньше, в любом случае, все было не так. А теперь мне приходится каждое утро просыпаться с этой мыслью, постоянно напоминая себе о том, кто я и кто он, и я не встану с постели, пока не вспомню об этом слишком хорошо. Я знаю его. И я знаю, что он бесится сейчас, что он злится, я даже слышу это по тому, как громко он ходит по дому, то ли чтобы я услышал, то ли потому что непроизвольно получается. Но мне плевать. Он обожает злиться на меня, потому что я у него как личный сорт ненависти, которую в любой момент можно выплеснуть, заранее зная, что ничего не изменится, потому что я делаю то же самое. Только я могу его так взбесить, я точно знаю. И даже слышу это. Но я сейчас просто хочу докурить сигарету и… — Так ты не спал, — с претензией раздается его голос, и я ловлю губами сигарету, рукой зарываясь в волосах с намерением расчесать их, но все выходит не так, как я планировал, и в итоге я просто запутываюсь в них. — А ты такой заботливый, не хотел будить меня? — спокойно, своим мертвым, как он сам говорит, голосом говорю я, поворачиваясь к двери. Он стоит на пороге моей комнаты, махая быстро рукой у своего лица, видимо, чтобы запах дыма быстрее рассеялся. Я смотрю на его очки, которые за все это время успел возненавидеть, и меня пробирает от одного взгляда на них. Ненавижу их на нем. — Я ненавижу тебя, — проникновенно говорит он, заходя стремительным шагом в комнату, бережно ступая на все препятствия на полу. Надо же, наши мысли идут практически в одном направлении с утра. — Серьезно? — усмехаюсь безразлично я, зажимая сигарету губами и упираясь руками в стол.- И что я сделал? Его это приводит в ступор. Хотя нет. Не-ет, это не ступор, он разозлен. Возмущен, я бы сказал. Да, он просто в бешенстве, и я довожу его с каждой секундой все больше. Отлично, утро и так было безнадежно испорчено, лишняя сора ничего не изменит, но я ее просто не хочу, потому что это бессмыслица, потому что мне уже не интересно ругаться с ним, тем более из-за такого. — Да ты охренел, блин, Милли?! — повысив голос, возмущается он, сделав ко мне еще шаг и наклоняясь в мою сторону корпусом тела.- Ты целовался прошлой ночью с моим, блин, парнем, потому что ты опять набухался в жопу просто! — я закатываю глаза, снова продолжая пялиться на его очки, имея сейчас только одно желание — снять их с него и разломать на несколько частей, доломав их еще и ногами, раз уж на то пошло. Причем не просто снять их с него, я бы их сорвал. Силой. Чтобы он пошатнулся от неожиданности и отпрянул от меня, чтобы его голова мотнулась, а сам он заткнулся, не зная что сказать. Это все, чего я сейчас хотел. Я просто ненавидел его слепоту. — Разве произошло что-то ужасно страшное, я не пойму? Тебе эти поцелуи жизнь сломали, что ли? — спрашиваю я, перехватывая мешающую сигарету и выдыхая белый дым ему в лицо на самом деле не специально, просто так получилось. — Как ты меня раздражаешь! Почему ты вечно хочешь сделать мне похуже, побольнее, поунизительнее! Почему ты каждый раз стараешься все испортить? — взвыл Анкель таким голосом, что я даже поморщился, прикрыв глаза. Когда он выходил из себя, мне хотелось кого-нибудь убить, чтобы не сдохнуть самому от этих визгов.- Ты привез, черт возьми, моего парня к нам домой и стал зажимать его прямо при мне, причем ты был в курсе, что он не станет сопротивляться, потому что он был таким же бухим, как и ты! — Боже, ну поцеловал я его один раз, ну и что? — вздыхаю я, вставая на ноги и опираясь поясницей о стол, глядя на то, как он возмущенно подавился воздухом, кашлянув и поморщившись, шумно переводя дыхание.- Твоя жизнь от этого не стала хуже. И жизнь Карсона, похоже, тоже. Это так… своеобразная разгрузка. — Придурок! Какая, нахрен, разгрузка?! Это мой парень, черт возьми, он МОЙ, ты не имел права так поступать! — Он не твоя собственность, раз уж на то пошло, — говорю я, затягиваясь, замечая на его лице это очень странное и раздраженное выражение. Его раздражало то, что он не может вывести меня из себя, и то, что я так спокоен и безразличен ко всем этим его проблемам. Но это правда. Он считал, что это большая проблема, а я так не считал. И сейчас я говорил это не потому, что хотел его обидеть или разозлить, просто я действительно так считал. Он не его собственность, и никто на него никаких прав вообще не имеет. Но он, как всегда, все понимал по-своему. — Если бы он не был пьяным и не способным на ногах нормально стоять, он бы в жизни с тобой целоваться не стал! — сказал мне Анкель, пока я разглядывал трещину на стене, такую неровную, но глубокую, которая шла из-за шкафа чуть вправо к потолку. Она всегда там была? — Это… он тебе сказал? — отстраненно спрашиваю я, все еще разглядывая эту трещину, которая еще раз доказывала, насколько вообще стар этот дом. Иногда мне даже кажется, что он просто развалится однажды и мы умрем. Даже отлично, может, так будет и лучше… — Ничего он мне не говорил, я это знаю! Нужен ты ему, блин, у него есть я. А ты, когда пьяный, вообще с ума сходишь и раздражаешь меня еще больше своими выходками. Но это уже переходит все границы! Ты говоришь, что у меня прав на него нет? Ошибаешься, у меня есть право не делить его с тобой, — сказал Анкель таким голосом, чтобы я обязательно обратил на него внимание, если вдруг я на него не смотрел. И я посмотрел на его лицо и на то, как скривились его губы в этой странной ухмылке, которая вовсе ему не шла, потому что была всего лишь защитной реакцией, и это было заметно.- И хватит делать вид, что тебе плевать сейчас на это все. Я чувствую, как тебе нравится то, что ты взбесил меня всем этим. — Анкель, твоя проблема в том, что тебе кажется, что ты можешь так легко распоряжаться людьми. Даже тем же Карсоном. И именно вот это ошибочно. И в том, что ты там себе думаешь, точно не я виноват, — говорю я ему, еще раз затягиваясь.- И да, я не понимаю, почему ты так завелся, ведь ты всегда говоришь, как тебе плевать на меня… — Заткни-ись, — мученически протянул он, подняв руку с немного подрагивающими пальцами. Я знал, как его бесили эти мои слова и когда я ему об этом напоминал. А бесили они его потому, что ему было стыдно. Он никогда в этом не признавался, но я знаю его слишком хорошо, чтобы этого не заметить. — А если тебе так плевать на меня, то почему тебе не плевать на то, что я делаю? Я не знал, что ты был дома. Я и не рассчитывал, что ты услышишь. Подло? Да, но не тебе меня в подлости обвинять, я и сам в курсе, и мне все равно. И с какой стати тебя вообще так задели эти поцелуи? Он тебя после них не броси и не предложил мне сбежать с ним в Шотландию. По-моему, он даже сам вчера не понял, что это было… — Я бы не злился так, если бы это были всего лишь поцелуи или всего лишь помутнение рассудка, — сказал Лапушка, не удержавшись от того, чтобы не подойти ко мне почти вплотную. Я даже почувствовал его запах. От него всегда пахло какими-то сладкими ягодами.- Но нет, я же прекрасно знаю, что ты хотел этим сделать, Милли. И меня раздражает то, что ты думаешь, что можешь так легко мне все портить. Ты просто хотел что-то показать мне, то, что я его не заслуживаю, да? — спросил он уже тише, и я понял почему. Его голос дрогнул, я это четко услышал, он, наверное, надеялся, что нет. И я продолжал смотреть на его лицо. Такое непривычное мне с этими синяками и ссадинами. Эта драка с Бэйлисом до сих пор не выходила у меня из головы, и ему бы лучше об этом позаботиться, а не расстраиваться и не злиться так на меня, хотя я ведь этого и добивался.- «Забудь о Лапушке, Карсон». Да как ты вообще посмел такое ему сказать? И это уже не первый раз, когда ты пытаешься сделать что-то такое. И я ненавижу тебя за это. Забудь вообще об этом хотя бы в этот раз, у тебя есть Шарлотта, вообще, если ты не заметил. — Да, я знаю, — сказал я, поморщившись оттого, что он перешел на крик, — и я ее люблю. — Да, но ошиваешься по ночам ты с МОИМ парнем, — забыв сделать вдох для этой фразы громко сказал Анкель, чуть не задохнувшись на последнем слове.- У меня впервые, блин, все настолько круто и зашибенно и именно с Карсоном, и тебе нужно, как всегда, встрять между нами и все испортить! Когда ты перестанешь уже это делать, меня задолбали эти твои выходки, — на одном дыхании громким голосом оповестил меня Анкель, вытягивая шею, чтобы визуально, видимо, казаться со мной одним ростом. Он вечно так делал, когда ругался со мной. Я слышу, как он переводит дыхание, и смотрю на его грудь, которая быстро поднимается и опускается, обтянутая красной кофтой на замке. Моей, вообще-то. Мне, вообще, кажется, что его трясет. Прямо-таки колотит, ему бы сейчас труп распотрошить какой-нибудь в самый раз просто. У меня чувство, будто он сейчас зарыдает, кинувшись на меня с кулаками, пытаясь отчаянно отвоевать у меня Карсона, которого я даже не думал уводить или завоевывать силой. Зачем впадать в такие крайности, Анкель? — Он мой, понятно? И он любит меня, я в этом уверен! А ты, как всегда, все портишь… Я очень внимательно посмотрел на Анкеля. Наверное, внимательнее, чем сейчас, я еще никогда на него не смотрел. Нет, вру. По факту, смотрел, но сейчас мне кажется, что нет. Он действительно верил в любовь? В саму любовь, которая существует, которая сильная и навсегда? Я знал, что-то, что у него к Карсону — это что-то необычное, чего раньше никогда не было, но странно было услышать от него про любовь. Он что-то так старался мне доказать, хотя этого совершенно не требовалось, что мне даже становилось смешно временами. Например, сейчас. Я услышал свой собственный смешок, который на секунду вогнал его в ступор, он даже растерялся в первые секунды, а потом, как мне показалось, разозлился еще больше. — Да любит он тебя, любит, — устало говорю я, затушив сигарету о стол, — он мне это раз десять сказал, пока мы сосались. Я и не знал, что эта фраза прозвучит так… иронично. Даже удивился. А он это прекрасно заметил, и это просто вывело его из себя, судя по этому странному рыку, который он издал, замахиваясь на меня одной рукой. Я не ожидал, что он действительно захочет меня ударить, потому что у нас давно не было чего-то вроде уничтожения друг друга. Но это его действие все же заставило меня в прямом смысле напрячься, оторвавшись поясницей от стола и поймав его руку за запястье буквально в нескольких сантиметрах от моего лица. Удар, несмотря на всю внешнюю хрупкость Анкеля, был у него весьма сильным, и драться он умел, причем делал он это как-то помешено, поэтому его рука в моей руке задрожала, он и не пытался ее расслабить, стараясь приблизить ее к моему лицу. Я только хотел ему сказать о том, чтобы он успокоился, но потом я понял, что сейчас это было бесполезно, да и он прервал меня, замахнувшись и второй рукой, которую я тоже быстро поймал, хотя это оказалось сложнее, ибо он сделал это очень быстро. Похоже, я слишком хорошее его знаю, раз поднял руку еще до того, как он попытался ударить меня по лицу. Он попытался вырвать у меня из рук свои руки, сжимая их в кулак и дергая на себя, и я только сильнее их стиснул, глядя на эти его попытки и постепенно выходя из себя, потому что меня бесило такое его поведение. — Отпусти, придурок! Синяки же останутся, черт возьми! — взвыл он, еще раз дернув на себя свои руки, и мне захотелось его и правда отпустить, чтобы дать ему пощечину. — Ты мне лицо разбить хотел, вообще. — Ты это заслужил! — Я бы сказал, чего заслужил ты…- негромко говорю я, примерно зная, что будет дальше. Анкель нагибается вперед в еще одной попытке вырвать свои руки, а потом вдруг разгибается и ударяет меня коленом в живот, я аж воздухом подавился от этой боли. Твою мать, ненавижу его. Я от боли рефлекторно только сильнее сжимаю руками его запястья, и он как-то отчаянно застонал, задохнувшись. Отлично, я сделал ему больно, а теперь пусть перебесится, иначе я ему реально эти руки сломаю вместе с ногами, которыми он старался ударить меня по ребрам, в живот и в пах. Не знаю почему, но мне иногда дико доставляет то, как он злится. Да, он меня бесит в такие моменты своим поведением, но одновременно и доставляет, потому что, когда Анкель выходит из себя и бесится, то у него это получается так эмоционально и отчаянно, что ему становится глубоко наплевать на то, что он делает, он просто делает это и все, а потом думает о последствиях. Он кричит и размахивает кулаками, не скрывая своих эмоций, и сейчас, когда я частично его ограничивал в действиях, он бесился еще больше, вырывался, отчего его дыхание сбивалось и становилось громким и сорванным. Мне это нравилось, потому что он меня заражал своим состоянием. Мне кажется, что это ненормально, вообще. Последний удар коленом в бок был каким-то слишком больным, а боль меня в прицепи бесит, надо зажать его, чтобы перебесился, черт возьми, иначе я сам его убью. Я крепче сжимаю его запястья и встряхиваю его хорошенько, отчего он даже запнулся в ногах, выругавшись. Он растопыривает пальцы и совсем внезапно, очень резко царапает меня ногтями по щеке, все же дотянувшись до нее. Теперь матерюсь уже я, притягивая его к себе ближе, так близко, чтобы он соприкоснулся телом с моим, чтобы у него не было возможности поднять ногу и тем более ударить ею. А чтобы он не отошел, я завожу одну ногу за него, поставив прямо сзади Анкеля, прижимаясь внутренней стороной бедра к его правой ноге. Это обездвиживает его еще больше, он оказывается в своеобразной ловушке и пытается от меня отодвинуться, по-прежнему делая резкие толчки локтями мне в грудь и иногда снова дотягиваясь пальцами до моего лица. Мне становится трудно удержать его руки. Я смотрю в его очки, сквозь которые я все-таки вижу его глаза, и внутри у меня снова все натягивается струной, которая может порваться от напряжения в любой момент. И я прижимаю его руки к своей груди, а сам соприкасаюсь плечами с его, резко дернув его на себя. Он замирает, перестав брыкаться на мгновение, когда я прижимаясь щекой к его щеке, чувствуя, как его волосы щекочут мне нос. — Я никогда не перестану это делать, но я никогда и не позволю другим делать что-то подобное по отношению к тебе. Знаешь? Знаешь почему? — вполголоса, сквозь зубы спрашиваю я, а он вдруг оживает, пытаясь отпихнуть меня от себя.- Потому что только у меня действительно есть право и причины поступать так с тобой, забыл? Нет, конечно, он не забыл. Он не забыл то, за что ему стыдно до сих пор, не забыл то, как искусственно ненавидел меня раньше, делая мне столько дерьма, сколько он мог вообще сделать. И стыдно ему было потому, что когда мы оба поняли, что у него в жизни есть только я, я не стал делать ничего похожего, я бы никогда и не сделал ему намеренно дерьма, потому что жизнь и так все время отыгрывалась на нем, я бы не стал его добивать. И то, что я сделал с Карсоном прошлой ночью, я сделал это пьяным, почти не соображающим. И то, это не сравнилось бы с тем, что делал он. И он это понимает. Он знает, что это ерунда, и все равно не может себя унять. Я отстранился от него, по-прежнему сдерживая его, хотя эти слова выбили его из колеи на мгновение. И когда он сделал этот маленький шаг назад, которого я и сам не ожидал, он запнулся о мою ногу и потерял равновесие, громко охнув. Я и сам ничего не успел понять, он просто потянул меня вниз, я попытался удержаться на ногах, но только наступил на его ногу и в конце концов сам потерял равновесие, упав вместе с ним на пол. Я рефлекторно зажмурился и почти сразу услышал какой-то глухой звук и стон Анкеля, а когда открыл глаза, понял, что он ударился головой об пол, причем не хило так приложился, судя по тому, как мы упали. — Черт, ты… ты совсем больной, что ли, это же больно, черт возьми! — громко сказал он мне в лицо, а я только сжал губы, внимательно глядя в его лицо, которое он морщил, отворачиваясь и матерясь. — Заткнись уже, а, — прошипел ему я, устав от его голоса и от него вообще. А он ненавидел, когда его затыкали. А я ненавидел, когда люди вели себя как истерички. У нас все было взаимно. Он сжал губы в плотную линию, действительно заткнувшись, но в этот же момент он вывернулся и, вообще не понятно каким образом, ударил меня плечом в челюсть, попытавшись выползти из-под меня. Я-то на секунду приафигел от этого удара, но все равно вернул его на место. Он развел руки, размахивая ими, как не знаю чем, и я снова свел их, прижав их рукой к его груди так сильно, что даже костяшки моих пальцев побелели. Он попытался сделать что-то ногами, сгибая их в колени и отпихивая ими меня от себя, при этом злостно рыча, и я накрыл их своими ногами, прижимая к полу и чувствуя, как он дергается. Скоро он в любом случае выдохнется, и мне не придется еще раз прикладывать его головой об пол, чтобы он перебесился уже. Пользуясь моментом, я поднимаю одну руку и срываю с него очки, откидывая их в сторону, где они ударяются о шкаф с характерным звуком. Надеюсь, они сломались. Давно хотел это сделать. И его это так злит, судя по тому, как он таращит на меня глаза, в которые я смотрю, сжав челюсть и молча выжидая. И эта тишина давила на нас обоих, потому что нам обоим было, что сказать, только вот слова будто закончились. Я оглядываю медленно его черные, как смоль, волосы, которые разметались по полу и которые он не успел привести в порядок после душа, оглядываю его побитое лицо и сдвинутые к переносице брови и снова смотрю в его глаза, которые тот старался скрыть от меня, отворачивая голову в сторону. — Отпусти, у меня все тело уже болит, — говорит он, снова шевеля руками, которые я прижимая за запястья к его груди. Мне кажется, этими словами он имел в виду именно свои руки, потому что я даже чувствовал его пульс ладонью, так сильно я их сжимал.- Я ненавижу тебя, — проникновенно говорит мне он, понимая, что я не собираюсь его отпускать, потому что знаю, что тогда он ударит. — Успокойся, — сказал я, выдохнув ему в лицо. От меня явно несло сигаретами, раз он поморщился.- Не нужно делать из меня своего врага, потому что это не так. У тебя их и так достаточно, и вечно искать повод посраться со мной — это глупо, Анкель. Я знаю, что ты меня ненавидишь, а еще я знаю, что это неправда. Если ты думаешь, что я не заметил того, что Карсон какой-то другой, то ты ошибаешься. Он уж точно не похож на этого долбонутого Дэна, который пытался тебя прикончить. И он уж точно не похож на твоего супер-псевдо-лучшего друга Бэйлиса, которого мне голыми руками пришить хочется. И Шарлотта тем более не похожа на весь этот Тассоновский сброд, иначе я бы не стал с ней встречаться. Я все прекрасно понимаю про Карсона Фокса, так что перестань мне пытаться что-то доказать, я все вижу. И забудь уже про то, что я сделал вчера, я и сам не понял, что это было. Анкель замер на секунду, похоже, прислушавшись к моим словам и переваривая информацию, а я замолчал, переводя дыхание и глядя ему в глаза, которые тот прикрыл, медленно покусывая губы. Пауза повисла между нами долгая, я и не представлял, что там происходило в его голове в эти минуты. И я понял, что я действительно не понимаю, о чем он думает и даже не догадываюсь об этом, именно в тот момент, когда он оторвал голову от пола и, вытянув шею, приблизился к моему лицу, прихватив губами мои губы. Да, иногда я совсем не понимал того, что он делает, и иногда его действия меня серьезно отстраняли от мира или даже встряхивали, как и было тогда, когда произошла вся эта муть с его слепотой. Этому поцелую я удивился не так сильно, как в тот раз, да и выбило меня это из обычного состояния всего на несколько секунд, когда он целовал мои губы, стараясь проникнуть языком мне в рот. Некоторым вещам я и правда перестал удивляться, да и поцелуй этот был каким-то злым, пусть он и старался сделать это как можно спокойнее, что у него хоть чуть-чуть, но получилось, потому что губы у него были очень ласковыми, не такими, как он сам. Я сжал губами его нижнюю губу, почувствовал шершавую рану, которую ему любезно оставил Коди своим кольцом на пальце, и провел по ней языком, отчего он тихо, но горячо выдохнул мне в губы, по-прежнему держа на весу голову. Я открыл глаза, глядя на его дрожащие ресницы, и медленно и не очень сильно прикусил ему эту губу, зная, что она у него болит, просто пусть не забывается, а то он как-то даже увлекся. — А-ау! — вскрикнул тут же он, снова ударяясь головой об пол и слабо прижимая губы друг к другу, шумно переводя дыхание. Рана снова начала кровоточить, и я засмотрелся на кровь, думая, что, возможно, это было и не так слабо, как я хотел это сделать. Анкель же сжал губы в плотную линию, будто бы не позволяя мне на них смотреть, и внезапно оторвал голову от пола снова, а потом… — Какого хрена?! — потом мне захотелось сдохнуть, потому что удар головой о мою переносицу был таким сильным, что перед глазами заплясали звездочки, прямо как и бывает в фильмах или во всяких там мультиках. Твою мать, не могу поверить, что он сделал это. Совсем больной, я действительно в первые секунды глаза то открыть не мог, отпустив наконец его руки, которыми он меня похлопал по плечам, не понятно для чего.- Ты свихнулся? — спрашиваю я, наконец разлепляя глаза и таращась на него, держась рукой за нос, который онемел от боли. — Теперь мы квиты. Я из-за тебя тоже головой ударился, забыл? — фыркнул Анкель, дернув губой. — А до этого что было? — в непонятках спрашиваю я, качая головой и замечая, как он приподнимает уголки рта в какой-то слишком странной улыбке, которой он улыбается всегда только мне. — Считай, что я просто забрал поцелуй с Карсоном обратно, — сказал он, потерев губы друг о друга и слизывая языком кровь. — Остроумно, — усмехаюсь я, упираясь руками в пол и, наконец, поднимаясь на ноги, снова чуть не потеряв равновесие из-за того, что комната кружилась, а ноги не слушались. Тем не менее, я протянул ему руку, коснувшись ею его руки, которой он сразу же сжал мою ладонь.- Окей, квиты, так квиты. Надеюсь, теперь- то ты успокоишься, — говорю я, отходя от него к столу и опираясь о него руками, закрывая глаза в надежде, что это головокружение пройдет, если постоять именно так с закрытыми глазами. — Я надеюсь, что теперь ТЫ успокоишься, — надавив, сказал он, куда-то от меня отходя, — где мои очки, блин? — Да у шкафа, — кидаю ему я, протирая рукой глаза и наконец открывая их, осознав, что стало лучше, только вот боль никуда не делась. Анкель за это время порыскал у шкафа, найдя наконец свои очки, и по его молчанию я понял, что они не сломались, но надел он их на голову, как ободок, убрав волосы с лица. Я поднял голову, посмотрев на свои шторы, и потянулся к ним, раздвигая и пропуская нормальный свет в комнату, который мигом перебил этот розоватый оттенок всей комнаты. На улице по-прежнему шел дождь, точнее, он лил как из ведра, плотной стеной стоя перед глазами. Я не слышал, как хлопнула дверь или скрипнул пол. Значит, Анкель не вышел, так и стоял за моей спиной, не понятно зачем. Меня это напрягало, я думал, что он оставит меня в покое, уйдя к себе, и заговорит со мной только если захочет, чтобы я подбросил его до больницы. Но он остался стоять, причем неподвижно, и я глубоко вздохнул, повернув голову в сторону и увидев его боковым зрением. — Если ты хочешь, чтобы я извинился, то нет, я не стану, — сказал сразу я, поморщившись, а потом и еще раз поморщившись, но теперь уже от боли в носу, от которой слезы на глаза невольно наворачивались. — Да я, вообще-то, сам хотел…- сказал Анкель, пожимая своими острыми плечами.- Приложи чего-нибудь… холодного, — посоветовал мне он с ухмылкой, и я обернулся на него, снисходительно усмехнувшись. Он это услышал и, кажется, успокоился, медленно отходя назад, к выходу из комнаты. — Осторожней, — громко и быстро сказал ему я, когда он чуть не наткнулся на стопку книг, что лежала прямо сзади у него на пути. Он остановился как вкопанный, на мгновение округлив глаза, а потом перешагнул через нее, кивнув. Вот так и было теперь всегда в последнее время. Я просыпался каждое утро, вспоминая о том, что я — Милли Леманн, а этот человек — мой брат, о котором я как-никак все же забочусь, ведь, не считая Шарлотты, у меня в жизни был только он. А потом я привыкаю к этой мысли весь день, стараясь больше ничему не удивляться. *** *Карсон* Была во мне такая особенность… я практически всегда преувеличивал. Серьезно, никогда не мог отделаться от этой тупой привычки принимать все намного серьезнее, чем это есть на самом деле, считать, что все намного хуже, чем есть на самом деле, да и вообще драматизировать я любил. Почему-то это мое преувеличение всегда работало только в одну сторону, преувеличивать веселые и радостные события я не умел. Например, любовь Лапушки я никогда не преувеличивал сам для себя и принимал ее такой, какая она есть, просто наслаждаясь ею и стараясь не выдумывать себе ничего лишнего. Но когда дело касалось драмы со мной в главной роли… После пьянки в Бувалло, когда я проснулся в то утро в гостиной Леманнов, я ныл, наверное, час, что умираю и что мне ужасно плохо, хуже и быть не может. Нет, мне, правда, было очень плохо, меня тошнило и я весь горел из-за температуры, но я вовсе не умирал. Я сам себе это придумал, сам поверил, сам напугался в итоге. И сам потом несколько минут заплетающимся языком извинялся перед матерью, что не послушал ее совета, пока она вызывала скорую и осматривала меня, пытаясь заткнуть. Я устроил там такую драму, что даже врачи испугались, подумав, что у меня какой-то приступ или я неизлечимо болен, подхватив какой-то новый вирус, совсем не исследованный в Англии. Но это была просто простуда. С осложнениями. Я не умирал. И я даже пожалел о том, что все мои слова были впустую, что я выставил себя таким страдальцем, а моя болезнь лечилась, пускай и не быстро, но лечилась. В больнице меня все-таки закрыли, чего я и боялся вообще-то. Просто когда меня привезли в больницу, я отключился, а очнулся уже на койке с капельницей в вене и переодетым в эту ужасную больничную одежду. Врачи сказали, что температура у меня слишком высокая, чтобы быть не под наблюдением, ведь мне в любую секунду может стать хуже. Я не отрицал того, что мне было хреново, по-моему, это было прекрасно видно по моему лицу, но я все равно постарался отпроситься домой, потому что уж лучше я полежу дома, серьезно, чем здесь. Но они меня убедили, попытавшись припугнуть тем, что если мне станет хуже, то это будет слишком опасно для здоровья, и, вообще, Лапушка молодец, вовремя вызвал скорую. Окей, я остался там еще и потому, что просто не могу нормально и адекватно передвигаться, потому что меня вечно тянуло в сон, а потом у меня вообще пропал голос, и это все выглядело достаточно жалко. Хотя я уверен, что-то, что меня оставили, а больнице, заслуга моей матери, которая все эти четыре дня там дежурила и не хотела упускать меня из виду, так как знала, что из дома я уйду и если не в школу, то в Бувалло точно. Или к Лапушке, на чей счет я, кстати, смог успокоиться за эти дни, проведенные в больнице. За это время он пришел в больницу только один раз, и то на предпоследний день, и, когда я спросил его, действительно ли все было в порядке и почему он не навещает меня, такого больного и нуждающегося в нем (ладно, такого я не говорил, но подтекст был именно таким), он ответил, что сейчас у него какие-то заморочки с Милли и он не хотел его дергать, поэтому он приехал с Чарли, которая практически не дала нам поговорить, рассказывая что-то свое. А когда Лапушка встретился с моей мамой, они вышли поговорить, и Фонд поделилась со мной тем, что происходило в школе, ситуация в которой как-то…усугублялась, похоже. Там действительно произошел раскол на тех, кто принял сторону Бэйлиса после той драки, и на тех, кто остался интересоваться Лапушкой. И не то чтобы Лапушка выигрывал, по ее словам. Она сказала, что многие школьные «лидеры», скажем так, поддерживали Бэйлиса и даже стали путаться с ним в одной компании, а Лапушку они как-то сдвинули с пьедестала популярности и повышенного интереса. Бонни, например, до сих помнит тот момент, когда он отказался сесть с ними за один стол, оставшись со мной. По мне, так именно тогда я уже знал, что за этим что-то последует. И этот его поступок вылезал ему сейчас боком, потому что «особое отношение» к Лапушке исчерпало себя, никого больше не интересовала его слепота. По крайней мере, этих лидеров так точно. Я слушал Шарлотту и понимал, что все было как-то не совсем удачно. Я не думал, что у Лапушки могли быть какие-то проблемы с кем-то, кроме Бэйлиса, но если вдруг на него начнут давить, я серьезно почувствую себя виноватым, потому что, уходя, Чарли озвучила мои мысли, сказав, что думает, что все так резко встали на сторону Бэйлиса именно из-за того, что с Лапушкой общаюсь я, а меня ведь не очень любили. Меня вообще не любили, я всех так достал, все от меня устали. Что ж, мне было плевать, серьезно, пусть говорят, что хотят, пока это касается меня. Но они встали против него, и меня это раздражало. Впрочем, наверное, я знал, что так будет. Я мог испортить репутацию любому. Температура спала у меня через четыре дня, и то она все еще была повышена, но до сорока, как в тот раз, было далеко. У меня получилось уговорить их отпустить меня домой, иначе бы я отсюда убежал. И они слишком хорошо меня знали, чтобы не поверить на слово, так что в конечном итоге, убедив мать, что я выпью все таблетки и приму все лекарства, которые должен был принять, к вечеру я все-таки вышел из больницы, посильнее закутываясь в куртку, укрываясь от неприятного и промозглого ветра, что гулял по серой улице. Рядом с больницей никого не было, разве что у самого входа на крыльце стояло несколько курящих врачей. Наверное, снова провели какую-то операцию, они обычно всегда выходили сюда расслабить нервы после них. Зато впереди меня никого не было, ни единой души, даже парковка, что была справа, была практически пуста. Там стояло несколько пустых машин, между которыми гулял ветер, а серое небо сливалось с асфальтом и бетоном, и только по голым палкам-деревьям можно было понять, где была земля, а где небо. Все было… еще унылее, чем раньше, поэтому я так не любил этот период между осенью и зимой. Погода была непонятной, все было скучно и серо, мир терял краски, хотя в Коллинз Хилл, кажется, так было всегда. И сейчас, когда я четыре дня провалялся в изоляции от этого, мне казалось, что все стало намного хуже, намного скучнее, намного серее. Прямо перед выпиской я позвонил Лапушке рассказать, что сейчас вернусь домой. И потом проболтался насчет того, что мама была здесь без машины, значит, мне придется возвращаться пешком. Сказал я это без намеков вообще, и он сам настоял на том, чтобы забрать меня из больницы вместе с Милли. Я сначала не соглашался, хотя давалось мне это с трудом, потому что, во-первых, я очень хотел увидеть младшего Леманна, а, во-вторых, мотаться по промозглой улице не было никакого желания. Да и мать меня отпустила только при условии, что меня отсюда заберут. Я решил покурить, потому что, а все эти дни нормально выкурить сигарету мне не удалось ни разу, поэтому у меня аж во рту все жгло и пальцы дрожали при одной мысли о сигарете. Машины Леманнов на парковке не было. поэтому я решил подождать их с торца больницы на ее выезде. Там бы и врачи не увидели, побежав рассказывать моей матери. Поэтому я зажал сигарету губами и принялся рыться в карманах в поисках зажигалки, направляясь вдоль здания больницы к ее торцу. Из-за болезни я пропустил школу, и еще пропущу ее до конца недели, хотя мне разрешили сидеть дома столько, сколько потребуется. Но я не хотел. Из-за Лапушки, похоже. Не хотелось кидать его в школе, хотя там была Шарлотта, а еще и Кларк Беннет, который, по ее словам, до сих пор с ним общается, причем при всех, чтобы к нему точно не посмел кто-то полезть, ведь он был в курсе того, что происходило у «малолеток». Надо же, у Беннета есть мозги, и он не повелся на всю эту псевдопопулярность Коди и на его рассказы о том, какой Лапушка ненормальный. А таких рассказов стало больше, опять же, по словам Шарлотты. Это раздражало. Вообще, Коди весь раздражал. И тем, что он связан с его прошлым, о котором я мало что знаю, и тем, что он выводит Лапушку из себя, заставляя чувствовать себя не комфортно из-за его приезда, и тем, что он наблюдал за нами, слово за фильмом, который было не то чтобы неинтересно смотреть, просто ты будто знаешь уже заранее, чем все кончится. Именно таким был его взгляд и отношение к нам. Раздражало то, что он давил на предсказуемость и пытался запутать меня своими рассказами. Он вообще был очень странным, и я не понимаю, как он мог быть лучшим другом Лапушки в свое время. В голове не укладывалось. Я обогнул наконец больницу и остановился у поручней, достав зажигалку, и, закрывая ее от ветра второй рукой, все пытался прикурить, только она бесполезно щелкала, а огонь выходить все никак не хотел. — Смотрю, тебе лучше, — услышал я совсем рядом с собой этот спокойный и уже хорошо знакомый мне голос. Оборачиваюсь и вижу прислоняющегося к поручням Гастона, на котором было накинуто пальто поверх белоснежно белого халата. Он сжал пальцами сигарету и отстранил ее ото рта, выдохнув густой и белый дым и доставая из кармана пальто зажигалку. Он протянул руку вместе с ней ко мне, чуть дернув бровями, и я все-таки подошел к нему, чтобы прикурить, хотя сначала и насторожился, увидев его здесь. — Да, мне лучше. Фигня была, впрочем, ничего серьезного, — отмахнулся я, забравшись на поручень и сев на него, сжав губами сигарету и засунув руки в карманы. Я даже прикрыл от наслаждения глаза, как давно, казалось, я не курил и не расслаблялся именно так. Организм скучал по никотину, и я все больше убеждался, что ошибался, думая, что легко могу бросить курить в любое время. — Температура под сорок — это тебе не фигня, Карсон, — усмехается Гастон, проводя рукой по своим волосам. я даже повернулся на него, чтобы увидеть эту его ухмылку, которая повисла на его лице в этот момент. Это был совершенно необычный врач, отвечаю, потому что ТАКИХ врачей с ТАКИМИ ухмылками я еще никогда не видел. — Я тоже так думал четыре дня назад, умирая на этой койке и прося принести мне воды. Но, когда приступ драматизма прошел, я понял, что и с такой температурой продолжаю жить, конечности у меня не отнимаются, и вообще это просто простуда с какими-то осложнениями, — сказал я своим хриплым голосом, закатив глаза и выпустив изо рта белый дым, наблюдая за тем, как он рассеивается в воздухе. — Люди и от простуды умирают, — с любезной улыбкой сказал мне Гастон, скрестив ноги и посмотрев куда-то вдаль, — ты запустил свою болезнь, наплевав на себя, и твой организм отыгрался хотя бы тем, что ты два дня был в совсем неадекватном состоянии, и твоя мама брала ночные дежурства, потому что все равно не могла уснуть ночью, переживая за тебя, поэтому я удивлен, что ты уже на ногах и выписываешься. — Я всегда очень быстро заболевал и очень быстро выздоравливал, — пожав плечами, ответил я, посмотрев на красивый профиль Гастона, у которого был такой острый нос, что это реально напрягало.- А мама своим волнением меня вообще убивает. Нашла из-за чего волноваться. Я надеюсь, вы ее утешили? — с явной иронией в голосе съязвил я, надеясь вообще непонятно на что. На то, что он поддержит эту иронию, попытавшись спорить со мной? Или чего я этим добивался, вообще? Просто тот факт, что у этого человека, вероятно, был роман с моей матерью, не давал мне нормально с ним разговаривать, мне постоянно хотелось проверить его на вшивость и адекватность, и я старательно пытался придумать, чем именно. — Да, я успокоил ее, сказав, что тобой занимаются хорошие врачи, и, вообще, здесь были случаи похуже, — сказал Гастон с легкой улыбкой, стряхнув пепел на асфальт. Я как-то даже помрачнел от этого ответа, — но она все равно твоя мать, и она всегда будет волноваться. А ты говори шепотом, если хочешь, я слышу, как тебе трудно говорить, тем более иронизируя. — Спасибо, что разрешили, — усмехнулся я, все-таки сказав это тише, чем до этого. Снова поднялся ветер, забираясь в каждую щель моей куртки, отчего я даже сжался, вздрогнув и желая скорее запрыгнуть в машину, чтобы отогреться. Ветер поднял и волосы, которые всегда прикрывали половину лица, и я почувствовал себя каким-то голым, увидев боковым зрением, что Гастон на меня смотрит. Я поправил руками волосы, снова опустив их на лицо, да еще гуще, чем было до этого, чтоб уж наверняка.- Если вы хотите что-то сказать, то лучше говорите, — сказал я неврологу, подняв голову и посмотрев на парковку. — Да нет, прости, меня просто заинтересовали твои шрамы. — Надо же, они еще могут кого-то заинтересовывать, а не только вызывать ужас и желание обойти меня стороной, — усмехнулся я, ожидая услышать что угодно, только не это, а Гастон только посмеялся коротко и покачал головой, как если бы я сказал что-то очень забавное. — Да ладно, они не такие ужасные, — сказал Гастон вполне искренне, если мне не показалось.- Ты не против?..- он повернулся ко мне всем телом, заинтересованно глядя на мое лицо, и я сразу понял, о чем он говорил. Я не был против. Когда у меня спрашивали на это разрешение, меня это вообще в ступор вгоняло, если честно. Несколько лет назад, когда я был в классе пятом-восьмом меня, напротив, ловили в коридорах школы и насильно убирали волосы с лица, лишь бы посмотреть на шрамы. И каждый раз это было какой-то маленькой истерикой и потрясением, от которого я отходил очень долго. Поэтому меня так удивляло адекватное поведение. Я перемнулся с ноги на ногу и отстранил от лица сигарету, опустив руку, а второй рукой сам поднял волосы с одной воловины лица, уставившись на Гастона еще и вторым глазом. Его взгляд был совсем не как взгляд Милли. Тот всегда смотрел на меня как-то безразлично, не придавая никакого значения шрамам. А вот Гастон смотрел довольно откровенно и заинтересованно, именно разглядывая меня. — Ну вот, я был прав, — сказал он, сделав шаг назад и затянувшись, — ничего ужасного не вижу, это всего лишь шрам. Он, наоборот, как твоя личная изюминка, что ли. Особенность. — Изюминка… да тут целая горсть винограда, я бы сказал, — усмехаюсь я, качая головой. — Ну, лично я не вижу в этом ничего уродливого. Меня, напротив, привлекают такие вещи, знаешь. — Да вы вообще странный, — честно признаюсь я, не сумев сдержать смешка, заметив улыбку и на его губах. Он пожимает плечами, будто соглашаясь, а я еще раз с удовольствием затягиваюсь, задержав дым в легких. причем, во время этого я чувствую на себе взгляд Гастона, а потом слышу его тихую усмешку. — А Гретта знает, что ты куришь? — спрашивает он, снова прислоняясь поясницей к поручню.- Спрашиваю чисто из интереса. — Знает, — пожав плечами, небрежно кинул я, выдохнув горький дым. — Ну я так и понял. — Откуда вы знали? — Просто за все это время я очень хорошо узнал твою мать. А теперь я общаюсь с тобой, и мне кажется, что я и тебя уже знаю и по ее рассказам и по тому, что вы очень похожи, — не спеша проговорил Гастон, будто бы ему совершенно не нужно было идти и работать.- Я знаю, что вы не можете чего-то друг другу запретить. В смысле, она может насильно оставить тебя в больнице, а ты можешь ночью сбежать из дому, но именно запретить что-то делать или говорить вы друг другу не можете. Поэтому, я думаю, тебя не очень волнует то, что она знает, что ты куришь. Ее задача — предупредить тебя о пагубном влиянии, а что ты там выберешь — это уже вое дело, ты же большой мальчик. Тем более, что и она курит. — Вы уверены что всегда хотели стать неврологом? Мне кажется, в вас умер психолог, — хмыкаю я, затушив сигарету о железный поручень, — моя мама любит психологию. Так вот, о чем вы с ней постоянно разговариваете. — У нас с Греттой и без того много тем для разговора, — говорил Гастон, ухмыляясь, будто бы это бы большой секрет, — нам не важно, о чем разговаривать. Важен сам факт. Я внимательно на него посмотрел, уже не особо беспокоясь о том, что ветер поднимал мои волосы и обнажал лицо. Дженест мечтательно уставился куда-то вдаль, повесив на лицо какое-то умиротворенное выражение, какого раньше я у него не видел. И меня это слишком задело, чтобы я просто промолчал или сменил тему. — Так вам правда нравится моя мама? — спрашиваю я, почувствовав. Что мне как-то неловко было вообще об этом спрашивать, но я должен был знать. — Да, мне она нравится, — откровенно ответил Гастон, улыбнувшись. — И вы ей тоже нравитесь? — Я так думаю, прямо она мне не говорила, — со смешком протянул он, запахивая пальто и глядя на меня. Он уже давно выкурил свою сигарету и мог давно уйти в больницу, продолжать работать, но он стоял здесь, на холоде, и разговаривал со мной. — То есть вы не встречаетесь? — как-то странно прозвучало. Взрослые люди и «встречаться» вместе для меня как-то странно звучит, да. Не в кино же они ходят по выходным, ей богу. — Мы вместе, я считаю. По крайне мере, она дала мне понять, что вполне не против моего присутствия в ее жизни. Надеюсь, ты тоже не против моего присутствия в вашей жизни? — спросил он таким тоном, будто он уже услышал мой ответ и просто переспрашивал, чтобы убедиться. — Это не мое дело, с кем встречается моя мама, — пожав плечами, ответил я, — если ей с вами хорошо, это круто. — Но это касается в какой-то степени и тебя, я считаю. — Вы про то, что, возможно, скоро будете жить с нами и мы будем одной семьей? — усмехнулся я, не особо в это веря. Еще один мужчина в доме? Да ну. Даже странно думать об этом. — Я не знаю, насколько скоро, но если так случится…- он не закончил, чуть приподняв брови и плечи, как-то по-особенному обаятельно мне ухмыльнувшись. И тут мне в голову приходит гениальная идея. — Тогда вы должны знать кое-что, — говорю я, делая короткую паузу, — просто, если вы хотите быть частью нашей семьи, вы же должны принимать меня, да? Так вот, вы должны знать, что я гей. Я еще так эффектно улыбнулся в конце, что уверен, от меня отошел бы любой человек, только не этот странный врач, который метил на роль моего отчима. Он только как-то расслабленно на меня посмотрел, пару раз моргнув. Будто вообще не понял, о чем я ему только что сказал и что я имел в виду. — Гей? — Самы й настоящий, — усмехнулся я, непонятно откуда набравшись смелости совершать каминг ауты. — Ты это недавно понял? — вдруг спросил Гастон, чуть выгнув одну бровь.- Просто Гретта рассказывала про Чарли, с которой у тебя, вроде как, были отношения… в твоем возрасте свойственно сомневаться. — Я понял, что я гей, когда я влюбился в парня, все намного проще, — легко сказал я, пожав плечами и засунув руки в карманы куртки. Гастона, вроде, и удивили эти слова, а вроде и нет. Он только кивнул и задумчиво посмотрел мне в глаза, выдержав паузу. — У меня брат — гей. Так что все в порядке, мне не важно, какой ты ориентации, тебя в моих глазах это не изменило, — сказал Гастон, дернув бровями и снова улыбнувшись. Нет, я видел, что он вполне адекватный и нормальный… но это меня просто убило, потому что… он был идеальным? Для моей матери, я имею в виду. По крайней мере, он был не таким, как мой отец, и я это сразу понял. А то, что я сказал сейчас… да понятия не имею, зачем я это вообще сказал. — Ох, вот как, — задумчиво проговорил я, почувствовав себя неловко. — Ты думал, у меня будут проблемы с этим? — Кто вас знает… — Теперь ты будешь знать, — сказал Гастон, внимательно посмотрев мне в глаза. Мне кажется, он понял, что он единственный, кому я это сказал вот так вот сам. Совсем незнакомый мне человек узнал это раньше моей матери или Наны. Зашибись.- Так ты сейчас в отношениях? — легко спросил он, будто мы говорили на совсем обыденные темы или просто узнавали, как у друг друга дела. — Да, уже два с половиной месяца, — говорю я, в каком-то шоке понимая, что я встречался с Лапушкой так долго… точнее, дня нас это пролетело очень быстро, я даже не успел заметить, как прошли эти два с половиной счастливые месяца моей жизни, но это звучит долго.- Он просто перевелся в наш класс, а потом все как-то само собой вышло. — Это случайно не тот самый парень, который приходил тебя навещать недавно? — Тот самый, — чуть скривив губы, говорю я. Гастон кивает, облизывая губы. — Тоже довольно необычный парень. Вы подходите друг другу, — я посмотрел Гастону в глаза на этих словах, потому что мне никогда никто не говорил, что мы с Лапушкой подходим друг другу. Ведь мне всегда казалось наоборот. Он такой жизнерадостный и милый, а я черствый, с ужасным чувством юмора и постоянно испорченным настроением. Он красивый и потрясающий, а я урод. Он вызывает улыбку, а я жалость и отвращение. А Гастон сказал, что мы друг другу… «подходим». Я даже проникся какой-то особой симпатией к нему. — Вы так считаете? — Да, внешне да, — уверенно сказал он, улыбнувшись.- Он же брат Миллена, да? Тот самый? — я кивнул.- Он ослеп, да? Меня просто удивило, что вы встречаетесь, признаться. — Да, он слепой, — говорю я немного тише, потому что я ненавижу это говорить. Это тупое словосочетание, оно ужасное, его даже говорить противно, не то чтобы думать об этом вообще. Моя личная больная тема.- Почему вас это удивило? То, что он слепой, не делает его хуже. Меня потрясло то, какой он и внешне, и внутренне. Да, иногда я очень жалею о том, что он слепой, потому что в прошлом у него были очень красивые глаза, и это ужасно, что он ослеп. Но мне нравится то, что он не делает из этого трагедию, понимаете? — Понимаю, — кивнул Гастон так уверенно, будто сам знал Лапушку очень долгое время.- И, смотри, как интересно получается: ты всегда не любил и стеснялся своей внешности, и именно тебя полюбил слепой парень, — сказал врач, забавно улыбнувшись. Я посмотрел ему в глаза, замерев. Я и сам думал об этом очень много раз. Какая же ирония, господи.- Твоя мама знает об этом? Я отрицательно покачал головой, чувствуя себя нелепо и странно. Это еще раз напомнило мне, что моя мама ничего не знала, хотя я за ее спиной встречался с Лапушкой уже более двух месяцев. Я просто, не знаю, боялся ей признаться? Боялся ее реакции? Мне это покоя не давало, ведь однажды мне придется ей об этом сказать. — Значит, это между нами, я так понял? — чуть приподняв брови, спросил Гастон. — Да, спасибо, — кивнул я, почувствовал, что он меня понял. Совершенно незнакомый мне человек понял меня лучше всех. Надо же. быть может, он не такой уж и плохой, каким его так пыталось нарисовать мое воображение. — Карсон? — я обернулся, услышав голос Милли. На самом деле, я даже удивился, услышав его, потому что уже забыл, что жду здесь машину и что они должны были приехать. — Привет, Милли, — говорю я и протягиваю ему руку, которую тут сразу же ловит, уткнувшись подбородком в высокий ворот своей белой куртки. — Здравствуй, Миллен, — здоровается Гастон, очень легко и не слишком явно улыбнувшись. — Добрый вечер, — сказал безразличным, как и всегда, голосом Милли, поправив нехотя рукой свою голубую копну волос, — я припарковался за больницей, но увидел тебя здесь и сразу сообразил, что ты не найдешь, если я не скажу. — О, ладно, — киваю я, кажется, прослушав вообще, что он мне там сказал. Я просто уставился на его… лицо. Точнее, переносицу, на которой красовался большой сине-бардовый синяк, выглядящий очень болезненно. Я просто пялился на этот синяк, не врубаясь, какого черта произошло за эти дни и с кем он вообще успел подраться. Милли. Подраться. Я даже представить себе не могу. Мы попрощались с Гастоном, который даже подмигнул мне, и направились к машине, которая находилась за больницей. И все это время я смотрел украдкой на Милли, не решаясь спросить, в чем было дело и что у него с лицом. То, что произошло той ночью, снова всплыло у меня в памяти, и говорить мне с ним стало как-то резко трудно. — Как здоровье? — спросил равнодушно Милли, посмотрев в мою сторону. — Получше, — хрипло ответил я, пожав плечами. — Это была всего лишь простуда? — Вроде того… — Голос у тебя забавный сейчас. — Это да-а… — Карсон, -Милли остановился, а я даже не сообразил, дернувшись, когда он остановил меня за локоть, подтянув обратно к себе. Я напрягся. И, похоже, это было слишком заметно.- Если ты думаешь, что после того, что было, наши с тобой отношения изменились, то это не так. — Нет? — еще раз уточнил я, приподняв бровь.- То есть, нет, конечно же, я не думаю, просто…неловко как-то. — Мы были пьяны, — кивнул Милли, чтобы меня успокоить. Я нервно усмехнулся. — Да, конечно. И ты явно не сделал это назло брату или чтобы его разозлить. — Да нет, я походу именно для этого это и сделал, — кашлянув, спокойно сказал Милли, ошарашив меня этим заявлением.- Но неважно, это еще раз доказывает, что я не преследую каких-то целей насчет тебя. Тем более у меня есть Чарли… а у тебя Анкель. И все в порядке, не нужно так напрягаться. — Я вовсе не напрягаюсь, — легко усмехнулся я, но из-за хриплого голоса в конце фразы я сорвался, что прозвучало очень нервно. Тогда я заткнулся, закивав и сжав губы в тонкую линию. Я все еще продолжал смотреть на его переносицу, где красовался этот большой синяк с кровоподтеками. Такое ощущение, что он ее вообще разбил обо что-то. Или об кого-то. Или ему разбили. Непривычно было видеть его таким, но, серьезно, это смотрелось так эффектно на его бледном, сером лице с этими его немного упоротыми и тяжелыми глазами и вечно безразличным выражением. Он был будто каким-то диким, человеком с улицы, и этот синяк только дополнял весь его образ. — А вы все-таки поговорили об этом? — спросил я, когда мы уже подходили к машине. — Да-а, поговорили, — с какой-то издевкой протянул Милли, обходя машину. — Я надеюсь, вот это вот у тебя на лице никак с этим не связано? — задавая этот вопрос, я надеялся услышать язвительный смешок и что-то типа: «О боже, ты серьезно?», но Милли только промолчал и скривил нехотя губы, отчего мне стало совсем странно.- Почему ты молчишь? — со смешком спросил я, все еще не веря, что это может быть правдой. Но Милли только сел в машину, громко хлопнув дверью, и мне ничего не оставалось, как тоже, закатив глаза, открыть машину и сесть на переднее сидение по привычке. — В больнице паршиво, наверное, — сказал будто невзначай Милли, закрывая у себя окно. Какая забота. — Да, не круто. Больше всего я скучал по сигаретам. — А по мне? — услышал я позади себя этот негромкий, но очень выразительный голос Лапушки, который заставил меня улыбнуться. Он произнес это даже не как вопросом, а будто уточнением, будто он уже знал точно ответ и мог вовсе не говорить это, но почитал нужным сказать, таким гордым и уверенным казался мне его голос. — Мне казалось, что про это даже не нужно говорить, — протягиваю я, поворачиваясь к нему и выглядывая из-за кресла. Его спокойное до этого лицо озаряется улыбкой, а эта прямая и отточенная поза, в которой он сидел, разрушается, он подвигается ближе и тянет ко мне руку, чтобы найти меня ей. И я ему помогаю, взяв его за предплечье и подтянув к себе, прижимаясь к его губам, которые почему-то еще не зажили. От него снова пахнет чем-то вкусным, даже вкуснее, чем обычно пахнет от Милли, и я вдыхаю в себя этот запах, по которому успел так соскучиться. — Я подумал о том, что ты можешь заболеть, только после того, как мне захотелось тебя поцеловать, — говорю я, как только он отрывается от моих губ, погладив рукой мою щеку.- Так что если и ты заболеешь, будет забавно. — Это будет подозрительно, скорее, — с ухмылкой произносит он, положив руку на спинку моего сидения и поставив на нее подбородок. — Ничего странного. Я же твой поводырь. Мы вечно вместе, — с иронией произношу я, и он издает смешок, качая головой и заправляя вою идеально ровную прядь волос на ухо. Я улыбался до тех пор, пока вдруг не обратил внимание на эту руку, точнее, взгляд сам зацепился на кольцевые синяки у него на запястье, которое оголил рукав куртки, чуть задравшись. Этот синяк был не таким заметным, как-то, что было на лице у Милли, но я все равно удивился и прирос к своему сидению, как-то машинально протянув к нему руку и перехватив ею его руку, задирая рукав его куртки еще выше. И в машине становится как-то очень тихо, потому что Милли молчал, ни разу на нас не посмотрев, а Лапушка притих, замерев и чуть приоткрыв губы, будто бы не ожидал, что я замечу вот это на его руке. — Что у тебя с рукой? — спросил я, взглянув на его лицо очень внимательно, пытаясь найти ответ еще и в нем. Но на лице новых ссадин не было, я бы заметил. — Так все-таки остался синяк, да? — спросил он, усмехнувшись, и я почти сразу услышал громкий вздох Милли, который отвернулся к боковому окну, выруливая между машин. — Да, остался…- проникновенно проговорил я, рассматривая его худую руку, которая казалась очень хрупкой, я вообще был удивлен, как ему оставили такой синяк и не сломали ее. Такое еще бывало, когда кисть вывихнешь, запястье тоже наливается синяком примерно таким же, но потом я сообразил, что это был вовсе не вывих, потому что, как только я повернул его руку и обхватил его запястье своей рукой, то сразу увидел, как мои мальцы обхватывают синяк прямо по контуру. Точь-в-точь.- Ты что, снова подрался с Бэйлисом? Или… — Да какой Бэйлис. Это он мне их оставил, — кивнув на Милли, бросил Лапушка, выразительно дернув бровями. Я так и знал, что будет какая-то подстава. — Милли? — переспросил я, будто не поняв с первого раза. — О да, просто у него слишком сильная хватка, а у меня кожа какая-то слишком чувствительная, — спокойно сказал Лапушка, откинувшись на спинку сидения и спрятав свои синяки на запястьях под рукавами. Я повернулся к Милли и снова посмотрел на его разбитую переносицу. Да, я охренел. — Значит, то, что у тебя на лице?.. — Да, его рук дело, — сказал Милли, небрежно дернув губой, — точнее, головы. Я почему-то как ни старался, не могу себе вот это представить, их… драку? Они серьезно подрались? Милли всегда был каким-то заботливым по отношению к Лапушке, и я это заметил, как только узнал его поближе. Он мог не знать, где тот пропадает до глубокой ночи, но он за него глотку перегрызет, это было заметно. И вот я как-то не представляю, как должна была выглядеть их драка. Как получилось так, что Милли оставил синяки на его руках, а Лапушка разбил ему переносицу? Это же не было так спонтанно, внезапно от нечего делать. Я уже понял, что слепота совсем не мешала Лапушке, но это, черт возьми, просто не укладывалось в голове. — Вы из-за меня что ли поссорились? — спросил я, все еще надеясь, что нет и у них были и другие причины. — Поссорились? Брось, мы и не думали ссориться, — усмехнулся Лапушка, дернув головой, будто бы я говорил совсем какой-то бред. — Вы поцапались, но не ссорились? Просто так, что ли, от нечего делать? На досуге? Замечательно. — Карсон, нас это не ссорит, — сказал спокойным голосом Милли, — это обычное дело вообще. — Что обычное дело? — не понял я, повернувшись всем телом к Милли и поджав под себя одну ногу.- Драки —обычное дело? Да ты гонишь. — Не гоню, мы часто деремся, — усмехнулся Милли, сказав это таким голосом, будто бы этот факт ему очень доставлял, хотя это, скорее, была ирония, а мне просто странно было это слышать. — Ты дерешься со своим слепым младшим братом? — ошарашено спросил я у Милли, услышав сбоку выразительный смешок.- Я, наверное, какой-то очень правильный, но я б так не смог. — Мы как-то на равных, я считаю. Да ты посмотри, что ему сделал я, а что мне сделал он, — оторвав руку от руля и махнув ею в сторону Лапушки, сказал Милли, раздраженно мотнув головой, — просто кто-то очень любит горячиться, вот и все. — Да нет, просто кто-то очень любит привлекать внимание и нарываться, — окрысился Лапушка, сложив руку на груди и повернув голову на Милли, который оставил руку назад и показал ему свой тонкий и узловатый средний палец. — Охренеть, — выдал я, хмыкнув, наблюдая за этой картиной, — я даже не думал, что вы можете ссориться вообще, не то что драться. — Смешно слышать, — хмыкнул Милли, закатывая глаза и останавливаясь на светофоре, — ты просто не в курсе, видимо, как мы раньше друг друга не переваривали просто. Я вытаращил на Милли глаза, скептически поморщившись. В этот момент у меня запершило в горле, и пришлось прокашляться прежде, чем говорить. Черт, мне будто кошки когтями только что горло деранули. — Да ну? — Да, просто терпеть друг друга не могли, — без особого энтузиазма поддержал разговор Лапушка, поправив на носу очки, — у нас никогда не было каких-то особенных любящих отношений. Он на меня крысился вечно и вел себя намного хуже, чем ведет себя иногда сейчас — Ты вообще-то ко мне как к полному дерьму относился, забыл? — равнодушно усмехнулся Милли, внимательно глядя на дорогу. Я почувствовал, как по салону прогулялся ток. — Ты вынуждал просто всех так к себе относиться, вот и все. — Я что-то не помню, чтобы я тебя вынуждал говорить мне гадости в лицо и за спиной, а потом прикидываться, что меня не существует и что мы вообще с тобой никак не связаны, просто тупо люди, живущие в одном доме и иногда встречающиеся за завтраком, — Милли постучал пальцами по рулю и в итоге обхватил ими его, сжав так сильно, что побелели костяшки, я это заметил, притихнув. Даже кашлять перестал.- Или я тебя вынуждал меня ненавидеть? Или, быть может, это я тебя тогда вынудил рассказать всей школе, какой я лох и неудачник? Милли поднял глаза и посмотрел на Лапушку в зеркало заднего вида. Меня это встряхнуло немного, и я тоже повернул голову к Лапушке, глядя на него украдкой, будто в его лице была правда, а он молчал, поджав губы и отвернувшись к окну, будто вообще хотел открыть дверь и выйти на полном ходу машины. — Это не я сказал это всей школе, вообще-то, — как бы между прочим, даже обидевшись, ответил он, кусая щеки изнутри. — Да плевать, ты и твои дружки тогда для меня были неразделимым понятием, — фыркнул Милли, а я почувствовал, как внутри у меня рушились замки и строились новые, рушились и снова строились, и так бесконечное количество раз. Я будто сейчас услышал что-то, что было ключом ко всей моей жизни. Меня будто в чем-то обманывали, а спустя восемнадцать лет сознались, и я просто не мог переварить эту информацию. А они продолжали спорить, язвить и смеяться друг над другом, говоря вообще непонятно о чем. — Так, стоп, — громко сказал я, выставив руку вперед, когда последняя капля маразма капнула в мой мозг, — вы мне мозг только что взорвали. Я, блин, не понимаю, как вы вообще могли так друг к другу относиться. Это же бред какой-то. — Да там все элементарно было, вообще, — привлекая мое внимание к себе, — Анкель год назад был немного не таким, каким ты знаешь его сейчас. Хотя, если честно, я думаю, он всегда был нормальным, просто прикидывался зачем-то. Не мог же он и правда быть таким дерьмом. — Господи, остановите, я сойду, — простонал Лапушка раздраженно, вдавливаясь в кресло всем телом. Но Милли его проигнорировал, а я только протянул к нему руку и положил ее ему на колено. Я уже понял, что им обоим как-то не нравилась эта тема. — В общем, он водился тогда со своей этой бандой, встречаясь с недоразвитым качком-спортсменом, а мы друг друга раздражали просто. Я не говорю, конечно, что мы друг друга ненавидели, по крайне мере, я знал, что как бы мы ни срались и что бы он ни сделал, он мой брат все равно, а вот у Анкеля это осознание как-то притупилось слишком… — Да не притупилось у меня ничего, — возразил Лапушка, все-таки повернувшись в нашу сторону, — Я никогда не делал тебе зла, ты сам знаешь, как на меня влияет все, связанное с тобой, - а вот этого момента я не понял, они снова начали говорить о чём-то, известном только им.- Просто… так вышло, ясно? Блин, Карсон, ты просто не представляешь, какие мы разные. От этого все и было. -Да, мы разные, — согласился Милли, кивнув, — он, например, любил крупные тусовки и тупые компании, а я нет, поэтому я был неудачником. А Анабель умеет давить на больное, если ты не знал. Раньше мы просто не ладили, а потом меня невзлюбила вся эта банда, и он считал нужным каждый раз мне это демонстрировать, причем везде. И дома, и на улице. На улице особенно обожал прикапываться. И драки у нас тоже были. Только тогда в полную силу, потому что ничего не мешало. Даже все эти братские чувства. Да, я его брат, и поэтому я ему вломлю, как следует, чтобы до него дошло. — Милли обожал говорить о том, что я из себя представляю, — синхронно подхватил его Лапушка, усмехнувшись, — о том, какой я эгоист и как хреново я что-то делаю. Обожал просто давить на это, и я в каждом слове слышал желание унизить меня и искреннее презрение. Вот это меня и возмущало. Я не понимал, как он вообще может меня презирать. — Я никогда не унижал тебя и не хотел этого. Вот ты этого по отношению ко мне хотел, а я нет. Максимум, чего я хотел, так это задеть тебя, может, или привести в чувства, потому что иногда, Карсон, он творил такое дерьмо, что я знал, что он будет мучиться в итоге, но мое мнение для него значило слишком ничего, — Милли усмехнулся и чуть приоткрыл окно, глянув на меня, будто уточняя, не был ли я против. Я не был. Я хотел, чтобы они продолжали. Мне было интересно. Меня пугала неизвестность и ощущение, что сейчас они скажут что-то еще более взрывное, но мне было интересно. — Мы могли объединиться для какого-то дела, например, потому что мы все равно понимали, что никто лучше друг друга нам не поможет, но после этого все опять возвращалось в свое русло, — сказал Лапушка, и мне снова показалось, что я почувствовал его взгляд на себе. — Многие братья или сестры не ладят, — проговорил я, пожимая плечами, — даже не ладя, вы в любом случае бы порвали за друг друга, я уверен. — Я за него — да, но то, что и он за меня - я узнал только недавно, до этого он тщательно это скрывал, — хмыкнул Милли, и заметил, как уголки его губ приподнялись.- Но мне плевать, мне от него и не нужно было такое. Я же все-таки старший брат, — с какой-то иронией проговорил он, причесав рукой свои взлохмаченные голубые волосы.- Мы бы, может, и ладили раньше, если бы нам не было так сложно друг с другом. Ой, да кого я обманываю, у него лучшим другом был Коди Бэйлис, причем он правда был его другом, это не было притворством. — Да мне он казался нормальным! — как-то устало протянул Лапушка, беря в руки мою руку, лежащую у него на колене, и принявшись перебирать мои пальцы своими. — В том-то и дело, что казался. А я уже тогда знал, какое они все дерьмо на самом деле, и я тебе постоянно говорил об этом. — Я тебя, что ли, слушаться должен, как мамочку? — возмущенно хмыкнул Лапушка, дернув головой. — Нет, не должен. Ты и не слушал. И посмотри, как все вышло, — Милли снова посмотрел на него в зеркало заднего вида, выразительно кашлянув.- В общем я ненавидел всю его компанию и не понимал, как он мог вариться во всем этом дерьме. Я для них был фриком и неудачником, они обожали об этом напоминать. Вот только мне было слишком плевать на это все. — А я не понимал, как ты можешь относиться так легко к жизни вообще, — сказал Лапушка, крепче сжав мою руку.- Он, блин, бросил школу в выпускном классе прямо за месяц до выпуска. Я знаю, что у него были причины, и я понимаю их, но это все равно опрометчиво. Он не пошел дальше учиться и жил какими-то своими работами очень странными, я до сих пор не понимаю, где ты, блин, там и кем работал и откуда у тебя были такие деньги. Ты живешь какой-то утопической жизнью, Милли, и тебе плевать, именно в этом и проблема. — Почему ты бросил школу на последнем году?- тихо и обеспокоено спросил у Милли я. Мне показалось, что это была больная тема. И, похоже, я был прав. — Кое-что произошло, - коротко отвечает Милли, и я перевожу глаза на его спокойное лицо, в затем и на руль, который он сжал. Потом я посмотрел на Лапушку, который, поджав губы, отвернул голову. Я не стал ничего больше уточнять. Я видел, что тема была не хорошей.— И ты не лучше меня, если так подумать, так что…- бросил Лапушке Милли выразительно пожал плечами, уставившись на дорогу, а я подумал, что я был всего лишь поводом поговорить на эту тему. Они будто давно хотели, но так этого и не сделали. И я бы мог слушать их очень долгое время, потому что говорили они через меня, но друг другу, и с их слов я все равно понимал, что они друг другу все-таки дороги. Ведь Милли не ладил с Лапушкой только потому, что волновался за него, а тот с ним потому, что не мог этого понять. У меня никогда не было братьев или сестер, и я не знаю, как это вообще, но то, что было между ними, я чувствовал. И мне это нравилось. — А когда у вас все стало так, как сейчас? — спросил я, не подумав, потом все-таки решив включить мозги.- А хотя я подозреваю когда… — Да, с того самого момента, — подхватил Милли, кивнув, — и для этого нам потребовалось, чтобы он чуть не сошел с ума из-за своих дружков, угодил в кучу неприятностей… и это все… прочее…-запнувшись о слова, сказал Милли, махнув рукой.- А сейчас сюда притащился Бэйлис, его любимый друг, и я уверен, это тоже неспроста. — Может, хватит меня уже упрекать в этом? Ну да, я ошибся, заводя с ним дружбу, ну и что? — отстранившись от спинки сидения, сказал Лапушка, даже как-то огрызнувшись, на что Милли отреагировал достаточно спокойно. — Ты никогда не умел признавать свои ошибки, от этого все беды вообще, — сказал он, и я посмотрел на Лапушку внимательным взглядом, ожидая его ответа. — Зато сейчас я могу признать, что это было ошибкой — относиться к нему лучше, чем к тебе, — сказал он так, будто его вынудили это сказать, но я все равно улыбнулся, понятия не имею почему. Наверное, потому что его лицо, даже когда он бесился, оставалось очень милым и красивым, и на него по-прежнему хотелось смотреть, наоборот, казалось забавным то, что он злится или обижается, потому что он не был таким спокойным, как Милли, который на все реагировал одинаково, он был эмоциональным и иногда ему даже было трудно сдержать эмоции.- И вообще, хватит считать меня таким хреновым до сих пор… — Я вовсе не… — Да я за тебя сейчас тоже кого угодно порвать могу, чтоб ты знал. И тогда любого бы пришил, просто тогда у меня было немного другое мнение… обо всем. Да все равно, я не мог ненавидеть тебя всерьез, ты же мой брат, — голос Лапушки прозвучал как-то громко и неожиданно, но это было просто ничто по сравнению с тем, как резко вдруг встала машина, которая только что была на полной скорости. Фольксваген так тряхнуло, что Лапушка налетел на мое сидение, судя по звуку, а я впечатался в бардачок ребрами, еле успев выставить вперед руки, даже оторвавшись от сидения на секунду. Глаза у меня расширились, а сердце подскочило от страха. Я уже подумал, что мы попали в аварию, с таким громким звуком и так жестко тормознула машина, но приступ паники быстро прошел, как только я сфокусировал взгляд на пустой и мокрой от дождя дороги, окруженной деревьями и тротуарами. Никак не отреагировал на этот резкий тормоз, казалось, только Милли, который даже не шелохнулся, вцепившись в руль и прыснув. — Ч-что, в чем дело? — не понял я, быстро и с запинками это проговорив, садясь на место и ошарашено глядя на Милли. Он как-то задушено усмехнулся и затарабанил пальцами по рулю, покачав головой, а я быстро повернулся к Лапушке, чтобы проверить, не убился ли он вообще. Вроде нет, живой и усаживается обратно, потирая плечо, которое, видимо, ушиб. — Ну, тебе он, может, каждый день признается в любви, а вот со мной такое впервые за его восемнадцать лет, — как-то очень иронично проговорил Милли, повесив на лицо выразительную ухмылку. — Ты что, больной, блин? — возмущенно произносит Лапушка, громко цокая. Я сначала даже не врубился в то, что сейчас произошло. Я понял, что это был жесткий стеб сейчас, но, черт, так резко тормозить было как-то… слишком отмороженно. Ему-то ничего не стало, а вот мы с его братом нехило приложились. Я откинулся спиной на спинку сидения и сполз чуть вниз, потирая руками ребра. — Черт, у меня из-за этого сейчас было свидание с твоим бардачком? — хриплым и сдавленным голосом спрашиваю я, вздохнув.- И правда, больной. — Прости, это все шок, — извиняется Леманн, медленно переводя глаза от дороги на меня и ухмыляясь так, что любой бы уже понял, что он вовсе не извинялся, ему и правда вся эта ситуация неимоверно доставляла. Если это и правда был первый раз, когда Лапушка сказал что-то с подтекстом, что любит брата, то это вообще победа, ибо тогда реакция Милли мне ясна. И желание позлорадствовать тоже. И я бы его даже поддержал, если бы мне было не больно смеяться. — Ты придурок просто, я тебе говорил? — осведомил его брат недовольным голосом.- Я всего лишь сказал, что вломлю за тебя любому. И это нормально, по-моему. Ты должен был и сам знать это, без слов. — Охренеть, он даже повторил, — произнес Милли, округлив глаза и глядя на меня, и в этот момент я начал задушено смеяться, не зная даже почему. Просто напало желание поржать. Просто все это было забавно и даже мило. — Ой, да пошел ты, — услышали мы тихое недовольство Лапушки, которое смешило еще больше.- Вы. Оба. — Я тоже тебя люблю, — произнес Милли, гнусно усмехнувшись и быстро посмотрев в зеркало заднего видела, чтобы оценить реакцию. Не знаю, что он там увидел, но, видимо, увиденное ему понравилось, потому что ухмылочка стала еще выразительнее и гнуснее. Я решил перелезть к Лапушке на заднее сидение, потому что слишком соскучился по нему тактильно. И это было так забавно, потому что меня так раньше подбешивали чужие прикосновения к себе, что я даже не понимал, как это — скучать по чьим-то рукам и чьему-то телу. А сейчас я сидел в метре от него, и у меня просто все тело будто наэлектризовано было, мне хотелось к нему. Мне хотелось ЕГО, прямо сейчас и в этой машине. Но это было не слишком возможно сейчас, поэтому я просто перелезаю через сидение под пристальным взглядом Милли и падаю на заднее сидение, укладываясь на коленях Лапушки, который сломал маску недовольствв и раздраженности, как только я на него лег. — Ты чего? — тихо спросил он, опуская руки и кладя одну мне на грудь, а вторую на лоб, спускаясь пальцами к волосам. — Ничего, я просто передумал ехать домой, — говорю я, сладко вздыхая и поудобнее устраиваясь на его коленях. Милли поворачивается к нам, выгибая бровь. — И куда мы тогда поедем? — Не знаю, куда-нибудь, — безразлично отвечаю я, глядя на аккуратное лицо Лапушки, которое снова было бледным с едва видными синяками.- Мне все равно, давайте просто покатаемся по городу, нам же все равно нечего делать. Или за городом. Ты же знаешь дорогу, Милли? Там круто и никого нет. Вы мне еще что-нибудь расскажите… — Нет, давай ты что-нибудь расскажешь, — с улыбкой предлагает Лапушка, зарываясь пальцами в мои волосы. Я вздрагиваю. — Я не такой интересный, как вы. И жизнь у меня скучнее, — поморщившись, проговорил я, чувствуя, как он открывает от волос мое лицо.- Впрочем, времени у нас много. Каждый успеет что-то рассказать. — Ну, тогда я сейчас заеду за Шарлоттой, а потом можно и покататься, — пожимая плечами и доставая телефон, сказал Милли, заводя машину снова. Я улыбаюсь и перевожу глаза на Лапушку, заметив и на его лице улыбку. И все-таки как же мне было хорошо с ними. Просто лучшие люди, с которыми я когда-либо проводил время. — Привет, Чарли…- слышу я, как Милли тихо здоровается с Шарлоттой по телефону, отмечая для себя, каким его голос стал необычно мягким и, вообще, был приятнее обычного. Он оборачивается на меня и на Лапушку, говоря с ней, а я шепчу, чтобы он передал ей привет, ведь я совсем не сказал ей, что меня выписывают сегодня. Лапушка гладит мои волосы, а за окнами машины на улице уже начинает темнеть, поэтому в машине стоит приятная глазу сумеречная темнота. И все это время, пока Милли говорил с Чарли, глядя на меня, и пока Лапушка гладил пальцами мое лицо, задумавшись, я осознал, что мне впервые было плевать, что мое лицо было полностью открыто от волос и на него смотрели. Его даже трогали, и мне было все равно. Ведь я вдруг почувствовал себя очень свободным.