MadArance

До сих пор не могу понять, как нам удалось так ловко вытащить Коди из Бувалло, что этого никто так и не заметил. Заметил только охранник у выхода, спросив, нужна ли помощь и что вообще произошло. У нас не было времени объяснять, поэтому он просто отвалил, когда мы сказали, что Бэйлис просто очень пьян. Сначала мы пытались вытащить Бэйлиса на своих плечах, через которые мы перекинули его руки, а сам он волочился ногами по земле. Трудно было поверить, что где-то полчаса назад этот человек вообще стоял на ногах. А потом он просто отключился, потерял сознание в один момент, мы даже понять ничего не успели. У Чарли тогда началась паника, но, слава богу, она из тех девушек, которые не кричат в таких ситуациях и не впадают в ступор. Она просто побежала к машине брата, чтобы ее открыть, пока он взял Коди на руки, потому что сам бы я его не унес. Он был и выше, и больше меня, даже пытаться не стоило. Не сказать что я был такой весь из себя спокойный. Мне это не нравилось. Я просто проверил пульс Бэйлиса, пока мы загружали его в машину, постоянно озираясь по сторонам, чтобы проверить, не смотрит ли на нас кто-то как-то подозрительно. Потом попробуй объясни, что ты оказывал помощь, а не похищал человека. Брат Чарли вообще не понял, кто этот Бэйлис и почему мы позвонили ему, если у меня была машина. Знаете, мы не стали ему ничего объяснять, потому что — «Ой, ты знаешь, я просто встречаюсь с парнем, которого когда-то пыталась убить банда вот этого парня, и сейчас они что-то не сильно ладят, как и мы с ним, но сегодня он попытался сдохнуть в туалете клуба, а я такой добрый мудак, не смог кинуть его там, а в больницу поехать не могу, ведь потом не смогу объяснить свое поведение моему слепому парню» — звучало бы, как минимум, странно. Мы просто попросили его как можно быстрей доставить его в больницу, и оставалось только надеяться, что все будет нормально в дороге. Ненавижу такие ситуации, честно слово, я как бы не часто в них попадаю, но эти чувства, когда ты начинаешь чем-то загоняться, я просто ненавижу. А сейчас меня парило как-то слишком много вещей сразу, и трудно было отделаться хотя бы от одной. — Я люблю тебя, — говорит мне Лапушка, откидывая голову на спинку сидения машины и поворачивая ее на меня. Я же обещал отвезти их всех домой, ведь только у меня сейчас была машина. Чарли мы отвезли первой, Милли, как и Лапушка, ничего не заподозрил в том, что я так долго «курил», а Чарли постоянно сбегала от них куда-то там. Они даже слова по этому поводу не сказали. Как и я о том, что прекрасно слышал их разговор в туалете. А сейчас чуть подвыпивший и чуть забавный Лапушка сидел у меня в машине рядом со мной, что-то постоянно мне говоря, а я не мог отделаться от Бэйлиса в своих мыслях, поставив локоть на дверь машины и кусая большой палец, что я обычно делаю, погружаясь в мысли или волнения. — Я тоже тебя люблю, — говорю я Лапушке, понимая, что ему просто необходимо это услышать. — А я тебя сильнее люблю. Обожаю просто, — с улыбкой говорит он, протягивая ко мне руку и кладя ее мне на бедро.- Ты лучший, спасибо тебе за все. И цепочка… я влюбился в нее, она такая классная. — С днем рождения. Ты и не этого достоин, — все-таки с улыбкой в голосе произношу я, стараясь следить за дорогой, а не постоянно поворачиваться к Лапушке, чтобы увидеть это блаженное лицо. — Давай я тебя поцелую, — Лапушка приподнимается со своего сидения и, опираясь о мое, приближается ко мне, прижимаясь своими губами к моей щеке, издав что-то вроде смешка. Ну, я же говорил, что он забавный, когда напьется. В нем сразу столько нежности просыпается, а еще и невесомость его движений и походки пропадает, он будто становится обычным человеком, пусть я и знаю, что наутро он снова станет тем Лапушкой, который сдержанно улыбается, скользит рукой по стенам и передвигается, как призрак. — Встретимся завтра, да? — уточняет он, когда Милли выходит из машины, потягиваясь и выжидая, когда выйдет его брат. — Конечно, — говорю я, отрываясь своим зомбо- взглядом от темного леса и глядя на него, — я приеду к вам. Или могу заехать, и поедем ко мне. — Лучше к тебе. Завтра здесь будет Чарли. А я соскучился по Габи и твоей комнате, — со смешком выдает Лапушка, пытаясь открыть дверь машины.- Ну че она не открывается…- каким-то детским голосом жалуется он, и я усмехаюсь, перекидываясь телом через него и открывая замок. Он как-то виновато и неловко улыбается, а потом снова целует меня, только уже в губы, и выходит из машины, оставляя меня в ней в полной тишине. На обратном пути я уже мог не строить из себя веселого и милого Карсона, потому что я слишком был озабочен тем, что Бэйлис сказал мне про Гастона. Надо же… Гастон был из тех людей, на которых посмотришь и можешь все про них рассказать не потому, что они были открытыми и простыми, а потому, что внешность могла быть такой обманчивой, что прочно вводила в заблуждение. Я бы никогда не смог сказать, что Гастон может быть жестоким, потому что его утонченное, даже какое-то аристократическое лицо говорило совсем об обратном. И о Коди он тогда говорил пусть и сухо и холодно, но он говорил о любви к сыну, которую тот не принимает. Пытался ли он казаться таким правильным только для меня, чтобы усыпить мою бдительность и быть ближе к моей матери? Может, он специально строил из себя такого вежливого, милого и идеального, у которого такой плохой сын, ведь он отбился от рук, спорил с отцом и непонятно почему все время пытался его от себя оттолкнуть. Может, Коди вовсе не был таким плохим в этой ситуации? Ведь он не мог соврать тогда, сказав, что эти синяки оставил ему отец, ведь, даже судя по логике, он не мог здесь ни с кем подраться, кроме Лапушки, и против Леманна он не был таким слабым, он бы не позволил оставить на себе все эти царапины и синяки. Меня вдруг охватила такая злость сейчас: я сжал руками руль машины, прибавил скорости, лишь бы быстрей попасть домой и упасть в свою кровать, перед этим высказать все маме, которая не заметила такого в человеке, с которым планировала строить будущую жизнь. В нашем доме не было места жестокости. А то, что я сейчас узнал, приводило меня в ступор, злость, в некое отчаяние, потому что я бы соврал, сказав, что мне не нравился Гастон. А, вообще, все-таки решил ничего не откладывать и не ждать до дома. Я набрал маму прямо в машине, когда уже находился рядом с нашим домом. Она очень долго не поднимала трубку, но к этому я уже привык, она часто просто не слышит, как звонит телефон, или оставляет его где-то. — Карсон? Ты где сейчас? — с ходу спрашивает мама, а я останавливаюсь на светофоре, глядя в сторону своего дома. — Я уже подъезжаю, мы же праздновали, если ты помнишь… А ты сама-то где? — Мы с Гастоном тоже уже близко. Он помогает мне с сумками, и я должна ему кое-что… передать. Мы задержались, — с запинками говорит мама, и меня удивляет то, что она сейчас была не одна. — Так ты с Гастоном? — усмехаюсь я тихо в трубку, принявшись кусать нижнюю губу.- Гастон хоть знает, где сейчас его сын, нет? — Конечно, знает. Коди в реанимации сейчас… — В реанимации? — перебиваю я уставший голос мамы, сам удивляясь своей реакции. Порой мне кажется, что я совершенно себя не знаю, честно слово. — Да, но все нормально, его уже откачали, слава богу. Ему вкололи снотворного, поэтому Гастону там делать нечего, я предложила поехать со мной…- говорит мама, а я только сильнее сжимаю одной рукой руль, уставившись на темную дорогу.- Боже, Карсон, ты хоть знаешь, что произошло? Коди отравился наркотиками, смешанными с алкоголем… — Конечно, знаю, я был рядом в этот момент. — Серьезно?! Карсон был с Коди тогда…- кидает мама уже в сторону, видимо, Гастону, а у меня ком в горле застревает. Лишь бы она не дала ему трубку, я даже не знаю, о чем с ним говорить и как. Но мама снова возвращается к телефону, продолжая что-то бормотать Гастону.- Карсон, это правда, что он пытался покончить с собой? Я помедлил немного. — Откуда мне знать? Он мне не рассказывал о своих планах. Я просто видел то, что он делал, и все. Было слишком поздно, чтобы вмешиваться, — говорю я, зная, что сейчас она перескажет все это Гастону. Именно так она и поступает: спокойно и тихо передает ему мои слова. Всегда любил в маме то, что она в любой ситуации остается спокойной, что бы ни случилось. В отличие от меня. Мне кажется, я сегодня перенервничал. — Ты, я надеюсь, ничего не употреблял? — А что, по голосу не слышно? — уточняю я, снова удивляясь этой лишней заботе мамы. Если я что-то и употребляю, то точно не в таких количествах, как Коди. И не помню, чтобы я когда-то пытался покончить с собой. Я хотел. Очень много раз хотел, но до дела никогда не доходило. — Ладно… ладно, мы просто с Гастоном как на ножах сейчас. — Удивительно, — выдаю я, припарковываясь у нашего дома и замечая, что свет на кухне горел очень тускло. Видимо, кто-то снова забыл выключить светильник на столе.- Мне кажется, что Гастон сам виноват. — Ты о чем, Карс? — спрашивает мама таким тоном, что я понимаю — она уже готова встать на его защиту. — Мам, он бьет его, — решил не тянуть я, выжидая реакции мамы, но та молчит. Очень долго молчит, секунд десять точно, после чего выразительно усмехается, и я понимаю, что она просто не верит моим словам. — Что ты такое говоришь вообще? — Открываю тебе глаза на правду. Не знаю, мам, я сам был в шоке, когда узнал… — Да с чего ты, вообще, это взял? Откуда у тебя такие мысли? — Мне Коди сказал, когда я спросил у него, почему у него все тело в синяках и царапинах. И поверь мне на слово, когда я говорю «все тело», я имею в виду именно это, — говорю я, снова услышав какой-то нервный смешок мамы. — Мне кажется, ты что-то путаешь, Карсон… — Что я могу путать? У него что, отцов много, что ли? Или, может быть, это был не Бэйлис? Он САМ мне сказал, я ничего не додумывал. — Гастон очень любит Коди, — говорит мама, и я прикусываю губу, все-таки выходя из машины, — он на него руку не поднимет никогда. — Откуда ты можешь знать? — спрашиваю я у мамы, потому что мне и правда интересно. Судит по тому, каким он себя перед ней выставляет? — Мне кажется, это было бы странно, если бы он тебе на первом свидании сказал, что избивает по вечерам своего сына… — Карсон, прекрати, — прерывает меня мама, и я замолкаю, пытаясь открыть ключом входную дверь.- Это все бред какой-то, и мне слабо в это верится… Я очень давно его знаю, ничего подобного я за ним не замечала. — Да людям вообще доверять нельзя, мама, — вздыхаю я, наконец, понимая, что дверь открыта, а, когда нажимаю на ее ручку, это только подтверждается, ибо она сразу же открывается, что меня удивляет даже.- Подожди… вы что, дома уже? — Что? Нет, еще идем… Я прохожу в коридор и разуваюсь, осматривая темный коридор и прислушиваясь. В кухне горит свет, и я направляюсь туда, толкнув перед этим ногой входную дверь, чтобы она закрылась. — А кто тогда? Нана, что ли, вернулась? — Нет, только что с ней говорила, она еще в гостях…- говорит мама, и я почему-то замедляю шаг, увидев то, что свет на кухне дрогнул, будто бы от тени. До меня доходит, что на кухне определенно кто-то есть, только вот я совершенно не понимаю кто, если мамы и Наны в доме не было. У меня сердце подскакивает от тупого волнения, что охватило сейчас все тело. Развернуться и побежать обратно на улицу? А если этот кто-то побежит за мной? Вдруг это грабители, которые легко могли взломать наш хиленький замок, но что тогда им делать на кухне, почему они не пошли дальше, ведь все ценные вещи были наверху? — Карсон? — услышал я голос мамы, но ответить ей так и не смог. Моя паранойя усиливалась с каждой секундой и с каждым шагом. Это паранойя мешала мыслить трезво и понимать, что никого в это время не должно было быть в нашем доме, а грабителей бы вряд ли вообще привлек бы наш дом. А когда я все-таки подумал об этом, мне стало еще более не по себе, пусть я и надеялся сейчас сделать последний шаг и увидеть там кого-то типа Чарли, которая так переживала по поводу того, что случилось, что пришла сейчас ко мне, а дверь мы сами просто забыли закрыть. Может, я ее и правда не закрывал, я же выходил последним. Я делаю последний шаг и захожу на кухню, резко останавливаясь и даже открывая рот, уставившись на человека, который стоял прямо напротив меня. Большой и высокий мужчина, я бы даже сказал массивный, стоит сейчас спиной ко мне не оборачиваясь. Длинные каштановые волосы до плеч были убраны в короткий хвост, а на старой на вид куртке сзади была заплатка в виде орла или какой-то другой птицы. Он даже не пошевелился, а я уже почувствовал, как сердце у меня встало, а ноги приросли сейчас к полу, врастая в него, как корни у деревьев. Я даже необходимый вдох сделать не мог. Высокий. Мужчина. Длинные волосы. Широкая спина и сильные руки, которые всегда очень больно били по лицу и по телу. Та самая куртка, которой столько же лет, сколько и мне. Этот орел, у которого всегда был какой-то очень злой взгляд. «Нашел…» — только и проносится в голове у меня за секунду до того, как я отпускаю рукой телефон, и он с треском падает на пол, отскакивая куда-то далеко. Мне страшно смотреть на его лицо и узнавать в нем своего отца, мириться с мыслью, что это действительно он. Но мужчина все равно поворачивается и сталкивается со мной взглядом, а я издаю какой-то задушенный вздох, потому что смотреть ему в глаза оказалось тяжелее, чем смотреть ему в спину. Он сужает свои глаза, даже не рассматривая меня, просто смотря мне в лицо, в глаза, которые я почему-то только округляю и таращу на него, не в силах отвести, развернуться, уйти или, наоборот, сказать хоть что-то. Я просто понимаю, что он ничуть не изменился с нашей последней встречи. Ничего не изменилось в его лице или во взгляде, которого я всегда боялся в детстве. — Ну, здравствуй…- произносит он, и у меня от его голоса внутри все заходится какой-то судорогой, хочется согнуться пополам или сжаться в комок, чтобы это прошло. Но я продолжаю вот так вот стоять, и я понятия не имею, каким именно взглядом смотрю сейчас на него. Испуганным? Ненавистным? Злым? Жалобным? Что видит он сейчас в моих глазах, в которые смотрит так открыто, нагло, с этой ухмылкой? А я все пытаюсь приковать его глаза к своим, все боюсь потерять этот контакт и все-таки теряю, когда его взгляд внезапно вздрагивает, и он переводит его куда-то влево, и происходит то, чего я так не хотел в этот момент. Он смотрит на мои шрамы, которые вовсе не были закрыты волосами. И я снова чувствую себя голым, чувствую себя последним уродом, на которого можно вот так смотреть таким взглядом. Чувствую, что я ничего в этой жизни не стою, что вызываю только отвращение. — Черт…- вырывается у меня от какой-то безнадежности, потому что я понимаю, что сейчас я был в какой-то ловушке из стен собственного дома и страха, что сковал сейчас все тело. Я понимаю, что кошмары стали явью, и сейчас просто некуда было бежать. Я очень много раз представлял себе этот момент. Момент нашей встречи, когда я выскажу ему все, что думаю, когда я накричу на него, расскажу про то, что он со мной сделал и через что я должен был из-за него пройти. Когда я спрошу у него, за что он так со мной поступил и почему он просто не мог любить меня, как все отцы любят своих сыновей. Тот момент, когда он почувствует себя виноватым и скажет мне это сраное прости, которое я просто хотел услышать. Я бы не простил. Никогда бы не простил, но мне просто нужно было это услышать, я этого хотел. Представлял, как он посмотрит на меня с сожалением или с какой-то болью, потому что ему станет стыдно и он поймет, какой он придурок. Но сейчас… Сейчас, стоя перед ним, когда мы увидели друг друга, я понимал, насколько я вообще ошибался в своих собственных мыслях или даже мечтах. Потому что он вовсе не смотрел на меня с сожалением или осознанием того, что сделал. Он смотрел на меня так же, как и всегда, не скрывая своего презрения, и злости, и чего-то, отчего мне просто стало страшно, на самом деле. Я понимал, что он здесь не для того, чтобы извиниться, не для того, чтобы просто посмотреть на меня. Он меня ненавидел, и я прекрасно видел это сейчас в его взгляде. И внутри все с треском и грохотом ломалось и рушилось, потому что я понимал, зачем ОН был здесь. — Выродок…- совсем тихо и сквозь зубы произносит он, делая ко мне первый шаг, и в этот момент я дергаюсь в сторону тумбы, хватая лежащий на ней большой нож и выставляя его в сторону резко остановившегося мужчины, которого мне даже в мыслях трудно было назвать отцом. И мне снова сковывает все движения, когда он подходит вплотную и касается грудью кончика ножа, который стал подрагивать в моих руках против моей воли. Я просто смотрю, как этот нож упирается ему в куртку и как он все еще стремится подойти ближе. И я слышу короткий, отчетливый и какой-то испуганный вздох, поднимаю на него глаза и вижу, что его издал вовсе не он, а я сам, потому что дыхание у меня сбивается, начинается самая настоящая паника. — Я так долго тебя искал, что ты думаешь, что меня остановит какой-то жалкий нож в твоих руках? — спрашивает он своим хриплым голосом, хватая меня за запястье, на что я пялюсь в еще большем шоке, пока он сжимает мою руку и отводит ее в сторону вместе с ножом.- Ты ни черта не можешь, ошибка природы. Настоящий уродец… Надо было только слышать интонацию, с которой он произносил каждое слово, которое врезалось мне в уши и, словно иглы, впивалось мне куда-то в легкие, отчего становилось больно дышать. Странно, что в таком состоянии я еще умудрялся чувствовать обиду, но сейчас она достигла таких максимальных размеров, что я пожалел, что действительно не принял ничего тогда в туалете вместе с Бэйлисом и сейчас не лежал в морге. Я издаю какой-то рыкающий звук и вырываю у него свою руку вместе с ножом, кидаясь в сторону прохода, надеясь убежать, выбежать на улицу, позвать на помощь или вызвать полицию. Да мне бы просто очутиться на улице, а не в этом доме, где на меня начали давить стены, предупреждая о срыве, который, если еще не случился, произойдет с минуты на минуту и которому просто мешает паника. Но я только и успел что выбежать из кухни, потому что практически сразу он ударяет меня по голове чем-то тяжелым, что даже оглушает меня. Я теряю равновесие и падаю камнем на пол, выронив нож и держась одной рукой за голову, которая гудела так, будто в ней мозги перевернулись, так точно. А он хватает меня за плечо и разворачивает, заставляя лечь на спину, и, когда до меня доходит, я пытаюсь отползти назад, перевернуться обратно, уже не надеясь встать, потому что перед глазами все расплывалось то ли из-за удара по голове, то ли от слез. Но он стискивает рукой мою ногу и снова подтаскивает меня к себе, сжав коленями мои бедра и не давая больше отползти или сделать хоть какое-то движение назад или в стороны. — Сукин ты сын, — громко говорит он, замахиваясь. Удар по лицу был больным, и почти сразу я почувствовал привкус крови, понятия не имея, что именно он мне разбил. Я пытаюсь отвернуть от него голову, а он стискивает рукой мою руку, которой я хотел дотянуться до его лица, чтобы выцарапать ему глаза. Второй удар уже приходится по носу, а он все ругается, матерится, обзывая меня последними словами, которые я слышал через раз, отвлекаясь на боль, что сковала все лицо, и на кровь, от которой меня стало тут же мутить. На третьем ударе я все-таки вскрикиваю, снова пытаюсь перевернуться, закрывая рукой лицо и выставляя вперед локоть, который мешает ему снова ударить меня по лицу. — Отпусти! Не трогай меня, пусти! — вырывается у меня, когда он хватает рукой меня за куртку и снова пытается повернуть на себя, пока я старательно закрываю от него свое лицо. — Хватит орать, — сквозь зубы произносит он, стискивая руками мою голову, как-то быстро отрывая ее от пола и так же быстро ударяя ее о него, отчего я и затыкаюсь, задохнувшись воздухом и широко открыв глаза, в которых тут же заплясали разноцветные круги. Я пытаюсь поднять руку, но она словно не слушается меня, а нос снова обжигает резкой болью, отчего по вискам стали быстрее стекать слезы, а дыхание окончательно сбилось из-за этой истерики. Он говорит мне что-то, перестав меня бить и схватив рукой за горло, но я совсем не слышу что, и только когда он снова хватает меня за волосы, я, боясь, что он снова ударит меня головой о пол, начинаю кидаться на него с руками и ногами, пытаясь попасть ему по лицу, по шее, дать ему в грудь или по позвоночнику ногами. Он отпускает мои волосы, по-прежнему прижимая меня к полу за горло, и вступает со мной в эту истерику, пытаясь оторвать от себя мои руки и прижать их обратно к полу. А у меня в этот самый момент все детство перед глазами пролетело. Каждый его удар, каждый его крик, каждая его угроза. Я не мог вспомнить это все эти одиннадцать лет, и еще тогда мне поставили диагноз «частичная потеря памяти». А сейчас на меня будто снизошло озарение, будто и не было этого диагноза, и спустя все эти годы я вспомнил все до мельчайших подробностей. Вспомнил, как он каждый вечер избивал меня в моей комнате, а, когда я начинал кричать, он бил меня по голове или просто начинал душить, чтобы ни одного звука не вырвалось из моего рта. Я вспомнил, как боялся его, потому что он был таким большим по сравнению со мной, потому что он всегда угрожал, что убьет меня, если я когда-нибудь ослушаюсь его. Я вспомнил тот самый день, когда он опрокинул на меня кастрюлю с кипятком, и вспомнил ту боль, которую тогда чувствовал. Сейчас от всех его ударов по голове и лицу я реальную картину, его лицо сейчас видел совсем размыто и нечетко, а вот эти воспоминания, стоявшие у меня перед глазами, были настолько четкими, что легко было спутать, где была реальность, а где нет. И сейчас я снова почувствовал себя так же, как и в детстве. Я вдруг почувствовал себя таким жалким перед ним, таким беспомощным и бессильным, ведь он был таким большим и так больно бил, так громко кричал. Я почувствовал себя маленьким мальчиком, который просто пытается вырваться и убежать, боясь очередного удара и жмурясь каждый раз, когда он замахивается. Не было ощущения того, что мы были на равных, что я вырос, что я больше не тот маленький и беспомощный мальчик, который даже на помощь не мог позвать. Нет. Я все еще был им. Я н.и.к.о.г.д.а. н.е. в.ы.р.а.с.т.у. п.е.р.е.д. н.и.м. Я почувствовал, что просто начинаю задыхаться, когда он с силой сжал мое горло одной своей рукой. Я пытался сделать полноценный вздох, но у меня выходили только громкие и сиплые попытки, а виски уже начинали пульсировать. Тогда я и понял, что он не собирается отпускать, что он просто хочет задушить меня прямо здесь, в прихожей собственного дома. Я резко поднял руку, которая перестала быть какой-то невесомой и неощутимой, и ударил по его лицу, попав пальцем в его глаз. Он издал какой-то злой вскрик, но хватку ослабил, я мог сделать необходимый мне вдох, хотя тянуло закашляться, чего он делать все же не давал. — Тебе надо было сдохнуть еще в детстве, — сообщает мне он, отклонившись куда-то в сторону, я не могу сообразить для чего именно.- Ты должен был сдохнуть тогда, — добавляет он, вдруг отпуская мою шею, но роли это не сыграло. Отдышаться я так и не смог, увидев, как в его руках блеснул нож. Я закричал тогда, потому что страх перед смертью брал свое, я понял, что вовсе не хочу умирать вот так, от руки этого человека. Он замахнулся, а я дернулся в сторону, резко остановившись, потому что дальше шевельнуться просто не смог. Это похоже на то, как вы режетесь бумагой и почти сразу чувствуете боль. Никакого шока не было. Я сразу почувствовал, как плечо и руку что-то обожгло, а потом этот ожог опустился и вниз, на грудь, поэтому больно было даже просто сделать вздох. Я хотел вскрикнуть, но ни звука не слетело с моих губ, только слезы полились быстрее, истеричнее, больнее, и, казалось, они обжигали лицо похуже той крови, что размазалась по моим щекам, губам, по носу. Я медленно поворачиваю голову, у меня срывается больной вздох, потому что невозможно больше задерживать дыхание, и меня охватывает… нет, не ужас, недоумение, когда я вижу в своем плече торчащий нож. Я задыхаюсь в какой-то панике, пытаясь сказать, выкрикнуть хоть что-то, но боясь пошевелиться или сделать большой вздох, потому что было больно, очень больно прямо в том месте, где нож протыкал кожу и мышцы и откуда сейчас на пол лилась кровь. А его рука отпускает рукоятку ножа и просто исчезает, исчезает и тяжесть, которая была на моем теле, его будто ничего уже не держит, не придавливает к полу, кроме вот этого ножа. Все как-то очень быстро менялось вокруг меня, а я сам будто отставал от этого времени, застряв в определенной секунде определенного часа. В ушах был вакуум, сквозь который я слышал голос Гастона, который должен был меня успокоить, но он вовсе не успокаивал, потому что внутри смешались абсолютно все чувства. Меня и мутило, и било в какой-то лихорадке, потому что внутри все дрожало, мне было больно, противно от крови во рту, голова раскалывалась от нескольких ударов по ней, я не чувствовал плеча, на месте которого была одна сплошная боль и больше ничего. — Гретта! Гретта, тише, вызывай полицию, быстрее, пока он не скрылся, ну! — Гастон оторвал меня от пола совсем медленно и как-то бережно, взял рукой запястье той самой руки, плечо которой я не чувствовал, и положил мне ее на грудь, отчего у меня с губ слетел вскрик, я только широко открыл глаза, смотря ему в лицо, потому что это единственное, на что я мог смотреть, чтобы не отключиться сейчас.- Тише, Карсон, все в порядке, я здесь… Делай глубокий вдох, не бойся, делай. — Он жив? — слышу я голос мамы, а затем и быстрый стук ее каблуков. — Жив, конечно, звони нашим. Давай, Гретта, успокойся и позвони нашим, он еще в сознании, сейчас шок пройдет, и ему станет хуже. — Господи, Карсон, милый мой, — она падает на колени, и я перевожу на нее взгляд, видя, как она пытается дотронуться до моей руки или даже до ножа, который все еще торчал из моего плеча, пугая ее и меня каждый раз, когда я его видел. — Мам…- шепотом произношу я, а она касается рукой моего лба, поднося телефон к своему уху. — Я здесь, — так же тихо говорит она, и мне на щеку падает что-то горячее, и я понимаю, что это ее слеза.- Господи, нож… он глубоко, — говорит она гнусавым голосом, убирая волосы с моего лица и вытирая пальцами мои слезы. — Гретта, это плечо… спокойно. С ним все будет хорошо. Видишь? Он с нами, все в порядке. Да, Карсон? Ты будешь в порядке, ты же боец, — ровным голосом говорит Гастон, и я смотрю на его лицо, которое начинает расплываться перед глазами, слышу, как мама что-то громко кому-то говорит, и чувствую, как сильно Гастон сжимает рукой мою руку, гладя большим пальцем мои костяшки. Я лежу все это время неподвижно, боясь сделать лишний вдох и постоянно глядя то на Гастона, то на маму, чтобы не терять ощущение реальности. Но когда меня пытаются поднять, мое тело снова сковывает боль, затуманивая разум и всю ту картину, что была перед глазами. Последнее, о чем я успел подумать, теряя связь с реальностью, так это то, что было бы хорошо, если бы я умер прямо сейчас. *** Это было больно — придти в себя, очнуться, проснуться, называйте это, как хотите. Я все-таки не умер и, когда открыл глаза и увидел белый потолок с навороченными лампочками, все, что пронеслось у меня в голове, это было короткое и эмоциональное: «Черт». Больно было открыть сами глаза, которые будто склеились за это время, или же просто верхние ресницы спутались с нижними. А когда мне это удалось, я тут же почувствовал дикую потребность сделать глубокий вдох, как если бы я вовсе не дышал некоторое время. И я сделал этот вдох, о чем сразу же пожалел, потому что внутри что-то взорвалось в этот момент, честное слово. Я даже зажмурился, молча терпя боль, которая с груди переместилась на левое плечо, которым я даже не пошевелил. Оно ужасно болело, словно от ожога, и я даже не понял сначала почему. Перед глазами все неприятно расплывалось, а в уши будто ваты напихали, я не слышал ничего, отчего постоянно терял связь с реальностью и снова проваливался в сон. И это было еще худшей перспективой, потому что сны мне снились не очень крутые, во всех них присутствовал один и тот же человек, помимо меня, и это был тот самый человек, которого я хотел бы видеть в последнюю очередь или, в идеале, не видеть вообще. Таких снов за все время было штук десять, не меньше, и я был не уверен, готов ли был увидеть его еще раз. Меня охватывала паника там, во сне, но самым противным было то, что я от нее вовсе не просыпался. И мне приходилось испытывать боль десять раз подряд, как и страх, ненависть, злость и отчаяние. И с каждым разом эти чувства становились все сильнее, боли было больше, она длилась дольше, словно какие-то пытки. И каждый раз я начинал задыхаться, поэтому и открывал глаза, выходя из этого странного состояния, которое даже сном нельзя было назвать. Когда я снова открыл глаза, поняв, что я находился не в своем старом доме в Ливерпуле, а в каком-то совершенно другом, более спокойном месте, и меня вовсе никто не душил, потому что я лежал на койке, укрытый одеялом, а реальная боль давала хоть какое-то ощущение реальности, я решил, что не хочу больше терять это состояние и отключаться. Я быстро проморгался, чтобы глаза перестали сонно слипаться, и теперь более осмысленно уставился на белый потолок, который отчего-то, видимо, из-за освещения, казался серым. Плечо ныло и болело уже не так, как в прошлый раз, но все равно было ощущение, будто его булыжником придавило, никак иначе. Я поворачиваю голову и смотрю на это плечо, заметив, что оно достаточно туго перевязано бинтами и скреплено врачебными скрепками. Бинты сдавливали и обнаженную под одеялом грудь, и, будь моя воля, я бы прямо сейчас бы их снял, чтобы было легче дышать. Вот только пошевелиться в принципе было сложно. Я попробовал только что, поерзав на койке, и снова повернул голову прямо, вздохнув. — Карсон?..- слышу я рядом с собой голос мамы, а затем и чувствую ее руку у себя на лбу.- Очнулся? Как себя чувствуешь? — Плохо, — шепнул я, планируя произнести это громко, но голос, видимо, был против этого.- Я будто не спал недели две, — Я поерзал на кровати снова, в итоге поставив локоть здоровой руки на матрас, решив приподняться или хотя бы сесть, а мама тут же хватает меня под эту руку и за спину, помогая мне в этом и поправляя сзади подушу. — Тебе просто вкололи снотворное, и ты проспал целые сутки, может, больше. Тебе бы лежать, Карсон, — говорит она не очень громко, я вообще еле ее слышал, на самом деле. Или это из-за вакуума, что застрял в ушах. — Я не хочу лежать, — отрезал я, протерев глаза рукой и посмотрев прямо, сразу же удивившись, потому что я вовсе не ожидал увидеть в этой палате не только маму, но и еще двух врачей, что стояли и тихо переговаривались, поглядывая на меня. Также здесь был и мистер Дэмпси, мой психотерапевт, который, заметив на себе мой взгляд, улыбнулся и встал с кресла, поправив свой халат. Я был в ступоре, честно говоря.- Что они все здесь делают?..- спросил я у матери, чья рука как-то еле ощутимо гладила меня по обнаженной спине. — Они просто были здесь на случай, если что-то пойдет не так. А сейчас они просто проверят твое самочувствие и уйдут. А мистер Дэмпси…- мама замялась и села напротив меня на стул, убедившись, что я могу сидеть самостоятельно, — ну, ты сам понимаешь. — Не понимаю…- шепнул я, дернув головой, которая была какой-то тяжелой и невыносимо гудела. Мама только поджала губы, а я стал всматриваться в ее очень уставшее, измученное лицо, которое говорило мне о том, что она вряд ли спала все то время, что спал я. — В больнице еще Шарлотта и эти… Леманны, — говорит мне оживленно мама, пока двое врачей подходят ко мне и проверяют какие-то капельницы, что вставлены в вены. Я их до этого даже не замечал, если честно.- Они здесь уже очень долго, отказались ехать домой, когда я предложила. Только вот этот старший, который Миллен, уехал совсем недавно, а Анкель все еще здесь, они с Чарли вышли покурить. И Нана здесь, она спит у меня в кабинете, всю ночь и день возле тебя просидела, — сказала мама с какой-то натянутой улыбкой, будто хотела меня обрадовать всеми этими людьми, что были здесь. Я только смотрел на врачей, которые осматривали почему-то мое лицо, трогая нос и прося открыть рот, сделав глубокий вздох.- Все так переживали за тебя, Карсон, хотя я и сказала, что с тобой все будет отлично, разве может быть иначе? Я перевожу глаза на маму, видя на ее лице уже другую, более искреннюю улыбку. Она склоняет голову набок и поправляет свои волосы, которые были достаточно небрежно уложены в хвост. — У тебя что-нибудь болит, Карсон? Мы вкололи тебе достаточно обезболивающего, но это не могло снять абсолютно всю боль…- сказал один из врачей, садясь на мою койку и глядя мне в глаза. — Плечо и рука, — безразлично и тихо говорю я, осознавая, что все еще нахожусь в какой-то прострации, когда сложно было воспринимать всю информацию достаточно четко.- А еще нос… очень, — добавляю я, поежившись и сморщив этот самый нос, который тут же заныл от боли. — Твой нос не был сломан, и это хорошо, — говорит мне этот пожилой врач, беря мое лицо в свои руки и поднимая его, внимательно смотря на него своим прищуренным взглядом, — но он был разбит, поэтому сейчас тебе больно. Отек должен скоро пройти, а вот с плечом придется повозиться…- говорит он, отпуская мое лицо и пальцами похлопав по моей щеке. — Что это значит? — спрашиваю я, почему-то взглянув на маму, которая повернулась к мистеру Дэмпси, который что-то ей говорил. — Ну, как что значит? У тебя было ножевое ранение…- говорит мне он, а мне все слова кажутся такими незнакомыми, далекими мне, что я просто быстро моргаю, качая головой. Врач достает какой-то блокнот и начинает перелистывать страницы, нацепив на нос очки.- Вот… да, ножевое ранение на семь сантиметров. Достаточно глубоко, однако повреждены только мышцы, кость не задета. Твоему плечу просто нужен покой и тщательный уход и забота, и все будет… Я пытаюсь сосредоточиться на его словах, но у меня слабо получается, потому что перед глазами начинает темнеть, а сама комната — как-то странно кружиться. Я пытаюсь задержать взгляд хоть на чем-то не отрывая его, но любой предмет ускользает из моего поля зрения, я даже поделать с этим ничего не могу. — Карсон? — слышу я довольно громкий голос, а потом и еще несколько голосов, говорящих одновременно. Меня кто-то держит за здоровое плечо, а в нос врывается резкий запах, от которого я морщусь и даже захожусь кашлем, поперхнувшись.- Все-таки кружится голова, да? Я смотрю на врача, который держит у моего лица вату, от которой несет этим запахов, что резко привел меня в чувства. — Да…- говорю я, вдыхая в себя еще этого запаха, — что это? — У тебя было несколько ударов по голове, поэтому ты себя сейчас так чувствуешь. Не делай резких движений и вообще ложись, — говорит мне врач, и кто-то надавливает мне на плечо и на грудь, заставляя лечь, но я упираюсь. — Я же говорила, Карсон, ложись, — говорит мне мама, но я мотаю головой, морщась. — Не хочу… — Ладно, стойте, оставьте его… — У него не нарушены умственные функции? — слышу, как негромко спрашивает мама у этого врача, а он пристально смотрит на меня, дергая уголками губ. — Не думаю, у него достаточно здоровые реакции на все… Правда, он сейчас какой-то сонный и безразличный, но все в порядке, он сейчас не в лучшем состоянии. С его способностями все будет хорошо, да и память не должна быть нарушена, — говорит врач, кладя руку мне на ногу и сжимая ее, как бы подбадривая. Я смотрю на эту руку, задумчиво потирая лоб рукой, когда вдруг слышу голос Гастона где-то сзади. — Ну, я же говорил, что он боец, — я даже голову поворачиваю, откидывая волосы назад и глядя на Гастона, который держит меня за плечо и за спину, улыбаясь. — И вы здесь…- только и произношу непонимающе я, пытаясь вспомнить, когда именно он зашел сюда. — Забежал на минуту проверить, как ты. Ну и напугал ты нас, парень, — говорит Гастон, а у меня вдруг в памяти всплывают несколько картинок сразу. Я даже связь между ними уловить не успел. Мне вдруг почудился Бэйлис, у которого случилась какая-то истерика. Он стоял и плакал, зло закрывая от меня лицо, а на его обнаженном теле рассыпались синяки и ссадины, такие пугающие и некрасивые, большие, отекшие, на них буквально было больно смотреть. И в эту же секунду мне мерещится совсем другое. Лицо Гастона, который держит меня за руку своей большой рукой так ощутимо, так крепко, что я прямо сейчас начинаю чувствовать его руку на своей руке. Но Гастон по-прежнему держит меня за плечо, потирая его и глядя мне в глаза, и я не представляю, что именно он в них сейчас видит. Мне становится не по себе. Очень не по себе. Мне это не нравится. — Карсон, — снова слышу я, поворачивая голову и встречаясь взглядом с мамой, которая положила мне руку на колено, на то место, где только что была рука врача, которого уже не было в палате.- Карсон, послушай… ты чувствуешь что-нибудь сейчас? Внутри? — Внутри?..- не понимаю я, глядя маме в лицо взглядом, который постоянно прерывается медленным морганием. — Да, внутри. Панику? Страх? Может, как-то неприятно и больно? Я к тому, что… ты чувствуешь, будет ли у тебя срыв? — спрашивает каким-то беспокойным голосом мама, но Гастон тут же прерывает ее, убрав рукой все мои волосы назад, от лица. — Гретта… — Я должна знать, — твердо сказала она, погладив меня по ноге, — скажи мне, милый… — Срыв? — только и произношу я, сдвигая брови вместе и глядя на мистера Дэмпси, который нахмурился, сложив руки на груди.- Почему срыв? Мама вдруг тоже сдвигает брови и как-то растерянно на меня смотрит, быстро переглянувшись со стоящим рядом психотерапевтом. Она уже открывает губы, чтобы что-то мне сказать, но тут же замолкает, облизывая губы и качая головой. — Карсон, ты… чувствуешь что-нибудь? — еще раз спрашивает она, а мне вдруг разрыдаться хочется оттого, что я ничего сейчас не понимал. Просто внутри была какая-то дыра, в которую засасывало все эмоции. — Ничего… я ничего не чувствую, — более твердо сказал я, и мама отодвигается от меня, в палате воцаряется тишина, а я опять подношу к носу ватку, что дал мне доктор, и вдыхаю в себя нашатырь, зажмуривая глаза. — Карсон все еще не отошел от шока и наркоза, Гретта. Такое бывает, — говорит Мистер Дэмпси, и я снова смотрю на него, а он улыбается мне, положив руку на плечо моей маме.- Должно пройти немного времени, сейчас он эмоционально не воспринимает ничего… — Он очнулся? — вдруг перебивает мистера Дэмпси суетливый голос Шарлотты, которая входит в палату, но которую я не вижу из-за мамы.- О да! Карсон! Гастон все-таки отходит от меня и помогает пройти Лапушке, который идет прямо за Шарлоттой, вцепившись рукой ей в толстовку. Она как-то очень быстро проходит ко мне, и он отрывается от нее, но ему любезно помогает Гастон, чью помощь он принимает с красивой улыбкой. Я засмотрелся на нее, пока меня в щеку целовала Шарлотта, прижавшись своей щекой к моей. — Ну наконец-то! — произносит она, улыбаясь и гладя рукой мои волосы.- Здесь скука смертная просто, мы так долго ждали, пока ты придешь в себя, а ты все спишь и спишь… — Прости, — говорю я, заглянув улыбчивой Чарли в глаза и понимая, что вся эта улыбка была натянутой и специальной, она будто не хотела выглядеть как моя мама и мистер Дэмпси, поэтому строила из себя такую бодрую и веселую. А потом я перевожу глаза на Лапушку, который протягивает ко мне руку, назвав меня по имени. Мама отодвигается со своим стулом и дает ему пройти, а я протягиваю руку ему навстречу, касаясь пальцами его пальцев. — Привет, — говорит мне он, и вот его улыбка не кажется мне натянутой и специальной. Он улыбается мне искренне, слабо, но искренне. Жаль у меня сейчас точно не выйдет улыбнуться, лицо как парализовало. — Привет, — тихо произношу я, и он отпускает мою руку как-то резко, будто опомнившись, что в палате мы были не одни. Он присаживается на край койки, а мама уступает место Чарли, вставая и поправляя свой белый халат. — Чарли, Анкель, вы совсем не спали все эти сутки…- говорит мама им, но Чарли только махает рукой, цокая.- Просто вам нужно отдохнуть, да и Карсон сейчас не в лучшем состоянии… — Ерунда, — только и говорю я, глядя на Лапушку, который склонил голову вниз, вырисовывая на моем одеяле какие-то фигуры пальцем, — пусть остаются. — Ну ладно… без проблем, если все хорошо, — мама быстро улыбается и отходит к мистеру Дэмпси. Я наблюдаю за тем, как они начинают переговариваться, стоя у окна, а они делают вид, что вовсе не замечают моего пристального взгляда. Тут же одновременно с этим со мной начинает разговаривать Шарлотта, но как-то уже более тихо, чем было до этого. Она подвигается ко мне и интересуется моим здоровьем, а, когда я ей сказал, что чувствую себя как овощ, если бы его пропустили через мясорубку, она широко улыбается, но я замечаю, что это вовсе не смешит Лапушку, который все еще держится на расстоянии от меня, как обычный друг. Как Чарли. Будто бы и не были парой. И это было хорошо, учитывая, что в палате была мама и мой психотерапевт. Они и не собирались уходить, похоже. — Ну ты можешь, Карсон…- все-таки говорит серьезным голосом Шарлотта, глядя мне в глаза.- Ну, попадать во всякие истории. Я здорово перепугалась, когда мне позвонили и сказали, что случилось. — Ты и меня напугал, Карс, — говорит Лапушка, поднимая, наконец, голову и поджимая губы.- В смысле… я знал, что ты в порядке и твоей жизни ничего не угрожает, но… как твое плечо? — Болит…- говорю я, глядя на свое перебинтованное плечо, которым я боялся, на самом деле, пошевелить.- Оно как каменное сейчас, но мне сказали, что это пройдет, просто нужно время. — Его ведь поймают, правда? Не дадут уйти на этот раз? — очень тихим и проникновенным голосом спрашивает Шарлотта, и я очень долго смотрю ей в глаза, не зная, что ответить, ведь я понятия не имел, успел ли этот человек убежать, как сделал это двенадцать лет назад, или нет. И ведь, если да, если он все же сбежал и укрылся от полиции, это значило только то, что моя жизнь превратится в настоящий кошмар, и в ней совершенно не будет места спокойствию и чувству защищенности. Мне придется постоянно переезжать, чтобы он никогда меня не нашел, и бояться того, что однажды я снова увижу его у себя дома. А, получив однажды письмо, я окончательно сойду с ума, ведь, сколько бы мне ни было лет, я всегда буду маленьким мальчиком перед ним, который не способен вырасти. Мне от одной мысли об этом стало плохо, я посмотрел на Чарли, и та даже удивилась моему взгляду, выпрямившись и насторожившись. Но я все-таки выдавил из себя это жалкое: — Я не знаю…- и перевел глаза на Лапушку, осматривая его лицо, которое всегда было спокойным и умиротворенным и которое было способно заражать своей невозмутимостью. Я смотрел — и мне вдруг не помогало. Ни на процент не полегчало, сколько бы я на него ни смотрел, как бы близко он ко мне ни сидел. Тогда-то я и понял, что он, похоже, вовсе и не был спокоен, что его лицо — это маска, которую он упорно не хочет рушить и за которой я все-таки рассмотрел этот дефект, который он никому не показывал. Свое переживание. Он не мог. Он был не таким. А вот у меня всегда и все было на лице написано, и я даже не видел себя в зеркало, не знал, как выгляжу и на что сейчас похож, хотя Шарлотта сказала, что я выгляжу так, как Беннет младший, который постоянно что-то употребляет, только у меня и нос еще был отекший и разбитый. Время шло. Шарлотта все время что-то говорила, чтобы выместить свое волнение или, напротив, делая это, чтобы не допускать тишины, а я опять не мог сосредоточиться ни на едином слове. У меня снова началась какая-то гипервентиляция, а воздуха совершенно не хватало. Я попросил открыть окно, но и это не помогло, только сильнее начала кружиться голова, отчего меня бы даже стошнило, и даже спазмы были, но я ведь абсолютно ничего не ел. Даже воды не пил, желудок был пустым. Я все время вдыхал в себя запах нашатыря, чем была пропитана вся ватка, и вскоре я понял, что я делаю это без перерывов, боясь, что если буду дышать обычным воздухом, то обязательно потеряю связь с реальностью. Хотя сейчас я не знал, что было лучше для меня. Мне казалось, что я медленно схожу с ума, потому что в глазах Шарлотты я видел совершенно не типичную для нее жалость, я не хотел, чтобы меня кто-то жалел, иначе мне кажется, что дела идут совсем плохо. Я смотрел на то, как переговариваются моя мама и мистер Дэмпси, и мне казалось, что они обсуждают то, что после такого я обязательно стану психом, и мама уже думала, что же со мной делать, если вдруг лекарства не помогут. А мистер Дэмпси говорил ей, что у меня и так всегда была расшатанная психика, а после такого я точно свихнусь, и думать нечего. У меня было несколько ударов по голове, из-за чего я мог разучиться писать или делать еще много всяких повседневных вещей. И меня по-настоящему вгоняло это в какое-то отчаяние, потому что я боялся попробовать сделать что-то, чтобы доказать себе, что нет, все в порядке, я все могу. Сейчас мне казалось, что я не могу ничего. И все это прекрасно видят. — Мы одни сейчас? — спрашивает Лапушка, и я моргаю, отчего его лицо становится четким, а из головы вдруг пропадают голоса мамы и мистера Дэмпси. Я осматриваю каким-то безразличным взглядом палату, которая опустела, а я даже понять не успел, когда именно из нее все вышли и даже закрыли за собой дверь, ведь теперь мы с Лапушкой были здесь совершенно одни. — Да…- говорю я, протерев глаза рукой. Им все время хотелось закрыться, чтобы я снова провалился в свою собственную бездну кошмаров. — Я думал, они никогда не уйдут…- произнес тихо Лапушка, вставая, и я понимаю для чего. Он поставил на койку одно свое колено, а я медленно подвинулся к самой стене, так же медленно и морщась ложась на спину и подвигая к себе подушки, чтобы было удобней. Лапушка тоже забирается на кровать и ложится рядом со мной, разуваясь и быстро скидывая с себя обувь. Он ложится поверх одеяла и прижимается плечом и рукой к моему здоровому плечу и руке, у нас соприкасаются даже бедра, такое ощущение, что он просто хотел лечь как можно ближе, вот и все. Я поправляю капельницу, чтобы он случайно ее не придавил, а, когда ложусь обратно, он вдруг целует меня в голову, просто прижимается губами к моему виску, положив вторую руку мне на щеку. — Милли приедет только утром… может быть, — сказал он, и я почувствовал на виске его дыхание, потому что он так и не отстранился от моей головы губами.- Я не чувствовал тебя рядом целые сутки. Это было невыносимо. Не менее невыносимо, чем представлять, какого тебе сейчас. — Я ничего не чувствую, точнее… связных мыслей в голове нет, а так почему-то очень тяжело где-то внутри. Будто эта дыра, что там внутри, имеет какой-то вес, — говорю я, а он молча слушает меня, о чем-то задумавшись. На мгновение между нами даже воцаряется тишина, а я смотрю на противоположную стену палаты, ловя взглядом небо, что было видно через окно. Было уже очень темно что за окном, что в самой палате, я даже не представлял, сколько точно было времени. — Это все так внезапно случилось… я даже представить не мог, что с тобой может произойти что-то подобное. — Однажды уже произошло, почему бы и еще раз нет? — говорю я, и это звучит так пресно, равнодушно, мертво, что я понимаю, что мои сарказмы совсем ужасны, если я не придаю интонацию голосу. А я не могу придать, даже если захочу. — Твой отец — просто псих, вот и все, — отрезал Лапушка, поворачивая голову в мою сторону, и мне даже кажется, что он разглядывает меня сквозь свои очки.- Будь он в здравом уме, он бы никогда такого не сделал. Я знаю, что с тобой не хотят говорить об этом. То ли волнуются, то ли считают, что если ты молчишь, то так нужно. Но я все-таки скажу тебе. Скажу, что это уже произошло, что это был не сон, Карсон, а реальность. И тебе остается только перешагнуть через это, как через большую яму. И если у тебя не получится, рядом будут те, кто всегда поможет тебе перейти через нее. Я бы соврал, сказав, что мне стало совсем плохо от тех слов, что сказал мне сейчас Лапушка, но я понимал, что это правда. Мне необходимо было это услышать. Я знал, что это произошло, но мне нужно было, чтобы хоть кто-то сказал мне это словами, подтвердил бы это, ткнул бы меня в них лицом, чтобы я убедился и перестал надеяться на то, что я однажды просто проснусь. Я ждал, когда «проснусь», двенадцать лет. Не сработало. Стало только хуже после того, что случилось сейчас. — Знаешь…- тихо говорю я Лапушке, сделав такой необходимый мне глубоких вдох, чтобы продолжить, — несмотря на то что со мной было так много людей все это время, пока я спал, несмотря на то что сегодня от меня никто не отходил… Я все равно чувствую себя так, будто я совершенно один. Понятия не имею почему. Паршивое чувство. — Это потому, что свое горе человек всегда переживает в одиночку, — сказал Лапушка таким голосом, что мне вдруг захотелось слушать его всегда. Он не звучал так же, как мой голос. Он был живым. Очень добрым. Тихим. И таким, будто бы он мне рассказывал какую-то историю, интересным, умиротворяющим, заставляющим с нетерпением выжидать каждой следующей фразы.- А еще и потому, — добавил Лапушка после недолгой паузы, — что тогда, в доме, ты был совершенно один против этого мудака. С тобой никого не было, поэтому тебе и кажется, что ты даже сейчас один. Но это неправда, — Леманн вдруг взял меня за руку, медленно, еле ощутимо скользнув пальцами вниз по моему предплечью и коснувшись моих пальцев, переплетя их со своими так прочно, что казалось, будто их невозможно даже при желании распутать, как бы ни старался.- Потому что я с тобой. Я рядом, и я всегда буду рядом. Я никогда не брошу тебя, как и ты меня, я знаю, — второй рукой Лапушка потянулся к моей шее и нашел пальцами цепочку, тронув звездочку и положив ее мне на грудь.- И я разделю любую твою боль. — Но ты же сам сказал, что человек переживает свое горе в одиночку? — тихо говорю я, закрывая глаза, понимая, что его слова противоречат друг другу. — Да, но, как видишь, я собираюсь разрушить это мнение, — я слышу в его голосе улыбку, но не открываю глаз, чтобы увидеть ее.- Даже когда тебе кажется, что ты один, Карсон, это неправда, потому что есть еще я. А мы с тобой похожи, заметил? Меня ведь тоже пытались убить… Я задумываюсь на секунду, понимая, что он попадает в точку. Нас обоих пытались прикончить, и мы оба выжили, потому что нас спасли. И если бы не помощь, мы бы гнили с ним в могилах, так никогда и не встретившись. — Где ты научился так красиво говорить?..- неторопливо спрашиваю я, сжимая между пальцев тонкие и какие-то холодные пальцы Лапушки. — С тобой мне хочется так говорить…- с улыбкой в голосе говорит Лапушка, а я чувствую, как начинаю куда-то проваливаться, а его голос служит отличной колыбельной, пусть он говорит всегда.- Ты со всем справишься, Карсон. Я никогда не сомневался в тебе. — Боюсь разочаровать тебя однажды, — сказал ему я, склонив голову и дотронувшись виском до его виска.- Боюсь, что это «однажды» — уже сейчас… — Тебе кажется. И тебе будет так казаться определенное время. И ничего, не страшно. Это нормально. Тебя просто хотели сломать, но всегда есть, ради чего стоит подниматься, — его голос звучит как-то отдаленно, и сквозь темноту, что стоит перед глазами, сквозь тот вакуум, застрявший в ушах, я все равно слышу его. Пусть…всегда…- Спи, — прерывает он какие-то обрывки мыслей у меня в голове, которые все еще мешают мне отойти от реальности. И я чувствую его губы, которые кажутся мне совсем горячими на моих холодных щеках.