MadArance

Дни в больнице тянулись как-то слишком медленно, а мне казалось, что это все – один длинный и бесконечный день, который никак не мог кончиться. За окнами темнело, я ложился спать, а ничего не менялось. Все повторялось, как чертов день сурка, и в такие моменты особенно сильно ощущаешь себя слабым, потому что не можешь ничего с этим поделать. И вообще ничего не можешь сделать, потому что атмосфера в больнице была той самой, которая способствовала прогрессированию моей депрессии. Я сам слышал, как Дэмпси сказал этой моей маме вчера. Сказал, что, как только я буду в состоянии, она должна забрать меня домой, иначе здесь могло быть все плохо. Я не понимал, каким боком больница связана с тем, что было сейчас у меня внутри. Мне кажется, что, даже будь я на Мальдивах, легче из-за того, что мои страхи, родившиеся в детстве, внезапно сбылись, мне все равно не было бы. И плевать было на обстановку, я никогда не предавал ей значения, по крайней мере, сейчас точно. Несмотря на это, я никак не мог отделаться от ощущения того, что стены на меня ощутимо давили. Так давили, что я чувствовал это физически, а не морально. Бывало, что я сидел на своей кровати и часами смотрел на эти стены, переводя взгляд то на одну, то на другую, то на третью. И чем дольше я на них смотрел, тем сильнее меня одолевала паника, которая иной раз мне поперек горла вставала, мешая дышать. А ведь я всего лишь сидел и смотрел на идеально белые стены, пока мой мозг сам крутил в голове мысли , которые я совершенно не контролировал. Казалось, они не исчезали ни на секунду, эти мысли, даже ночью они переходили в сны и мучили меня снова, не давая отдышаться. Я находился в их заточении так же, как находился в заточении этих стен, и это было даже нормально, потому что я не хотел иметь дело с реальным миром сейчас. Во мне не было переживаний по поводу того, что этот мир просто начал меня пугать, и я старательно запирался в себе, зависал, глядя в одну точку и сидя или лежа вот так, даже не контролируя собственные мысли. Это не было похоже на самоанализ, на размышления, на осознанные действия. Я был как кукла без кукловода. Мысли приходили в голову, сами себя обрабатывали и уходили. А потом приходили снова. А вот боль и отчаяние были всегда, вне зависимости от времени суток или количества вколотого снотворного. Во мне разбушевалась апатия, или же я так медленно закипал, подходя к своей исходной точке. Мне не хотелось и не делалось ничего. Мне не хотелось жить, но ничего лучше я придумать не мог. Недавно я посмотрел на себя в зеркало, и сквозь большие и сильные отеки и синяки под глазами вместе с ссадинами я рассмотрел свое прежнее лицо, свои шрамы, и я снова понял, какой я урод и как я противен сам себе. Но еще страшнее мне стало тогда, когда я осознал, что меня сейчас заботит не столько отношение к моей внешности и к тому, что с ней произошло, сколько отношение к самому себе. Я не уверен, нашел ли хоть кто-то из врачей слова, чтобы описать мое эмоциональное и внутреннее состояние, и, признаться, я и сам не брался что-либо объяснять, ибо не понимал, как называется это суперспокойное состояние снаружи и панические атаки внутри. А я был просто разочарован в себе. Совершенно. Абсолютно. Разочарован. Это как если бы на то, что ты делал всю свою жизнь и во что угрохал столько сил, нервов, на что поставил свое будущее и последнее, что у тебя было, тебе однажды просто раскрыли глаза, показав, что это все и гроша ломаного не стоит. Я не стоил этого гроша. Ведь всю жизнь думал о себе так, как не стоило думать. И все мои слова, все мысли и даже чувства... все это полетело к чертям, потому что я разочаровался в таком человеке, как Карсон Фокс. - Карсон? Я принесла поесть, так что давай ты сейчас пообедаешь, и я поставлю тебе капельницу,- слышу я голос медсестры после того, как она на каблуках процокала к моей койке. Я даже не пошевелился. Лежу, повернув голову к стене и глядя на эту мертвую точку, которая сводила меня с ума и заставляла почувствовать себя человеком, который с детства страдает от клаустрофобии. - Не трогай его, просто оставь еду здесь,- говорит уже моя мама, которая практически всегда была в палате, посменно передавая меня в руки Дэмпси. - Но он уже очень давно не ел, мисс Фокс...- я слышу, как кто-то ставит что-то на тумбу, что стоит у моей койки, а затем холодная рука касается моего плеча, легонько его сжав. И у меня снова внутри все сжалось до размеров горошины , а под ложечкой неприятно засосало. Я почувствовал, как сердце стало биться громче и четче, быстрее, а виски пульсировали, тело снова сковал какой-то неприятный страх. Я только вздрогнул на секунду, но не повернулся, продолжая смотреть в стену, занавесившись волосами, чтобы лица не было видно.- Эй, Карсон, слышишь? Ты должен что-нибудь съесть... - Я же сказала, не трогай его,- уже тверже говорит моя мать, и рука убирается с моего плеча. Меня даже отпускает, паника исчезает, будто бы ее и не было сейчас, а глаза снова сужаются, переставая таращиться в стену, как охреневшие.- Он поест, когда захочет. И все равно он тебя не услышит. - А как же капельница? - Я сама ему поставлю, все в порядке,- произносит тихо мама и медленно поднимается с кресла, чтобы закрыть за медсестрой дверь, как бы намекая, что ей пора уходить. И медсестра уходит, а в палате снова воцаряется тишина. Все-таки кое в чем моя мама была неправа: я все прекрасно слышал. Каждую фразу, что говорил мне каждый, заходя сюда. И я не верю, что мама всерьез думала, что я совсем поехал, скатился с катушек и действительно ничего не слышал. Она бы не разговаривала со мной в таком случае, рассказывая какие-то истории, возмущаясь чему-то, пересказывая содержания каких-то глупых, на ее взгляд, книжек и сплетничая про каких-то врачей. Она вела себя так, будто ничего не случилось. Будто мы сидели с ней на кухне и разговаривали, пока я пил кофе и собирался в школу, а она доедала свой салат. Мама даже сказала что-то про то, что Гастон очень волнуется за меня, и что, вообще, он очень хороший человек, и это все неправда про то, что он бьет Коди. А я слушал ее и иногда даже смотрел прозрачным взглядом на то, как она сидела в кресле, читая и комментируя журналы, или на то, как она разговаривала с Шарлоттой, иногда кидая на меня добрые взгляды. А я только кивал, когда она спрашивала, не нужно ли мне воды или не хочу ли я сходить в ванную и принять душ. Я хотел выглядеть здоровым, чтобы она не волновалась и не проводила здесь столько времени. Пытался даже улыбаться ее шуткам, но это получалось очень странно, потому что после этого она садилась на мою койку и долго смотрела на меня, держа меня за руку или сжав пальцами мое колено. Я никогда не получал от нее столько заботы и любви. Ночью мне становилось хуже. Физически. Температура часто поднималась, мне становилось жарко, а таблетки и капельницы мне слабо помогали. Практически всегда становилось трудно дышать, а лежать постоянно на спине и на одном боку было невыносимым. Больше всего меня заботило плечо, которое на всем этом фоне ужасно болело, а иногда даже рана начинала кровоточить, хотя я старался им не шевелить. Я не спал целыми ночами, привалившись здоровым плечом к холодной стене и глядя в сторону окна, пытаясь успокоить дыхание и слезы, которые выступали от какой-то слабости и внутреннего опустошения. Мне часто ночью ставили какие-то уколы, делали компрессы, пытались покормить, а мне кусок в горло не лез, постоянно тошнило. Гастон и мама часто сидели в это время в палате и тихо переговаривались, хотя могли бы делать это громче, ведь я не спал, днем чувствуя жуткий упадок сил. Я понял, почему мама в первый же день приставила ко мне мистера Дэмпси, который с тех пор будто прописался в моей палате, практически не выходя из неё. Она просто боялась срыва, а я на удивление вовсе не боялся его, уже смирившись с тем, что он случится, пусть мне и не хотелось поднимать на уши больницу. Мистер Дэмпси всегда сидел возле моей койки со своим блокнотом, что-то черкал в нем и постоянно разговаривал, потому что он верил, что меня нельзя оставлять одного, что со мной нельзя допускать молчания и что меня нужно постоянно отвлекать, иначе срыв обязательно случится, ибо то, что внутри меня, поглотит меня целиком. И он был прав во всем. И пусть все его разговоры были какими-то односторонними, он... он пытался. - Карсон, ты же знаешь, что чрезмерный самоанализ - верный путь к саморазрушению,- говорит мне Дэмпси, постукивая карандашом по своему блокноту,- не позволяй себе углубляться в это и не пытайся что-либо понять. Тебе будет сложно одному, я тебе не в первый раз говорю это... Я сижу на кровати, скрестив ноги и укрыв их одеялом, положив на них как-то обессилено руки и ссутулившись. Я снова завесился волосами, хотя это получалось непроизвольно, ведь волосы у меня были густые и непослушные, поэтому всегда ложились на лицо. Мистер Дэмпси сидел так, чтобы я видел это при желании боковым зрением, но по желанию я мог и отвернуться от него. Он не заглядывал насильно мне в лицо, не хватал меня за плечо или за руки, пытаясь повернуть на себя. Он всегда давал мне выбор, не вторгаясь в моей личное пространство, насколько это было возможным. А я смотрел в окно, за которым шел мелкий дождь с серого и плотного неба, падая прямо на парковку, на которой сегодня было меньше машин, чем обычно. - Тебе важно разделять границу реального и выдуманного. И если ты всегда будешь жить в своих мыслях, ты легко упустишь ее, слышишь? Просто сосредоточься на моих словах... Я не мог сосредоточиться на словах мистера Дэмпси. Единственное, на чем я мог сосредоточиться сейчас, так это руки этого человека, которые душили меня в ту ночь, позже пытаясь загнать мне нож в сердце. Эти картины стояли перед глазами практически постоянно, и если закрыть вдруг глаза, то даже можно было задохнуться на мгновение от нехватки воздуха и снова почувствовать ужасную обжигающую боль в плече, а еще и увидеть глаза отца, который смотрел на меня с ненавистью, желая мне смерти. И я закрываю веки, чтобы еще раз взглянуть этому человеку в глаза, занимаясь в который раз моральным садомазохизмом. Передо мной снова потолок собственной прихожей, погруженный во тьму из-за выключенного света. Мне снова жарко, и сердце бьется сильно и отчаянно, будто желая пробить грудную клетку от страха, паники и осознания того, что сейчас мне никто не поможет. И я смотрю ему в глаза, пытаясь сделать вздох, а он сужает свои, в которых плескается какой-то безумный огонь вперемешку с ненавистью. Но не только ненависть была в этих глазах, нет. - Ты слушаешь меня, Карсон? Ты слишком подвержен депрессиям, но даже в этом случае их реально избежать, понимаешь? Ты, конечно, можешь продолжать сидеть вот так и копаться во всем этом дерьме, постоянно вспоминая своего отца, но ни к чему хорошему этому не приведет. Давай поговорим? Поговорим, и ты расскажешь мне об этом дне... Ненормальность. Именно это видел я в глазах отца. Она плескалась в его глазах и даже выливалась из берегов радужки, стекая на перекошенное лицо, на руки, которые сжимались сильнее, отражаясь даже на интонации его голоса. Он был безумным. Ненормальным. Психом. И, осознав это, я резко открываю глаза, снова уставившись в окно и на свет, что тут же ударил мне в глаза. Он был самым ненормальным психом из всех психов, которые только существуют, и это были не догадки. Я точно это знал, потому что нормальный бы человек не смог бы убивать с таким упоением и фанатизмом, с которым накинулся на меня мой отец. Я будто был его самым злейшим врагом, и он долгие годы мечтал добраться до меня и сомкнуть свои рук на моей шее. Он был больным человеком, и от этой мысли мне вдруг защемило сердце, а на душе стало так тяжело, будто груз, висящий там, увеличился в трое, не меньше. Я почувствовал горечь во рту и быстро вздохнул, медленно прикрыв глаза, чтобы их перестало щипать. Я просто понял, что это все означало. Мои проблемы с психикой могли быть вовсе не связаны с тем, что в детстве меня окатил кипятком отец, а я был такой тонкой натурой, маленьким мальчиком, что не смог этого перенести. Это могло быть просто стечение обстоятельств, которое дало трещину моим нервам и нормальному восприятию мира. Если тот человек, от которого моя мать родила меня, был ненормальным и больным, то это могло передаться по наследству. Ну неужели я был таким же психом? Неужели то, что происходило со мной сейчас, все эти депрессии и срывы, все мои психозы и иногда совсем неадекватное поведение были только первыми шагами к тому, что было сейчас с этим куском дерьма, который кидается на людей, наплевав на то, что мы с ним связаны родством? Неужели я буду точно таким же? Мне внезапно стало страшно об этом думать. Это ведь значило то, что меня обязательно упрячут в психушку, возможно, даже сейчас, если я не покажу всем, что я нормальный. И то, что если вдруг в школе все узнают об этом, на меня свалится еще больше дерьма, ведь теперь я не только урод, но еще и «больной». Это значило то, что у меня нет будущего, что вся моя жизнь катится под откос, а уроки, клубы и друзья - это все, чем я просто пытался отвлечь себя от очередных психозов. Это значило то, что у меня больше не будет Лапушки, который будет в шоке, узнав, что все это время встречался с человеком, который позже свихнется, возненавидит мир и будет опасен для общества. Я стану похожим на него, и я этого до дрожи, до булыжников в горле, до слез боялся. - Карсон, можешь повернуться и посмотреть на меня?- снова заговорил со мной мистер Дэмпси, а я прикрыл губы, с которых срывалось тяжелое, какое-то отрывистое дыхание, и уставился в окно, на серое небо, пытаясь убедить себя, что я абсолютно нормальный и здоровый, что у меня просто шок, что мне просто плохо от того, что я не смог себя защитить и позволил так растоптать, оттого, что это был именно мой отец и это была именно моя жизнь. Я пытался убедить себя в том, что стены на меня вовсе не давят, и мне не тесно в этой палате, и что голос мистера Дэмпси меня вовсе не раздражает.- Ну, давай же поговорим, Карсон, мне не нравится твое молчание, ты молчишь всегда, когда я прихожу, чтобы тебе помочь. Повернись ко мне, Карсон, повернись и посмотри на меня... Я не хотел смотреть на него, потому что я не собирался вступать в эту жизнь и контактировать с кем-то, пока не разберусь сам с собой, со своими мыслями и со своей личной болью. Но все же было то, перед чем был бессилен даже я, то, перед чем ломались все мои убеждения и стереотипы. - Карсон, к тебе пришел Анкель,- сказала мама, и я более осмысленным взглядом посмотрел на парковку, заметив на ней машину Леманнов. Затем я медленно перевел глаза на дверь палаты, которая была открыта и в которую вошла мама, ведя под руку Лапушку, который с улыбкой все пытался забрать свою руку у моей мамы и воспользоваться тростью, что была у него в руках. - Пошли, Дэмпси, выпьем с тобой кофе. Карсон - в надежных руках,- сказала с улыбкой мама, остановившись у стула, на котором сидел мистер Дэмпси, что медленно поднялся, наблюдая за мной. Я сделал вид, что ничего не замечаю, и уставился на Лапушку, такого красивого и живого, такого яркого в своей вишневой кофте и черных джинсах с ярко-белыми ботинками. Такого улыбающегося, но не распаляющегося, просто поднявшего уголки губ, такого теплого и милого, совершенно непохожего на любого, кто был в этой чертовой больнице. Он вдруг издал какой-то смешок и протянул ко мне руку, обнажив зубы в улыбке. - Карс, ты где?- спрашивает он, чуть растопыривая пальцы и медленно водя рукой в поисках меня, при этом красиво улыбаясь. Он вечно так делал, пытаясь обмануть меня тем, что сам он ни за что бы не дошел до меня, хотя в руке у него была трость, и приходил он сюда каждый день, а память на места у него была отличная. Но я все равно всегда играл с ним в эту игру, не отказывая. Мистер Дэмпси вдруг остановился в дверях, собираясь уже выйти с моей мамой, и резко обернулся, внимательно посмотрев в нашу сторону. - Трой?- позвала его мама, тоже обернувшись и проследив за его взглядом.- Что-то не так? А я протянул руку Лапушке, хватая его за пальцы и крепко сжимая их, притягивая его к себе. - Наконец-то,- говорю ему я, когда он садится на кровать, отставив в сторону трость и незаметно переплетя со мной пальцы, спрятав их в одеяле, чтобы их случайно кто-то не увидел. А я смотрю на его лицо, которое было открытым от волос, что были заплетены в слабую косу, свисающую с его плеча, и внезапно даже для себя громко вздыхаю, почувствовав себя спокойным и свободным даже от той боли, от которой ныло мое плечо и рука. - Я тоже скучал,- тихо говорит Лапушка, и, когда дверь в мою палату громко закрывается, он касается губами моих губ, как всегда промахиваясь и целуя куда-то в уголок. *** Не знаю, когда именно я увидел, что палата, в которой лежал Бэйлис, была соседней с моей, ведь лежал он сразу через стенку, на которой у меня висело зеркало и на которую я всегда очень долго смотрел, когда всякие мысли снова начинали одолевать мою голову. Я просто встал с койки и вышел из своей палаты, решив пройтись, чтобы размять тело, которое уже болело от постоянных лежаний. Я обошел всю больницу, глядя в окна с разных ее корпусов и даже успев выкурить две сигареты на ее балконах. И когда я возвращался, то просто увидел, что дверь в палату, что была рядом с моей, была приоткрыта, и в ней я услышал голос Гастона, что заставило меня остановиться и сначала просто прислушаться, а потом и заглянуть в эту палату. Но как только я еще немного приоткрыл дверь и заглянул в саму палату, то, что я там увидел, заставило меня вернуться корпусом тела обратно в коридор и спрятаться за этой дверью, поджав губы и успокоив подскочившее сердце от мысли, что меня мог заметить Бэйлис. - Как ты себя чувствуешь?- услышал я голос Гастона, и понятия не имею, почему я не отошел и не ушел обратно, в свою палату, а остался стоять рядом с палатой Коди, слушая его разговор с отцом. - Хреново,- пробурчал невнятно Бэйлис, и я снова заглядываю в его палату, увидев прямо напротив двери койку Бэйлиса, на которой он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Рядом с ним стоял какой-то прибор, что измерял его пульс, а еще и капельница. Тут же стоял и Гастон, прямо над ним, вплотную подойдя к сыну и уперев руки в бока. И я осматриваю его спину, голову, что он склонил вниз, а потом перевожу взгляд снова на Коди, который вдруг дергается и ложится на подушку щекой, чуть открыв глаза и глядя куда-то пустым взглядом. И я вижу, как паршиво он выглядит, какой он бледный, даже серый, с большими кругами под глазами и даже какими-то похудевшими, впалыми щеками. - Но мне будет еще хуже, если ты вдруг приведешь сюда психологов, как мне сказал один из моих врачей,- говорит Коди, усмехаясь и поднимая взгляд на отца. - Это не шутки, если ты все еще не понял. Если у тебя мозги не доходят до того, чтобы понять... - Началось,- фыркает Коди, снова падая лицом в подушку и недовольно одернув капельницу, что мешала ему положить руку в удобное положение. - Коди, ты хоть понимаешь, что произошло вообще, нет?- голос Гастона кажется мне раздраженным, а я никогда не слышал его таким. До этого я мог просто представлять, каким он бывает, когда мы с матерью его не видим, но таким глубоким, строгим и твердым я его голос даже представить не мог.- Тебе повезло, что тебе вовремя была оказана помощь, иначе ты бы умер от такой дозы алкоголя и наркотиков. И то, ты приходил в себя шесть дней. Ш.е.с.т.ь. Ты осознаешь это? Ты понимаешь, что мог умереть? - Как ты думаешь, отец, знал ли я об этом, если я и планировал сдохнуть?- суперубийственным голосом спрашивает Коди, поднимая голову и снова глядя на лицо Гастона. Между ними воцаряется тишина, и даже мне становится не по себе от этого разговора. Мне и так было не айс, какой черт меня дернул подслушивать. - Почему ты пытался покончить с собой?- тихо спрашивает Гастон, и я вдруг вспоминаю все, что сказал мне тогда Коди в туалете Бувалло, все его слова, все то, что было у него на душе на тот момент. Он впервые показал мне себя «настоящего», и я знал, что это было секретом, ведь он совершенно другой в обычной жизни. Ведь он постоянно улыбающийся, с широко открытыми глазами и здоровым цветом лица, а не с этой серостью, потерянным взглядом, темными веками и еле открытыми глазами. - Мне было скучно,- легко отвечает Коди, и Гастон потирает лоб рукой, запрокидывая голову назад.- Что? Я нормальный, черт возьми, не вздумай пичкать меня таблетками или водить по психиатрам. Я свалю от тебя, честное слово, только дай мне оклематься. - Я не хочу, чтобы ты «сваливал», Коди, я хочу, чтобы ты прекратил вести себя как придурок, потому что сейчас твои выходки и твоя наглость просто достигли предела. Ты хоть знаешь, что со мной было, когда мне сказали, что МОЕГО сына привезли с отравлением наркотиками и алкоголем?- Коди как-то нехотя поднимает глаза на Гастона.- Коди, меня огорчает твое отношение ко всему. Пока ты балуешься с наркотиками в каких-то там клубах, здесь люди каждый день борются с ужасными болезнями или даже умирают. Или вон, в один день с тобой с Карсоном случилась беда, и он тоже лежит здесь, у него тоже все плохо со здоровьем, и он бы отдал многое, чтобы отсюда выйти поскорее, а ты нарочно... - Ты пришел рассказать про Карсона или поинтересоваться моим здоровьем? - Ладно, хорошо,- тут же перебивает его Гастон, глубоко вздохнув. А я нахмуриваюсь, мне становится не по себе оттого, что Гастон внезапно упомянул меня, захотев упрекнуть в чем-то Коди. Ведь Бэйлис сам мне тогда сказал, что он это ненавидит, что ему неприятно от этого, а отец этого не видит за маской, которую постоянно цепляет на себя Коди. Хотя сейчас Бэйлис слишком плохо себя чувствовал, чтобы играть намеренно какую-то роль. Он еле рот раскрывал. Паршиво ему, должно быть. - Хорошо, тогда ответь мне на один вопрос, Коди,- просит Гастон, а я прислушиваюсь, чуть сузив глаза и видя, как Коди поворачивает голову на отца и смотрит на него усталыми глазами.- Что за чертовщина у тебя на теле? Кто поставил тебе все эти синяки?- спрашивает у него Гастон, и меня эти слова словно по голове ударяют, по моей бедной голове, по которой уже не раз так ударили недавно. Я вцепился рукой в косяк двери и постарался еще больше приблизиться к двери так, чтобы меня точно не было видно. Не хватало еще от такого потрясения выпасть вперед, чтобы меня все заметили. Черт возьми, Гастон спросил это у Коди. Значит, эти синяки ему оставил точно не он, а я ведь растрепал об этом маме и успел уже подумать на Гастона плохо. И поверил Коди. Хотя после того, как Гастон крепко держал меня за руку в ту ночь, пока не приехала скорая помощь, та мысль, что этот человек может бить собственного сына, просто не укладывалась в голове. Если он так относился к не очень знакомому человеку, как же он тогда относился к сыну? Были нестыковки, определенно были. Тогда... почему же мне соврал Коди? Ведь мне вообще казалось, что он был совсем не в том состоянии, чтобы выдумывать вранье и пытаться меня запутать. Ему было не до этого. Пока я об этом думал, Бэйлис очень долго молчал. И я смотрел на то, как он, опустив глаза, смотрел куда-то в пол, чуть выпятив губы, будто задумавшись. Мне было интересно, что он скажет, как отвертится и насколько это будет отличаться от того, что он сказал мне. - Подрался, в драке и поставили эти синяки,- о, черт возьми, как же оригинально. - В драке, значит? - Ну да, у нас была сходка в Тассоне, нужно было кое в чем разобраться, и как-то не получилось договориться,- поморщившись, выдает Коди, прикрывая глаза, а я, кажется, понимаю для чего. Чтобы не смотреть на Гастона, выражение лица которого я сейчас даже представить не могу. - Это ты такие дела всегда ездишь решать в Тассон? Коди снова долго молчит, и я уже думаю, что он заснул или отключился, но потом Бэйлис дергается и ложится чуть набок, подтаскивая ноги к груди. - М, да,- быстро отвечает он, и я уверен, что он это говорит только потому, что хочет, чтобы Гастон отстал. Понятия не имею, почему сам Гастон этого не слышит в его голосе. - Тогда объясни, почему ты сказал Карсону, что это с тобой сделал я?- я ждал, когда он это спросит. Да, Бэйлис, блин, объясни, какого черта происходит и что за тараканы у тебя в голове, логику которых я просто не в силах понять. - Я был в неадеквате, черт возьми,- таким голосом произносит Бэйлис, будто это было настолько очевидно, что он очень удивлен, почему Гастон до сих пор сам не понял.- Я даже не помню, что говорил с Карсоном в этот день... А я мог сказать что угодно... понимаешь? Что... угодно,- с паузами говорит Коди, вдруг затихая и утыкаясь лицом в подушку.- Блин, как хреново... - Опять?- вздыхает Гастон, подойдя к его капельнице. - Да, опять... Я отстраняюсь от двери палаты, услышав чьи-то шаги за собой, да и мне больше нечего было тут делать, Коди вряд ли раскроет все секреты своего долбанутого внутреннего мира. И когда я делаю шаг назад и резко оборачиваюсь, чтобы зайти в свою палату, я в буквальном смысле натыкаюсь на Милли, чуть ли не сбивая его с ног. - Милли,- вырывается у меня, и я кладу здоровую руку на сердце, закатывая глаза. - Привет,- лениво произносит он, засовывая руки в карманы джинсов и косясь на дверь палаты Бэйлиса,- что ты там делал? - Смотрел...- прямо отвечаю я, пожимая одним плечом, как бы смешно это ни выглядело. - Кто там?- утробным голосом спрашивает он, сужая вопросительно глаза, а затем сам наклоняясь в мою сторону и пытаясь что-то высмотреть в приоткрытой двери в палату.- Бэйлис? Он тебя преследовать решил? - Нет...- говорю я, перестав чувствовать резкий запах шампуня Милли, когда он возвращается в обычную позу, отстранившись от меня.- Он отравился алкоголем и наркотиками в клубе... На секунду на лице Милли даже появляются какие-то эмоции, правда, очень легкие. Он просто приподнимает брови, смотря на меня скептическим взглядом, а потом кривит губы, прикрыв глаза и мотнув головой. - Правда? Охренеть. Впрочем, так ему и надо. - Это неправильно... думать так,- нехотя произношу я, потому что мне трудно кого-то и в чем-то упрекать. Особенно если этот кто-то Милли, а это что-то касается его отношения к Бэйлису. Но я правда считаю, что это не очень круто - думать так. Не знаю, может, это на меня так недавний случай повлиял? - А я и не записывался в клуб добрых и хороших,- хмыкает Милли, и я многозначительно киваю, дав ему знать, что я прекрасно понял, он может не пояснять, с чего он так думает и вообще... Я пару секунд смотрю на расслабленное лицо Милли, замечая, как он разглядывает в это самое время мое лицо, спускаясь к перевязанному плечу, бинт на котором выглядывает из-за ворота больничной рубашки, а потом я начинаю пялиться на его голубой свитер, который тон в тон соответствует его цвету волос. Мне хочется спросить Милли, почему за все шесть дней он пришел ко мне только сейчас, когда мог прийти намного раньше и с Лапушкой? Ведь он был здесь, когда меня сюда привезли и когда я отсыпался из-за лошадиной дозы снотворного. Он сидел здесь очень долго вместе со всеми и только потом уехал. И больше я его не видел, и Лапушка ничего не говорил. Не то чтобы меня это задело, вовсе нет. На такого, как Милли, сложно обижаться, потому что он не устанавливает границы между собой и людьми, не дает обещаний и гарантий. Он был свободным, и с ним всегда было сложно. Меня просто интересовало, почему он ждал так долго и приехал только сейчас. Когда наши с Милли глаза встречаются, я понимаю, что выгляжу очень странно, раз он смотрит на меня так внимательно и напряженно. А я продолжаю кусать губу, пытаясь контролировать дыхание, которое всегда, когда меня не отвлекают, сбивается, потому что подсознательно начинаю думать о хреновых вещах. Похоже, Милли это заметил, и я попытался сделать что-то со своим лицом, но, видимо, у меня не получилось, раз взгляд Милли стал напряженнее. Я видел, что ему не терпелось. - Ну давай, скажи мне что-нибудь очень мудрое и суперумное,- сдаюсь я, и Милли издает что-то наподобие смешка. - Сказать? - Да, скажи. - Соль в том, Карсон, что в жизни на каждом шагу дерьмо,- наконец говорит он, и я даже по его голосу замечаю, как сильно он хотел это сказать. - Спасибо... это охрененно меня подбодрило,- кивнул я, поджав губы. - Я не пытаюсь тебя подбодрить, я пытаюсь показать тебе, что ничего суперхренового не произошло,- легко говорит Милли, и меня вдруг удивляют его слова, потому что лично мне то, что произошло, кажется полной катастрофой. И даже не столько потому, что меня хотел прикончить собственный отец, сколько из-за того, какие проблемы вызвали его действия в моей голове и из-за этого бессилия перед этими проблемами, с которыми мне было сложно справиться. А Милли говорит, что это пустяки. Мне даже по ушам резануло. - Милли, ты серьезно сейчас?- устало спрашиваю я, провожая взглядом врача, который прошел мимо нас, поздоровавшись со мной. Мили ждет, пока он удалится на определенное расстояние, а потом все-таки говорит мне: - Да, я серьезно, потому что это полная правда. Ты просто не можешь с этим смириться, вот и все, потому что тебе кажется, что жизнь закончилась из-за того, что он на тебя напал. Но... посуди сам, Карсон, у него не получилось,- проникновенно говорит Милли, снова приближаясь к моему лицу.- Это уже что-то значит, нет? Да и какая разница, кто на тебя напал? Сосед, маньяк или отец, на которого тебе было плевать столько лет. Да, он оставил тебе эту травму в детстве, и тебе трудно сейчас воспринимать эти слова, да и вообще тебе достаточно трудно воспринимать любую информацию, которая может тебя задеть, и я это понимаю. Но, Карсон, этот человек не имеет к тебе никакого отношения, он биологически твой родственник, но ведь это формальность. И я не верю, что ты убиваешься поэтому. - Я не поэтому, Милли,- соглашаюсь я, глядя Милли в глаза, и тот кивает, делая долгую паузу. - Я сказал, что в мире много дерьма. Куда ни ступишь - везде дерьмо, Карсон, и если бы с тобой не случилось этого, с тобой обязательно произошло бы что-нибудь похожее. Или даже хуже, откуда ты знаешь, верно? С тобой случилась такая лажа не потому, что ты какой-то хреновый, а потому, что в этой чертовой жизни невозможно без всяких тупых, а иногда даже опасных происшествий,- Милли вытаскивает руки из карманов и небрежно поправляет волосы, которые упали ему на лицо, чтобы меня разглядеть.- Посмотри хотя бы на Анкеля...- говорит он, указывая почему-то на дверь моей палаты.- С ним всегда случается какое-нибудь дерьмо. Чаще он сам способствует этому, но какая разница? Ведь это случается. И этого не избежать. Тебя пытались прикончить, но ты остался жив. Уже во второй раз. Ну не суждено тебе сдохнуть от руки этого мудака. Было бы гораздо обидней, если бы у него получилось, верно? -Да кому обидней-то?- не понял я, усмехнувшись.- Я же сдох бы. Мне было бы плевать. - Ну, нам, например,- быстро произносит Милли, и я снова заглядываю в его глубокие и красивые глаза, прикусывая щеки изнутри.- Ты бы умер, а нам переживай из-за твоей тупой смерти, которая реально была бы тупой, ведь это значило бы только то, что вы бежали от этого человека, чтобы через много лет он вас нашел и прикончил тебя. Нелепо да? И прикинь, сколько заморочек было бы из-за твоих похорон? Нам пришлось бы придумывать речи, которые бы мы все равно не смогли бы дочитать, потому что разрыдались бы на середине. На твои бы похороны пришли какие-то мудаки из школы, а я не думаю, что ты этого так хотел бы, а я бы уже никогда не смог бы жить спокойно, потому что Анкель бы точно с ума сошел. Окончательно. И я бы это выслушивал с утра до ночи, я бы сам рехнулся, честное слово,- с несдержанным смешком говорит Милли, и даже я на секунду приподнимаю уголки рта, прикрывая глаза и качая головой. Это действительно звучало ужасно. А если представить, так все было совсем плохо, и сейчас, пока я живой, меня такое точно не устраивало.- Так согласишься, что намного лучше то, что ты остался жив и этот мудак промахнулся, попав в плечо, а не горло или сердце? - Соглашусь,- сдаюсь я, чуть склоняя голову набок, перестав кусать уже болящие и кровоточащие с внутренней стороны губы.- Я бы хотел умереть тихо, чтобы не было официальных похорон. Пусть просто закопают гроб, поставят крест и все... - Меня тоже всегда привлекала вот такая смерть,- кивает Милли, снова засовывая руки в карманы и как-то потаенно улыбаясь. На губах это не слишком отражается, а вот на выражение лица влияет заметно. Оно становится более приятным, и даже взгляд каким-то снисходительным.- Даже не представляю, что ты чувствуешь и думаешь, и что вообще происходит в твоей белобрысой голове... Но если ты не поймешь, что твоей вины в случившемся нет, то снова промучаешься много лет, как после того, как он сделал такое с твоим лицом. Мне только начало казаться, что все приходит в норму, как ты снова стал закрывать его,- поморщившись, говорит Милли, глядя в один мой глаз, который не был прикрыт волосами. И я чувствую себя ужасно от этого, потому что мне самому не нравилось, что я совершенно потерял способность чувствовать себя комфортно даже при Милли, если я не скрывал волосами свое лицо.- Ты просто... подумай об этом. Я киваю ему и беру здоровой рукой локоть второй руки, сгибая эту руку и помогая плечу расслабиться, потому что оно просто начинает болеть от того, что я не лежал и мышцы не были полностью расслаблены. Оно ныло и неприятно горело, и я поморщился, начав сжимать и разжимать руку в кулаке, как всегда советовал мне делать доктор. Милли смотрит на это и прищуривает один глаз, морщась, будто тоже чувствует эту боль и неприятные ощущения в руке. - Хочешь прилечь?- спрашивает он, кивая на палату. - Да, пожалуй... разболелась,- говорю я, и мы отходим, наконец, от палаты Бэйлиса, заходя в мою пустую и темную от сумерек за окном палату, в которой чувствовалась приятная прохлада. Я медленно ложусь на койку, пытаясь отыскать для себя наиболее комфортное положение, а Милли походит к тумбе, что стоит рядом, и начинает рассматривать всякие таблетки, что стояли на ней. - Милли,- тихо зову его я, и он вопросительно мычит, беря в руки один из пузырьков с таблетками и читая то, что на нем было написано,- а почему ты не пришел раньше?- все-таки спрашиваю я, потому что мне действительно интересно. - Потому что я не знал, что тебе сказать. - Правда?- удивляюсь я, потому что такое мне от него слышать как-то непривычно. Обычно Милли всегда есть, что сказать, и всегда четко и по делу. Трудно подумать, что он когда-либо серьезно над чем-то задумывается. - Ну да, я же еду не просто узнать, как ты себя чувствуешь. Такое я и у Анкеля могу спросить без проблем, он же тут вечно пропадает. Мне хотелось что-то тебе сказать, но я не хотел проявлять жалость, потому что я не считаю тебя настолько слабым. Поэтому я очень долго думал над твоей ситуацией,- Милли наконец ставит пузырек с таблетками обратно на тумбу и идет медленным шагом к окну, складывая руки на груди.- Это у Анкеля вечно получалось всех утешать и поддерживать. Он как-то... чувствует людей, что ли. И умеет что-то сказать или просто так ощутимо побыть рядом, что реально чувствуешь его поддержку и что он тебя понимает, хотя ситуация такая ему может быть совсем незнакома. Просто... он такой,- с усмешкой говорит Милли, и я медленно киваю, соглашаясь с этими словами, особенно с этой частью «умеет ощутимо побыть рядом». Это было просто настолько в точку, что и словами не передать.- А я не такой. Вообще. И поэтому я так долго думал, пока не посмотрел на это с той стороны, которую я тебе описал. Быть может, случись такое со мной, я бы отреагировал на это еще хуже, чем ты, кто знает...- Милли пожал плечами, повернув ко мне голову.- Мы ведь все прокляты, Карсон. Мы можем помочь другому, но себе мы помочь не в силах. Было что-то в словах Милли, отчего я снова очень серьезно задумался, не придя в нормальное состояние даже когда пришел Лапушка. Хотя... странно было вообще говорить о нормальном состоянии, правда? Хотя бы мания преследования, которой я внезапно стал страдать, говорила о том, что до нормальности мне было, как до Луны. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Я ведь уже привык быть странным, но смириться с тем, что это у меня от отца, для меня было равно самоубийству. Милли пытался меня вразумить, пытался настроить на правильные мысли, но тот факт, что у него не получилось, был слишком очевиден. И я убедился, что все совсем плохо, ибо его слова всегда хоть как-то, но действовали, ведь он всегда смотрит на проблему под каким-то таким углом, под каким лично мне в голову посмотреть не придет. Моя мама и, я так полагаю, психиатр ждали моего срыва полторы недели. Даже я уже смирился, что он случится, ведь каждый день в мою чашу прибавлялось по капле, краски сгущались, глотать становилось тяжелее, голову заполняли все более угнетающие и мрачные мысли. Я все ждал, когда сорвусь, когда все полетит крахом, когда внутри взорвутся те самые бомбы, которые всегда давали начало недолгой, но выматывающей истерике. Хотя это даже истерикой сложно было назвать, это было хуже. Я не хотел, чтобы когда-нибудь Лапушка стал свидетелем такого, и я даже никогда ему о таком не говорил. Но запрещать ему сюда приходить я не мог, мне бы самому без него было бы даже хуже, я уверен. Но вопреки всем этим мыслям, все мы были готовы к этому срыву, и маму успокаивал тот факт, что я был в больнице, и здесь был мой психиатр. Готов был даже я, по нескольку часов смотря в стены и прокручивая в голове сцены из моей жизни, а особенно из детства, те самые сцены, которые не давали мне покоя с того самого вечера. Я столько раз за дни, проведенные в больнице, подавлял выступавшие на глазах слезы, что внутри они образовали огромные бездны, заполненные собой. И их просто невозможно было держать внутри. Поэтому когда однажды у меня по щеке все-таки скатилась слеза, остановить я их больше не смог. Они хлынули из глаз так резко и быстро, что потолок, в который я смотрел, стал расплываться, расходиться перед глазами, терять краски. Виски обжигало, как и щеки, я стирал слезы рукой, но это не помогало, а когда я услышал собственное сорванное и тяжелое дыхание, первый громкий всхлип, я перевернулся на бок, закрылся одеялом на случай, если кто-то зайдет, и уткнулся лицом в подушку, стараясь не зарыдать навзрыд. Внезапно боль и все плохие чувства, что были во мне, достигли своего предела, и это был даже не срыв, мне просто было необходимо выпустить пар вместе с эмоциями, для которых этого тела было мало. В палату кто-то зашел через минут двадцать, и этот кто-то тихо закрыл дверь, так же тихо, почти неслышными шагами подойдя ко мне. Я вжался лицом в подушку, зажмурившись и сжав здоровой рукой одеяло, но его все равно неторопливо отодвигают от меня, заставляя выпустить тот угол, в который я вцепился мертвой хваткой. Чья-то рука ложится на предплечье той руки, где у меня было перебинтовано плечо, и я понимаю, что это мама, ее холодные, грубые, но очень ощутимые и даже заботливые сейчас руки я узнаю всегда. - Карсон,- зовет меня она, погладив мои волосы и потянув меня за руку, требуя , чтобы я поднялся. И я только качаю отрицательно головой, расслабив руку в ее руке, отчего она, почувствовав, что я даже не стану бороться, сама приподнимает мою голову с подушки, и я сажусь на кровати, глядя на нее глазами, в которых стояли слезы. Она склоняет голову набок и смотрит на меня вовсе не осуждающе, но мне все равно почему-то становится стыдно. Поэтому я прикрываю лицо рукой и опускаю голову, пытаясь успокоить дыхание, а она вдруг обхватывает меня рукой и прижимает аккуратно к себе, чтобы не задеть плечо, на которое мне сейчас было, честно, совсем плевать. - Я закрыла дверь на ключ...- говорит мама, но я все равно не хочу в открытую рыдать при ней. Я часто делаю так, когда у меня бывают срывы, но тогда я ничего не соображаю, мне некогда думать о том, что подумает мама. Сейчас же мне было больно, на меня напала какая-то отчаянность и безысходность, но я все равно не хотел показаться маме таким убогим и безнадежным, каким казался сейчас себе. - Карсон, послушай... Нам нужно поговорить. Я должна тебе кое-что сказать,- говорит мама, и я ее слушаю, но совершенно не слышу, о чем именно она мне говорит. Вот вроде и слышу каждое слово, а их смысл до сих пор идет до меня. - Я все вспомнил, мам,- вырывается у меня сорванным голосом, и мама вдруг замолкает, кладя руку мне на голову и поглаживая волосы. - Что вспомнил, Карсон? - Все. Все то, что забыл в детстве,- говорю я, по-прежнему закрывая глаза рукой, которую обжигали быстрые слезы.- Все то, что было до того, как он сделал это… Каждый его удар и каждое слово, каждую угрозу, и... и он даже запирал меня в подвале, надеясь, что я заболею от холода и умру,- это воспоминание доставляло мне даже больше боли, чем все остальные, и из-за него моя ненависть к отцу только выросла, хотя я думал, что ей некуда уже было расти. Я был совсем маленьким тогда и даже не понимал, почему он запирал меня в этом темном и холодном подвале на долгое время. И я постоянно звал его, с какой-то детской наивностью прося помочь. А сейчас я вспоминал свой тогдашний страх, тогдашнюю боль и холод, от которого сковывало все тело, и мне становилось так ужасно и так погано на душе. Я просто не понимал, как можно так относиться к ребенку, который ничего тебе не сделал и даже сделать не может, который не виноват в твоих проблемах, который твой собственный сын. Я громко всхлипнул от нехватки воздуха и даже задержал дыхание, когда мама отодвинула от моего лица руку, и склонилась ко мне, и погладила по щеке, стирая с нее слезы. А мне даже не приходила в голову мысль, что я, возможно, просто-напросто себя жалею и не больше. Даже если и так, мне было плевать, потому что во мне было столько боли, непонимания и обиды за этого маленького мальчика¸ даже не за себя сейчас, а за того мальчика, который столько лет терпел это все, не в силах что-либо сделать и все еще надеясь на любовь отца, что я бы точно загнулся, если бы это все продолжало оставаться во мне, в моей личной бездне внутри. - Карсон, милый, послушай… - Как можно так относиться к ребенку, мам? Почему нужно было мучить меня каждый день? Я ведь вспомнил каждый день. А мне говорили, что когда-нибудь память вернется, и я все вспомню, но лучше бы этого не случалось... - говорю я, открывая глаза и глядя в белую стену.- Потому что теперь я знаю, что он ненавидел меня всегда и прикончить меня хотел не только в тот раз или сейчас, а тоже... всегда. Но почему, черт возьми, за что он меня так ненавидел? - Он мог не ненавидеть тебя, Карсон... но все равно поступать так, ведь он больной человек. Полный шизофреник, вот и все,- говорит мне мама, и эти ужасные слова впиваются мне в уши, а больно почему-то становится глазам. И я их закрываю, подавившись слезами и сжав губы, с которых все рвались слететь вздохи. И я ведь даже детей не смогу иметь, зная об этом всем. Я не хочу быть как он. Я боюсь быть как он. Боюсь того, что тоже однажды свихнусь.- Он просто поставил себе цель, Карсон, и стал одержим ею. Его заклинило на тебе, и он жить после этого спокойно не мог. В тебе была проблема. Не будет тебя - не будет проблемы, так он считал. - Я не проблема, я человек,- шепотом говорю я, а мама кладет руку на мое раненное плечо совсем легонько, но я все равно чувствую это. - Верно,- кивает она, дотрагиваясь губами до моей головы, замирая вот так и дыша мне в макушку. - Я ничего не мог сделать тогда, я ничего не смог сделать и сейчас…- снова начинается у меня, и я прикрываю глаза, начиная кусать губы, чтобы не вспоминать уже в сотый, наверное, раз тот самый вечер. - Но что ты мог ему сделать? Он безумный и сильный. Он сильнее тебя, в этом нет ничего постыдного… - Но я всегда хотел сделать ему что-то. Заставить почувствовать себя виноватым, не дать себя унизить еще раз, чтобы он видел, что он не сломил меня, и я тоже сильный, что у него не получилось сделать из меня запуганного и слабохарактерного человека, который дрожит, когда видит его. А вышло, что все всегда было наоборот, и я просто слепо обманывал себя, кормя надеждами,- я снова утираю выступившие слезы. Я даже не знал, что на словах это прозвучит еще ужаснее, чем когда я просто об этом думал. Когда я об этом думал, меня не прорывало настолько сильно, как сейчас. Ведь, когда мы произносим то, что внутри, словами, мы просто слышим свои мысли еще раз более четко, и в форме слов это выходит очень... эмоционально, ведь ты понимаешь, с чем имеешь дело. Мысли и чувства неразделимы, поэтому часто они слишком смешиваются, не давая понять что-то совсем четко. А вот слова более самостоятельны. Они способные показать нам, что у тебя внутри, и, когда мы это слышим, нам это может не очень понравится. Даже еще больше, чем когда это было в мыслях. Намного больше. Слишком. - Я никогда не смогу постоять за себя, потому что я ненавижу жестокость. Я даже ему не сделал больно, потому что испугался этого, когда у меня в руках был нож и когда я имел возможность что-то ему сделать, понимаешь? У меня была эта гребаная возможность, и я н.и.ч.е.г.о. ему не сделал! Поэтому он мог запросто меня прикончить, вот и все. Я сам виноват, что все не вышло так, как я всегда думал. - Я не понимаю, почему тебя так расстраивает именно это,- вдруг говорит мама, отрываясь подбородком от моей головы и пытаясь заглянуть мне в лицо,- потому что я, напротив, горжусь тобой. Горжусь, потому что ты не сделал ничего подобного, даже когда мог это сделать. Потому что ты не такой, как он, и он не научил тебя быть жестоким и ненавидеть всех вокруг, заставив думать, что людям вообще можно так легко и безнаказанно причинять боль,- говорит мама своим обычным, твердым и громким голосом, снова погладив по щеке и убирая с нее волосы. - Но я больше страдаю от этого, сам загоняя себя в ловушки,- усмехаюсь я, снова поддаваясь новой большой волне истерии, позволяя слезам скатываться по моим щекам.- Я ведь даже через год, через пять лет, через десять ничего не смогу ему сделать, и когда он в следующий раз отыщет меня, я не смогу... - Не отыщет,- слишком твердо говорит мама, перебивая меня, и я затыкаюсь, всхлипнув,- его же поймали. И я говорила тебе, просто ты, должно быть, был слишком глубоко в себе, даже не услышал. Его поймали, но в тюрьму он так и не сел, потому что ему диагностировали психические расстройства, которых немало, и он сейчас в психлечебнице, из которой он точно никогда не выйдет. И не сбежит,- так же твердо говорит она, и я не хочу с ней спорить. Я хочу верить ее словам и тому, что я его и правда никогда больше не увижу. Даже в собственном лице. Н.и.к.о.г.д.а. - Я ошибался, мам,- тихо говорю я, а мама недолго молчит, шумно дыша. - Когда, Карсон? - Всегда. Я, блин, так часто ошибаюсь, что уже не понимаю, когда я был прав, а когда нет,- я перевожу дыхание и шмыгаю носом, дернув головой.- Гастон хороший. И он не бьет Коди, это тупая ошибка, я не должен был так думать... - Я знаю...- кивает мама совершенно спокойно.- Он не способен на такое, у него доброе сердце. Я всегда знала, что он не такой. Да и после того как он продолжает проводить здесь все свое время, по очереди бывая то с тобой, то с Коди, не отходя от вас и переживая... невозможно поверить во что-то подобное. Я не знаю, зачем Коди так сказал, но это неправда. - Хорошо, что он есть у тебя... - Он есть и у тебя,- говорит мама, снова заглядывая мне в лицо,- и он тоже считает, что ты хороший человек, Карсон. А ты даже не представляешь, какой ты замечательный. И как я тебя люблю. Ты был потрясающим ребенком в детстве, и сейчас ты, несмотря на то что все-таки охладел к миру, продолжаешь оставаться таким же. Ты теплый, Карсон, и это невозможно не почувствовать,- мама обнимает меня крепче, и я перекидываю руку через ее пояс, обняв ее за талию для удобства. Она редко говорит мне такие слова. Точнее, таких мне она никогда не говорила. Мне было странно слышать это от нее, а еще и потому, что сам я так не считал, не понимал, что во мне было «потрясающего». Ведь и Лапушка мне говорил то же самое. И мне странно оттого, насколько все-таки их мнения отличаются от моего. Я только обнял маму крепче, зная, что сюда сейчас никто не зайдет и не увидит, что со мной происходило. Странно, почему раньше я так прочно думал, что мне и без маминых объятий живется круто и мне вовсе ничего этого не нужно - ни ее рук, ни заботы, ни любви. Нет, нужно, и я мог это признать. Меня обделили этим всем в детстве, давая все совершенно противоположное хорошим чувствам и бережному отношению. И я всю жизнь пытался убедить себя, что мне без нежности взрослых совершенно нормально, ведь я привык, ведь со мной так можно. Бред это все собачий. Мне было нужно это. И вот сейчас, когда она сидела рядом со мной и обнимала меня так крепко и так по-собственнически, как настоящая мать, мне было абсолютно плевать, как я сам выглядел при этом. Ведь в этот момент мне казалось, что она обнимала того самого маленького мальчика, которому так не хватало в детстве любви и заботы. *** Из больницы меня выписали через две с половиной недели, когда у меня наконец спал жар, когда я смог нормально спать по ночам и когда плечо перестало постоянно болеть, напоминая о себе. Меня хотели подержать там подольше, но я этого не хотел, и мама настояла на том, чтобы меня наконец отправили домой, в родную и комфортную атмосферу. Мол, там мне будет легче придти в себя, мол, там мне станет лучше. Эмоционально я за эти дни был полностью опустошен, и никакие эмоции меня сейчас не брали. Я часто уходил в себя, думал о чем-то, старался меньше впадать в эти ужасные состояния, когда не различаешь реальность от собственных мыслей и воспоминаний. Старался у.б.е.д.и.т.ь. стены больше не давить на меня. Срыва так и не случилось за эти дни. И это не потому что мне не хватило эмоций, или ситуация была не та, или мистер Дэмпси постоянно сидел рядом со мной. Я только недавно понял, что его не случилось, благодаря Лапушке, который был рядом так часто, что мне казалось, что он был рядом всегда. Он часто пропускал даже школу из-за меня, проводя в моей палате много времени, с утра до ночи, хотя так делать было нельзя, были определенные часы посещения, но ведь у меня мама работает в больнице, о чем я, какие правила. Его никто и никогда не прогонял, да и мама не косилась на меня как-то странно, что-то заподозрив. С этим не было проблем, вот только мистер Дэмпси очень часто осматривал Лапушку каким-то странным взглядом, когда мы разговорили или когда он сидел на моей койке у стены, улыбаясь и что-то говоря мне. Мистер Дэмпси будто изучал его, что-то анализировал. И когда наши взгляды сталкивались, он так же смотрел и на меня, и я все не мог понять, в чем было дело. Еще Гастон смотрел на нас как-то очень необычно, иногда очень свободно с нами разговаривая, ведь он все знал про наши отношения. Лапушка был в шоке оттого, что он знал, но я сказал, что ему можно доверять. Со мной было много людей, все и по очереди даже. Чарли, Милли, мама, Нана, Гастон, Дэмпси, врачи. Все они были вокруг меня, но ни у кого не получалось сделать то, что постоянно делал Лапушка. Сдерживать меня, удерживать от срывов и ужасных глубоких депрессий и всякого такого дерьма, хотя он ничего не знал о моих срывах и специально ничего не делал. Просто был рядом, просто разговаривал, просто говорил, что понимает меня, а магия делала свое дело. Мне не хотелось убить себя, выйдя в окно или выпив лекарство, что было в капельнице. И я не срывался, разнося палату в хлам, крича и истеря. Я просто действительно чувствовал, что он меня понимал. Потому что мы были похожи. Потому что его тоже пытались убить. Потому что у него тоже было много всякого дерьма, о котором он даже не рассказывает. Потому что он сам выжег себе глаза, вытерпел эту боль, смирился и научился заново жить, ходить, читать, не бояться людей и получать от жизни удовольствие. В этом, наверное, мы все-таки отличались. Он умеет со всем справляться. Он умеет не отчаиваться, жить дальше, умеет перешагивать через проблемы. Он постоянно улыбается, он очень милый и отдает мне себя всего, хотя ни разу меня не видел, хотя мы знакомы четвертый месяц, который кажется вечностью. И когда он вдруг говорит, что я всегда удерживаю его от каких-то поступков, о которых он потом пожалел бы, я понимаю, насколько же мы с ним похожи и как все-таки подходим друг другу. Я ничего не делал в больнице, кроме вот этого всего. Я просто лежал. Иногда выходил покурить, поесть, поговорить с врачами и знакомыми, даже смотрел фильмы и проводил очень много времени с Лапушкой, ни разу не пересекся с Бэйлисом за все это время, и... парадокс, но очень устал. Серьезно, я вымотался так, что еле ноги за собой волочил, устав, похоже, от самой жизни. Да что там, я успел устать даже от Дэмпси, который запарил сидеть постоянно со мной, пытаясь вытянуть меня на разговор. А я не хотел с ним разговаривать. Я вообще разговаривать не хотел, но он этого не понимал, считая, что мне необходимо чье-то присутствие рядом, чьи-то голоса, чтобы меня вечно отвлекали и не давали много думать или решать, как мне лучше убиться. С первым было туго, ведь мне было плевать, сколько вокруг было людей и что они делали. Если я думал... то я думал. - Вам так нравится здесь сидеть?- спросил я однажды у мистера Дэмпси, повернув к нему голову и заговорив с ним, похоже, впервые за все время. - Так нужно, Карсон,- говорил Дэмпси спокойным голосом, глядя на меня через свои очки.- Я хочу, чтобы ты чувствовал себя защищенным. Я даже поморщился, непонимающе покосившись на стену, будто бы вместо нее там был человек. - Но я не чувствую себя защищенным. - Это... очень плохо, потому что твоя мать старается сделать все, чтобы ты чувствовал себя именно так. -Я не виню свою мать в этом,- говорю я, снова отворачиваясь к окну и перебирая пальцами одеяло. Мистер Дэмпси молчит немного, перестав писать что-то в своем блокноте. - Кого же ты винишь?- спросил он у меня, и мне снова стало не по себе оттого, что мне придется это произнести. - Себя. С тех пор я с ним не говорил, но Дэмпси как-то заметно расслабился, обрадовавшись, похоже, тому, что я наконец-то спустя столько дней четко обозначил проблему. Когда меня выписывали, он назначил мне сеансы, которые я обязательно должен посетить у него, выписал какие-то новые таблетки, антидепрессанты и прочее. И свидетелем нашего разговора об этих таблетках стал Лапушка, который всегда доказывал мне, что они мне вовсе не нужны, что я нормальный и я в них не нуждаюсь. Однажды ведь он даже выбросил мои таблетки в тот водопад, ему иногда совсем крышу скрывает. И в этот раз он сказал мне примерно следующее: - Неужели тебе так нравится считать себя ненормальным, тем, кому нужны, блин, эти чертовы таблетки? Ты справишься со всем и без них, это мое мнение. Мы не спорили об этом долго. В этот раз он легко отступил, но тогда я заметил, что он даже обиделся на меня из-за того, что я не перестал их принимать. В тот самый день, когда меня выписывали, в больнице были Чарли и Лапушка, которого привез Милли. Мили тоже посидел с нами совсем недолго, а потом уехал, пожелав удачи и предложив встретиться позже. Пока я собирался, Чарли рассказывала мне истории из школы, отметив, что все странно относятся к нашему с Бэйлисом исчезновению. Многие даже думают, что мы поубивали друг друга, ведь все знают про нашу вражду. Мне было смешно, ибо вместо этого я просто вытащил его из рук смерти, а потом сам же попал под удар судьбы. Мы провалялись в соседних палатах две с половиной недели, а потом Бэйлис куда-то резко делся, его просто не стало в один день в этой палате и все. Значит, ему стало лучше, а вот мне еще предстояло следить за здоровьем и собой. Чарли также сказала, что они с моей мамой выдумали легенду, которую она рассказывала тем, кто спрашивал об этом конкретно ее. Все знают, что я любитель заброшенных зданий и иногда провожу в них много времени. Ну так вот недавно я просто был неосторожен, ветхий пол подо мной разрушился, я упал, повредил плечо и лицо в придачу, и ничего серьезного, я уже поправляюсь. Зашибись, правда? Я бы в такое не поверил, но тупоголовые однокласснички мигом схавали эту легенду, став обсуждать уже ее, тем более что Лапушка кивал, когда у него уточняли, правда это или нет. По пути к нам мама завезла домой Чарли, потому что мы поехали все вместе, а Лапушка остался со мной, согласившись побыть немного у меня, пока Милли не освободится и не заберет его. Мама предложила подбросить его до дома, но он отказался, сказав, что поможет мне с вещами, да и вообще, он давно не виделся с Габи. Это подействовало. В итоге мы приехали ко мне домой все вместе. - Спасибо, что поехал со мной,- сказал я ему, когда мы шли до моего дома, дверь в который мама уже открыла,- мне действительно было бы сложно одному. - Брось, Карсон, не благодари. Я в любом случае поехал бы,- отмахнулся он, взяв меня под локоть здоровой руки, как обычно, очень легко, невесомо, полностью доверившись мне.- Не относись к этому так серьезно, ладно? Это всего лишь твой дом. - Прозвучало как сарказм,- отвечаю я, когда мы заходим, и я останавливаюсь в прихожей, оглядывая ее. - Но это был не он,- твердо говорил Лапушка, тоже останавливаясь и кладя вторую руку мне на плечо. Разумеется, здесь ничего не изменилось с того самого дня. Все вещи были на своих местах, здесь так же пахло мамиными духами и едой, которую приготовила Нана. Здесь по-прежнему пахло чем-то таким «домовским», чем пахнет только у меня дома. И здесь было очень спокойно и тихо. Шумела только мама, что быстро скинула с себя вещи и прошла в зал, став что-то там искать или даже убирать. Тихо, спокойно. И слабый свет от зимнего солнца прорывался сквозь окно, что было на двери, освещая пол, на котором меня чуть не прикончили в тот вечер. Все было... странно. И атмосфера здесь была не такая страшная, как в тот самый момент. Здесь не было темно, здесь не было одиноко и не было этого страшного ощущения, что сейчас тебе никто не поможет. Лапушка держал меня за руку, и я это чувствовало. Это не давало мне погрузиться в страшные мысли и снова зависнуть вот так на несколько часов. - Ты как?- спрашивает тихо он, а я моргаю, замечая в проходе маму, которая устало вышла из гостиной, облокотившись о косяк. - В порядке…- говорю я сразу маме и Лапушке, даже кивая,- правда. - Я же сказал, что ты справишься,- твердо сказал он, похоже, расслабившись и даже улыбнувшись, что я увидел, взглянув на его красивое лицо. Мы снимаем верхнюю одежду, что у меня получается несколько медлительно из-за раненого плеча, но он терпеливо ждет и даже помогает, взявшись руками за ворот моей куртки. А потом он снова берет меня под руку, и мы наконец-то уходим из этой прихожей, направляясь к лестнице, чтобы пойти наверх. Но я все равно почему-то оборачиваюсь, глядя на этот не слишком широкий проход к входной двери, от которого отдаляясь все дальше и дальше. - Карсон, подожди,- говорит мне мама, снова выглядывая из гостиной и поманив меня рукой. Я замираю на мгновение, а потом переглядываюсь в Лапушкой, который чуть хмурит брови, поджимая губы. - Да, мам?- мы разворачиваемся, и я вхожу в гостиную, оставляя Лапушку стоять на пороге. - Присядь, пожалуйста,- говорит она, указывая рукой на диван. Я настораживаюсь, но прохожу дальше, неторопливо сев на наш мягкий и большой диван.- Мне просто нужно кое-что тебе сказать, и, возможно, это все-таки изменит твое отношение ко всему... - Меня пугает, когда ты так говоришь,- говорю я маме убийственным голосом, прикрывая глаза и потирая их пальцами. - Нет, Карсон, это важно,- быстро перебивает меня мама, - я хотела сказать тебе об этом еще в больнице, но обстановка была не та, да и ты был в таком состоянии, что не мог ничего адекватно воспринимать. - Сейчас что-то изменилось?- спрашиваю я, как бы намекая, что нет, я разве что просто в стены перестал пугающе пялиться, сидя в одной позе по несколько часов. - Сейчас мы дома. Все лучше, чем говорить об этом там… - Так я...- произносит Лапушка, замешкавшись.- Я пойду, пожалуй? Подожду наверху...- говорит он, скользнув руками по стене и собираясь уже скрыться за нею, уйдя к лестнице. Но мама снова подрывается и подходит быстро к нему, останавливая его. - Нет-нет, Анкель, стой,- я даже удивляюсь, просто наблюдая за тем, как мама кладет руки на плечи Лапушке и приближает его к себе, медленно заводя в гостиную. Они начинают шептаться, но я все прекрасно слышу, ибо она не особо старается именно шептать.- Просто мистер Дэмпси, да и я тоже... в общем, мы думаем, что, напротив, хорошо, что ты рядом. Ты успокаиваешь его, что ли... влияешь как-то, и поэтому тебе лучше быть рядом как можно больше. Так что побудь рядом и сейчас. - Вы уверены?- спрашивает Лапушка, поднимая голову на мою маму, а она усаживает его на диван рядом со мной, кивая. - Конечно, да, уверена. - Ну, хорошо,- соглашается он, чуть улыбнувшись и положив руку мне на предплечье совсем по-дружески, но мне даже это кажется странным перед мамой. Скоро скрываться станет совсем сложно. - Что ты хотела сказать, мам?- спрашиваю я, поймав взглядом глаза мамы и выгнув вопросительно бровь, увидев, как она поджимает губы, садясь в кресло, что было рядом, и опирается локтями о свои колени. Она выглядела очень сосредоточено, а мне вдруг стало не по себе, потому что я даже не представлял, что она хочет мне сказать сейчас. Смотрю на нее одни глазом, потому что не хочу убирать волосы с лица, и ловлю себя на мысли о том, что это было полным финишем, ведь я был дома вообще-то. - Я говорю тебе это сейчас, потому что сейчас ты в состоянии все понять и сделать правильный вывод, не впадая в крайности,- я даже не представлял, каким взглядом сейчас на нее смотрел. Это было что-то между «ЧТО?» и «Я передумал слушать», я думаю. Лапушка тоже с каким-то внимательным лицом смотрит в сторону моей матери, и она коротко на него взглянула, снова возвращаясь ко мне.- В общем, Карсон, помнишь, мы еще тогда разговаривали на тему твоей матери и всей той ситуации, что сложилась тогда?- я только киваю, и мама кивает со мной, чуть сужая глаза.- Было еще кое-что, что я тебе не рассказала, что скрывала от тебя все время, но у меня были причины так делать. А сейчас сложившаяся ситуация как-то... сильнее тех причин. - Насколько сильнее?- спрашиваю я, поцарапав ногтем свое колено, обтянутое темными джинсами. - Достаточно, чтобы я рассказала тебе обо всем сейчас,- говорит она, и я киваю, давая ей понять, что, конечно, она может что-то там рассказать, я все равно был не в том состоянии, чтобы истерить из-за того, что от меня что-то скрывали.- Ты достаточно взрослый, чтобы это понять и, может быть, простить меня за то, что я ничего не говорила. И я собираюсь снять с себя этот груз. В общем, Карсон, этот человек... который напал на тебя несколько недель назад и тогда в детстве, он... он никакой тебе не отец,- наконец выдавливает это из себя мать, а я медленно моргаю, чуть приподнимая брови. - Не понял...- только и произношу я, дернув головой, а Лапушка касается плечом моего плеча и поворачивает ко мне голову. Похоже, до него дошло быстрей, чем до меня. Мама облизывает губы и вздыхает. - Ну... формально он, конечно, был твоим отцом. По документам. Он оформил отцовство тогда, но биологически – нет, он не твой отец и никогда им не был,- мама выдохнула, склонив голову, а я долго на нее смотрел, сдвинув брови на переносице и сделав страшные, непонимающие глаза. Лапушка вдруг громко усмехнулся, сказав тихое «простите», а потом добавив: «Я просто так и знал», и тогда я понял, что точно ничего не понимаю в этой жизни, потому что я НЕ представлял, что может быть и так. Что мама несла вообще? И, черт возьми, она это серьезно? Потому что мне лично не очень верилось вот этой фразе: «Он не твой отец». Как иначе-то? Чей, как не мой? - Мам, я не очень...- проговорил я, покачав головой.- О чем ты? Почему ты сказала, что он биологически не мой отец? - Потому что Мия родила тебя не от него,- говорит мама, и у меня внутри что-то подскакивает и начинает очень громко и сильно биться о грудную клетку. Я вопросительно впиваюсь глазами ей в глаза, и она кивает, вздыхая.- Я тебе все расскажу, только… - Мам, это прикол такой, что ли?- вырывается у меня, и мама ненадолго прикрывает глаза. - ... только не перебивай меня,- просит она, и я быстро киваю, затыкаясь, лишь бы она рассказала, что за чертовщина сейчас происходила.- Карсон, я говорила тебе, что твоя мама любила своего мужа, но это было не совсем так. Она вышла за него из-за обстоятельств и того, что нужно было заводить семью. Но, как мне кажется, она его никогда не любила. Там была симпатия, привязанность, но не более. У твоей мамы всегда был немного... другой вкус. - Что ты имеешь в виду?- не понял я, а мама пошевелила пальцами в воздухе, будто пытаясь подобрать слова. - Мы когда в школе еще учились, в параллельном классе учился парень, Чейз Гонт. И он был просто... потрясающим, иначе его нельзя было назвать. По нему сходили с ума все девушки и девочки, и его ненавидели все учителя, потому что он всегда доставлял много проблем. Он был настоящим хулиганом, которого не интересовало ничего в этой жизни, кроме сегодняшнего дня. На всех вечеринках, на всех концертах и мероприятиях он был звездой, отрываясь по полной и привлекая к себе внимание, у него были несменные друзья, много друзей, рядом с ним постоянно кто-то ошивался, он был очень популярен. Но я видела его и в те моменты, когда он оставался один, когда его вызывали к директору, где в этот момент была я, или когда он сидел и ждал своей очереди в больнице, с наушниками в ушах и очень умиротворенным лицом о чем-то думая. Или я видела, как он гуляет со своей собакой в парке, где я писала сочинение, сидя на лавочке. Он всегда был потрясным, даже в такие моменты, даже один. У него было много волос на голове, постоянно лежащих в каком-то бардаке, он носил кожаные куртки с цепями, модные джинсы, порванные футболки, шапки, из-под которых торчала копна его длинных волос. Он очень красиво курил, даже пафосно-красиво, был очень свободным, а иногда так смотрел на девушек, что те могли упасть в обморок, честное слово. Он не был типичным красавчиком, каким был тот, кого ты считал своим отцом, он был... хулиганом, плохишом, которых так любили девушки,- мама улыбнулась, прикрыв глаза, и снова облокотилась о свои колени, а я перевел глаза на Лапушку, заметив, как и он улыбался, глядя куда-то в пол.- Разумеется, я в него влюбилась. И Мия тоже. Было очень странно знать, что мы, лучшие подруги, обе влюбились в одного и того же парня, но мне всегда казалось, что он не будет ни с одной из нас. В итоге я встречалась с Чейзом всю старшую школу, и только два месяца он встречался с Мией, когда мы поссорились. Я его действительно любила. Любила и думала, что он просто хочет отомстить мне за нашу ссору, встречаясь с моей лучшей подругой, но... знаешь, они были такой красивой парой. И Мию тоже возненавидели все девушки, как и меня тогда. У них был просто ураган эмоций и чувств, не было все так постепенно, как у меня с ним. Я была спокойней Мии, а она была бомбой, и Чейз был бомбой тоже. И они оба взрывались каждый раз, когда виделись, там была настоящая страсть. Разумеется, что ни одна свеча не горит долго. А такая яркая, так точно. Погасли они быстро, разбежавшись, после чего мы с Чейзом наконец помирились. Знаешь, мы потом говорили об этом с Мией, и она сказала мне: «Гретта, я бы хотела, чтобы мы с ним были созданы друг для друга, но жизнь Чейз любил больше, чем меня. Намного больше. Нам просто не суждено быть вместе, это было бы ошибкой». И я вспомнила эти ее слова, когда сама с ним расставалась, потому что тоже увидела в нем эту бешеную тягу к жизни и желание все попробовать. Когда человек одержим таким, он не может иметь отношения, которые будут от чего-то, но удерживать его. Это невозможно. - Но вы ведь любили его. Вы не пожалели потом?- спросил вдруг у мамы Лапушка, и она снисходительно на него посмотрела, улыбнувшись. - Пожалела,- шепотом говорит она, кивнув,- потому что я любила этого человека больше жизни. Он очаровал меня. Чейз был просто замечательным, и когда мы расстались, мне стало ужасно скучно жить. Я скучно закончила школу, скучно сдала экзамены, а потом мы с Мией очень скучно поступили в университет. А через несколько лет в этот же университет поступил и Чейз, который все никак не мог закончить школу. Мы учились все вместе, а твоя мама уже в то время встречалась с твоим отцом. Мия с Чейзом не пересекалась особо, зато я видела его каждый день, но страсти между нами больше не было. Иногда он хотел, иногда я хотела. Но мы не позволяли себе этого. А через год он бросил учебу, сказав, что хочет «увидеть Англию», и просто уехал из Ливерпуля в неизвестном направлении, неизвестно куда. Я пыталась даже выяснить у его семьи, куда он пропал и надолго ли. Но он даже им ничего не сказал. Просто сбежал и все. Я внимательно смотрел на маму, кусая губы, а сердце у меня билось, как ненормальное просто. Мама с таким упоением и с такой теплотой описывала этого парня и их отношения, прикрывая глаза и будто вспоминая каждую деталь его внешности... И я понимал, что она говорила сейчас о моем отце. Но мне все равно не верилось. Казалось, она сейчас скажет: «И у Чейза был друг, от которого Мия родила тебя». И я знал, что не было разницы, в общем-то. Но мне все равно хотелось знать, что именно Чейз был тем самым парнем моей мамы. - Чейза не было несколько лет, насколько помню. Мия и твой отец поженились. Мия переехала из нашего с ней дома в свой собственный. Я нашла работу. Все было достаточно размеренно и... скучно. До тех пор, пока в городе не пошел слух, что Чейз Гонт наконец объявился. Я была в шоке, услышав о нем. Мы с твоей мамой узнали об этом одновременно. И у обоих, готова поклясться, что-то екнуло внутри. Мы даже переглянулись, с каким-то напряжением, честное слово,- продолжала мама, глядя куда-то в пол или на свои ноги.- И знаешь, что самое интересное? Не успел слух подтвердиться, как Мия и Чейз встретились как-то совершенно случайно. И стали встречаться вот так постоянно, проводя время неизвестно где. Твой отец, разумеется, начал в чем-то подозревать Мию, у них появились ссоры, скандалы, доходило даже до драк, когда он узнал, что она ему изменяет с этим «выкидышем природы», так он говорил. Он просто начал сходить с ума, он кричал даже на меня, мол, это все мое влияние, не больше. Я не понимаю, как связано мое влияние и ее измены, но он так считал. - Почему Мия... то есть мама, не захотела бросить его и уйти к Чейзу насовсем?- все-таки спросил я, встретившись с мамой глазами. - Потому что она понимала, что ничего не выйдет, а с мужем у нее были хоть какие-то гарантии. Чейз же был самым ненадежным человеком из всех, честно слово. На него нельзя было положиться, да и брак был явно не для него, как и дети. Которые у него все-таки появились,- добавила мама утробным голосом, на мгновение сжав губы и внимательно посмотрев на меня. Мне большего и не нужно было. Я и так все прекрасно понял сейчас, кивнув.- Мия была в неком замешательстве, когда узнала, что беременна. В шоке была и я, и ее муж, который был в курсе, что ребенок не от него, потому что секса у них давно не было, а вот измены были регулярными вспышками страсти между ней и Чейзом. Ее муж был просто в ярости, можешь себе представить? Мне тогда реально показалось, что он больной на голову, какие трюки он отмачивал тогда. Он сам повел ее на аборт, сказав, что не станет воспитывать какого-то выродка, но Мия сказала, что обязательно родит, потому что это ее ребенок и он ни в чем не виноват. Она безумно полюбила тебя, еще когда ты был в ее утробе. Она многое вытерпела и вынесла ради того, чтобы спасти твою жизнь и не дать тебе умереть под действием таблеток или на врачебном столе. Разумеется, Чейз ничего не знал. Она не стала ему говорить, но я считала, что это неправильно. А еще мне было жутко завистно, за что сейчас стыдно. Я завидовала, потому что у меня с ним ничего не получилось, а у нее был ребенок от него. Мы продолжали жить вот так вот в тайнах и секретах, а потом в один день мы встретились с Чейзом на автозаправке вечером. И это была теплая встреча. Он был рад меня видеть. Мы очень долго разговаривали, и я даже хотела признаться ему о его ребенке, но он перебил меня тогда, с таким восторженным лицом начиная рассказывать о своих планах. Он мечтал стать знаменитым рокером, и уже даже собрал группу, с которой он записал много песен, выступая в местных клубах. Это показалось ему малым, и он решил ехать в Америку с материалом, искать место и идти к мечте, быть популярным и выступать. Он говорил, что ему нужно вырваться, что ему нельзя пропадать вот так без образования и будущего. Он не хочет, чтобы его старые учительницы постоянно тыкали ему, что он ничего не добился, при каждой встрече. Он обязан был найти себя. Оказывается, на тот момент у него даже билеты были в кармане, и я поняла, что не могу сказать ему о Мие и ее ребенке, ему это и правда было не нужно. Конечно, я жалею об этом сейчас. Он попросил пожелать ему удачи, и я пожелала, а потом мы обнялись, и так долго обнимались, что я успела влюбиться в него снова. Это был потрясающий и грустный вечер, потому что я прослезилась тогда, и даже Чейз прослезился!- выпалила мама, подняв указательный палец и глядя в мои глаза, которыми я просто ни разу не оторвался от нее, так сильно мне было все это интересно. Я даже положил руку поверх руки Лапушки и сжал ее, а маме не показалось это странным.- Он сказал, что будет помнить меня как свою первую любовь. Просил передать привет Мие, а потом сел в машину, сказав, что его заждалась его группа в аэропорту. И это был наш с ним последний разговор. Мне было очень тоскливо оттого, что он уехал, мы переписывались первое время, а через полгода связь оборвалась,- мама вдруг засунула руку в карман и вытащила сигарету и зажигалку, прикуривая.- Я рассказала все Мие, и она была рада за него, хотя ей трудно было вынашивать ребенка и продолжать жить с мужем, терпеть его истерики. Из-за всего этого стресса, ссор, скандалов она неправильно питалась, у нее был неправильный режим, и в итоге однажды ей стало плохо, ее увезли в больницу, это был всего лишь седьмой месяц беременности, а врачи уже тогда сказали, что им придется спасать либо Мию, либо ребенка, ситуация была критической. Я тоже была в больнице на тот момент, ждала у операционной. И курила, курила, курила,- мама затянулась, покачав головой и закрыв мокрые глаза, тихо шмыгнув носом. Мне кольнуло в сердце. Резко и быстро. И тоже стало больно, мне захотелось ее обнять, но с места я не сдвинулся, продолжая сидеть вот так, рядом с Лапушкой.- Мия сказала тогда, чтобы врачи спасали ребенка, потому что он обязан жить. Они все равно пытались вернуть ее жизнедеятельность в норму, но у них... не получилось. А вот ты выкарабкался,- сказала мама, осмотрев мое лицо медленным взглядом.- Ты уже знаешь, что было потом. Этот козел оформил отцовство, и я даже успела подумать, что что-то человеческое в этом ублюдке все-таки было. Но нет, я ошибалась. Он сделал это только для того, чтобы отыгрываться на тебе, ведь он верил, что ты испортил ему жизнь, что ты виноват в смерти Мии, все грехи на тебя свалил, а потом вообще сошел с ума, став покушаться на твою жизнь. И даже через столько лет он не успокоился. Но тогда вас соединяли бумаги и документы, а сейчас... - Он никакого отношения ко мне не имеет?..- неуверенно произношу я, вопросительно глядя маме в глаза. Она качает головой и затягивается, не сразу выпуская белый дым из легких. А я все равно не верю. Серьезно, мне не верится, что это все правда и это все про меня.- Аообще? То есть... он просто был моим отчимом и просто мстил мне, да? - Да, именно так все и было,- мама кивает и тушит сигарету о пепельницу, что стояла недалеко на столе, к которому ей пришлось нагнуться. - И его ненормальность не могла передаться мне? - Конечно, нет,- тихо сказал Лапушка, повернув голову на меня так резко, что его волосы даже ударили по моей щеке, из-за чего я сразу же почувствовал вкусный ягодный запах.- Что за бред? Этого точно не могло быть. Ты никак с ним не связан. - Анкель прав. Это просто бред, не больше,- твердо произносит мама, а я чувствую, как у меня с плеч сползает дико тяжелая гора, а с сердца падает с громким грохотом груз. Несмотря на то что мама так долго это скрывала, хотя должна была еще давно сказать мне правду, я был рад, что она все-таки это сказала, ведь это значило, что он вовсе не мой отец, он мне вообще никто. Это равносильно тому, как если бы на меня покусился маньяк с улицы. Психику потрепало, физически потрепало, но не больше. Все мои страшные мысли были зря. Все мои кошмары не оправдались. И в этот самый момент меня это интересовало даже меньше, нежели кое-что совсем другое. - Мам, а что стало с моим отцом? С Чейзом? Я заметил, что ты говоришь о нем в прошедшем времени,- мама сжимает губы, будто размазывая невидимую помаду, и смотрит почему-то на Лапушку, как-то внимательно его разглядывая. - Чейз действительно стал знаменит в Америке. Давал много концертов, всякие интервью, его песни часто крутили по радио. И когда я смотрела передачи с ним, то понимала, что он вообще не меняется. Все тот же Чейз. Все те же длинные взлохмаченные волосы, большие куртки, порванные джинсы, небрежная речь и громкий, нескромный смех,- я улыбаюсь, когда слышу о том, что мой настоящий отец стал знаменитостью, пел в рок-группе, давал концерты. Кому было бы неприятно знать, что его отец был таким человеком? Улыбается даже Лапушка, сильнее сжимая мою руку и с неподдельным интересом слушая мою маму.- А потом он внезапно куда-то пропал на какое-то время, уже не помню... в любом случае, его триумф не продлился долго. В один день я просто прочитала в газете, что он погиб в авиакатастрофе, летя на очередной концерт. Было ужасно знать, что этого человека больше нет, но все-таки у меня осталось одно-единственное напоминание о нем,- я хмыкнул, снисходительно посмотрев маме в глаза, а она встала, подойдя ко мне и сев напротив меня на корточки, положив руки на мои колени.- И чем старше ты становишься, тем больше я понимаю, как же ты все-таки на него похож. - Правда?- спрашиваю я, услышав какую-то надежду в своем голосе, ведь после этого рассказа мамы я так хотел быть похож на этого Чейза. - Правда. Я прямо вижу в тебе его. Я же не оставила тебя тогда в больнице не только потому, что ты сын Мии, но и потому, что ты сын Чейза, которого я так любила. Смотрела на тебя тогда и понимала, что, черт возьми, ты обязан быть моим сыном, ведь я всегда так тебя хотела, но Мие повезло больше,- мама поджала губы и закатила глаза, когда я осуждающе в шутку на нее посмотрел.- Ладно-ладно, молчу. В конченом итоге тот человек, кому повезло больше всех, стала я, и сейчас я в этом только убеждаюсь. Ты вылитый Чейз,- говорит она, глядя мне в глаза завороженным взглядом, будто смотрела сейчас вовсе не на меня, а на кого-то другого, возможно, на того же Чейза, только через меня.- Такие же волосы, такие же черты лица, такая же любовь к небрежным вещам, такие же замашки и такая же манера говорить. И, конечно же, такие же проблемы, которые ты вечно доставляешь. - Очень жаль, что он умер,- говорю я, убрав улыбку с лица, хотя по-прежнему чувствую себя сейчас очень круто. - Верно,- вдруг говорит мама, мотнув головой и поднимаясь на ноги, собирая свои мягкие и длинные волосы в хвост,- но это было бы плохой идеей, стараться его найти и пытаться вывести его на разговор. Это бы только ранило тебя, я уверена. Чейзу не нужна была семья и тем более дети. Я поэтому от тебя скрывала это. Не хотела, чтобы ты копался в этом всем, честно. - Да какие разговоры, мама?- усмехаюсь я, быстро закатив глаза.- Концерт. Я бы просто съездил на его концерт, чтобы увидеть, какой все-таки потрясный этот человек, который биологически мой отец. - Я рада, что это хоть немного, но подняло тебе настрой,- говорит мама, улыбнувшись и проведя рукой по моим волосам. А я сам удивляюсь тому, какая только что большая произошла перемена у меня внутри все-таки. Какое облегчение я вдруг почувствовал, услышав то, что должен был услышать еще очень давно. Я и не подозревал, каким тяжелым был груз, висящий у меня в душе, пока он вдруг не упал. И когда мы даже поднялись с Лапушкой, который еще на лестнице стал восхищенно говорить о том, какая же крутая история связана с моим настоящим отцом, наверх, и за нами закрылась дверь моей комнаты, я сказал ему: - Мне так полегчало на самом деле. Даже не знал, что такое возможно,- я остановился посреди комнаты, и за мной остановился и Лапушка, которого я подтянул к себе за руку. - Легче? Правда?- радостно переспросил он, обхватывая обеими руками мои предплечья.- Я так рад за тебя, Карсон, я так не хочу, чтобы ты чувствовал себя хреново, загоняясь всем этим. - Да не будет больше загонов. Не будет, понимаешь? Ведь он мне – никто. И я не его сын. Я не сын этого ненормального придурка. Я просто наконец-то узнал причину его ненависти, а мне необходимо было это знать. Теперь я понимаю, почему все сложилось именно так, теперь я понимаю, что никогда не буду похожим на него и что он просто уйдет из моей жизни, потому что я не позволю какому-то совершенно чужому мне человеку так сильно ее портить и… Я просто... я чувствую, что...- я пытался подобрать слова, которые смешались у меня внутри в единый поток, который даже контролировать было сложно. Тогда я посмотрел на выжидающего продолжения Лапушку и, рывком притянув его одной рукой к себе, крепко его обнял, приживавшись щекой к его виску. Он засмеялся как-то задушено и обвил мою талию руками, поставив подбородок мне на плечо и глубоко вздохнув. - Я скучал по тебе такому,- только и сказал мне он, а я поцеловал его в щеку, снова прижав к себе и посмотрев на противоположную стену, где висели часы. Мне было плевать, сколько мы так простоим. Захотим - будем стоять, обнявшись, до самого вечера, не сказав друг другу ни слова, потому что они сейчас вообще не требовались. Я просто понял, что Милли был прав. Дерьмо случается в любом случае всегда. Если бы не случилось этого, случилось бы что-то другое, но тогда бы я точно не узнал бы всей правды, которая мне была намного больше нужна, чем предполагала моя мама. И если, черт возьми, после каждого такого страшного события, после каждого срыва, истерики, потери надежды и веры, если после каждого разочарования в себе и в жизни происходит что-то, что заставляет этот огромный груз упасть с твоей души, то, несомненно, дерьму стоит случаться.