MadArance

Помню, что я очень громко и быстро спустился с лестницы, надевая куртку и доставая волосы из-под ворота. В доме было темно, и я не стал включать свет, чтобы якобы не разбудить родных, но забив на то, что спускался я реально громко, вбиваясь ногами в ступеньки и перепрыгивая через одну. Быстро дошел до прихожей и только там поймал себя на мысли о том, что еще ни разу за все это время не отпустил зубами губу, которую так сильно закусил, что она онемела. Странно, но сейчас мне казалось, что я не чувствовал ничего, как-то на автомате одевшись, спустившись, принявшись надевать на себя ботинки, будто все так, как и должно быть. Я просто не знал, какого черта происходило, что это были за шутки посреди ночи и что случилось с Лапушкой. Последнее меня волновало больше, чем полиция. Намного больше. Я не знал, во что он вляпался и насколько это было серьезным, но я уже чувствовал себя виноватым. Заранее. — Карсон, что-нибудь случилось? — спросила мама, спустившись по лестнице и включив светильник, что висел у нас на стене в прихожей. Я все-таки ее разбудил.- Ты куда это, время видел? — В полицию, — говорю я, затягивая шнурки на сапогах и глядя в сторону мамы, которая стояла, закутавшись в свой махровый халат и очень странным взглядом глядя на меня.- Что-то случилось с Анкелем, — все-таки поясняю я, подойдя к зеркалу, у которого на тумбе лежали ключи от машины и мой телефон, что я оставил на ней только что. — Боже, — шепнула мама, прислонив пальцы к губам и подходя ко мне, — что же случилось? — Я и еду это узнать. Точнее, меня туда вызвали, — буркнул я, замерев на секунду и нахмурившись.- Не знаю, что за чертовщина происходит… — Так, подожди меня, я поеду с тобой, — решительно сказала мама, направившись в сторону гостиной, но я только дернул головой, оторвавшись от тумбы и посмотрев маме в след. - Нет, не надо, я сам разберусь, не волнуйся. Мама замерла посреди прихожей, взволнованно на меня посмотрев, а я кивнул, натянул капюшон на голову и вышел из дома на улицу, где неприятно моросил дождь, или же это был просто мокрый снег, и вообще было очень холодно. Я старался добраться до места как можно быстрее. Где-то прибавлял скорость, где-то проезжал на красный. И было странно думать о том, что я нарушаю правила на пути в отделение полиции. Какая-то ирония, честно слово. Но на дорогах было пусто и темно, только кое-где горели вывески магазинов и рождественские гирлянды на домах. Черт возьми, я даже не вспомнил о том, что скоро Рождество. А у меня всегда случалась какая-то лажа в Рождество, поэтому я не очень любил этот праздник, все время ожидая очередной подставы. Вот и в этот раз без этого не обошлось. Я только успел подумать, что после этого чертового нападения, ранения, депрессии, ужасных дней, проведенных в больнице наедине со стенами и с мыслями, которые постоянно взрывали мозг, все стало снова налаживаться, мы выкарабкались из этой кучи дерьма, я наконец-то решил эту тупую проблему с самим собой, решив открыть свое лицо тем, кто видел меня каждый день, у нас вес было… круто, на самом деле. Не то чтобы зашибись, но мы справлялись, и нас все устраивало. Я уже даже подумал, что, черт возьми, в этом году даже Рождество будет клевое, потому что рядом был вот этот человек, который появился в моей жизни так внезапно. А потом он резко выкидывает что-то подобное, и начинаются проблемы. Они всегда начинаются, когда мы ссоримся, я это заметил. И не спал все ночь из-за тяжести на душе и тупого нехорошего предчувствия. Я думал, это просто оттого, что мы поссорились, но нет, случилась какая-то лажа, конечно. — Полиция… черт возьми, — психовал я, сидя в машине и пытаясь прикинуть, что могло вообще случиться с Лапушкой, что меня среди ночи вызвали бы в полицию. Мог ли он пропасть? Но в розыск же объявляют после того, как человек не объявится через сутки. Было ли какое-то исключение для слепых? Да и куда бы Лапушка пропал? Маньяков у нас в городе вроде нет, да и он же сказал, что позвонит Милли, который его заберет. — Точно, — вырвалось у меня, когда я об этом подумал. Милли. Он ведь должен быть в курсе. Если даже МЕНЯ вызвали в полицию, хотя о наших отношениях, в общем-то, никто и не знает. Его брату бы по-любому сообщили, если бы что-то случилось. Я набираю номер Милли и пытаюсь дозвониться до него, уже заворачивая на улицу, на которой было наше отделение полиции. Меня почему-то не удивило, что, даже когда я попытался в пятый раз, Милли не взял трубку, ведь он настолько наплевательский ко всему, что даже за телефоном своим не следит, вечно оставляя где попало. Правда, срабатывала какая-то магия, когда звонил Лапушка, ибо ему он всегда отвечал. — Предъявите, пожалуйста, паспорт, — сказал мужчина в форме, который сидел в своей кабинке и который сразу же остановил меня, как только я зашел в отделение. Я остановился, кивнув, и, порывшись в карманах, протянул ему паспорт, который он с очень деловитым видом принял, открыв и посмотрев внимательно на меня. А я отвел от него глаза и повернул голову в сторону самого помещения и коридоров, которые отсюда уходили вглубь здания.- Вам туда, — сказал этот мужчина в форме, протягивая мне паспорт и указывая рукой на правый коридор, назвав номер отделения и прося охранника меня пропустить. Как и ожидалось, в полиции посреди ночи никого не было. Коридоры были пустые, в них было тихо, только одна лампочка с характерным звуком моргала, заставляя меня обращать на нее внимание и даже паниковать. Чем ближе я был к кабинету, тем сильнее у меня билось сердце и тем тяжелее был груз, повисший на нем. А когда меня у двери встретил охранник, попросив назвать свое имя и опять предъявить паспорт, и я просто стал ждать, когда он все проверит и впустит меня внутрь, мне стало совсем не по себе. Я просто не хотел туда идти и что-то узнавать. Нет, я хотел знать, что случилось с Лапушкой и был ли он в порядке, ведь сколько бы я ему ни звонил сейчас, трубку он тоже не брал. Но и знать эту правду было страшно, по пустякам в полицию не вызывают. Когда меня наконец-то пропустили в сам кабинет, я собрал всю свою волю в кулак и зашел внутрь, правда, не спеша и с очень внимательным, сосредоточенным взглядом, стараясь выглядеть спокойно. В самом кабинете свет горел намного тусклее, чем в коридоре, в котором я только что был. Здесь горели только лампы, будто бы я пришел не в отдел полиции, а в какую-то комнату солидного человека, который работает по ночам в собственном офисе при тусклом освещении в довольно расслабленной обстановке. Кабинет был большой, но мои глаза не разбежались, потому что первое, на что я обратил внимание, был Лапушка, который сидел на большом и мягком стуле, который больше похож на кожаное кресло, забравшись на него с ногами, сев как-то боком и склонив голову к плечу. Черт возьми, он жив, он здесь и сидит сейчас в этом кожаном кресле перед столом, похоже, вообще заснув в такой вот позе, сжавшись как-то миниатюрно. У меня даже чуть-чуть отлегло, когда я его увидел. Захотелось подойти к нему, дотронуться до него, спросить, в чем же было дело, так ненормально он выглядел. И я знал, что он не спит. Ибо люди не спят с таким лицом. Я только потом заметил мужчину, который сидел за столом с кипой бумаг, даже ни разу не посмотрев на меня за все это время. Он был в обычной одежде, без формы, в белой рубашке и галстуке, который был не затянут, а, напротив, расслаблен и спущен немного вниз. — Миллен? — уточнил он, взяв в руки какой-то документ и взглянув уже на него. Я покачал головой, заметив, как Лапушка шевельнулся в кресле. — Карсон Фокс, — говорю я, и мужчина поднимает, наконец, на меня глаза, каким-то недоверчивым взглядом глядя на меня, а потом многозначительно кивает, приглашая меня жестом пройти дальше в кабинет. — Я — Брайан Джинджерссон, следователь, — представляется мужчина, пригладив рукой галстук и снова опуская глаза в документы, откидываясь на спинку своего кресла. Я замираю, большими глазами уставившись на этого следователя. Мое сердце снова подскакивает и начинает быстро биться, и это не от волнения за себя и свою шкуру, я просто знал, что, несмотря на то что Лапушка сейчас сидел совсем рядом, произошло что-то плохое. И вся эта атмосфера, стоявшая в кабинете и давящая на плечи, говорила сама за себя. — Карсон…- я дернулся, услышав, как меня позвал Лапушка. Я посмотрел на него, увидев, как он повернулся ко мне, смотря куда-то вниз и не протянув мне руку, как это обычно бывало. — Я здесь, — говорю я и, быстро взглянув на следователя, подхожу к креслу, в котором сидел Лапушка, опускаясь перед ним на корточки. — Это я попросил, чтобы ты приехал сюда… прости, что среди ночи, — говорит он очень тихим и гнусавым голосом, что просто резануло мне по ушам. Все было совсем плохо, судя по его голосу. А когда он чуть поднял на меня голову и я впервые за все время заглянул в его лицо, меня вообще будто по голове чем-то ударили. Он так… плохо выглядел. Был каким-то измотанным, измученным, очень бледным, с несколькими синяками на левой скуле, присутствию которых я уже даже не удивился. Эти синяки уже налились краской и выглядели очень болезненно, как и разбитый уголок губ, кровь на котором сейчас блестела и выступала еще больше, потому что он сильно сжимал губы, которые даже побледнели. И волосы его тоже были собраны в небрежный пучок, хотя уходил он от меня с идеально уложенными и прямыми волосами. Я несколько секунд вот так вот смотрел на него, медленно качая головой и не понимая, какого черта с ним могло произойти. — Да ничего, неважно. Я все равно не спал. Что с тобой случилось… черт, — спрашиваю я, дотрагиваясь пальцами до его синяков совсем легонько, но он все равно дергается, а потом я замечаю, как его губы начинают подрагивать. Он будто сейчас заплачет, но по его лицу нельзя было сказать, что он был способен сейчас на слезы. Он выглядел слишком опустошенным, будто все слезы он уже выплакал, напоминая меня в те дни в больнице. И мне было страшно видеть его таким. — По отношению к Анкелю было совершено насилие, мистер Фокс, он хотел, чтобы вы знали, — говорит вдруг следователь, потому что Лапушка мне не ответил даже тогда, когда я переспросил. — Я вижу, что его избили, — говорю я, взглянув на следователя, который повертел между пальцев ручку, чуть сузив глаза. — Я говорил не только об избиении. — А что еще вы имели в виду? — не понял я, дернув головой и внимательно, даже враждебно глядя на этого мужчину, выжидая, когда же он уже, черт возьми, скажет, что произошло с Леманном этой ночью. Очевидно, что на него кто-то напал, только вот с какой целью? Ведь побоев на лице было мало, и те, что были, не выглядели хуже, чем те, что он получил от Бэйлиса, подравшись с ним у школы. Его могли бить по телу, тогда это объясняло бы то, почему он сидит в такой позе и так напряженно. — Ты ведь не уйдешь, когда я тебе скажу? — вдруг спрашивает Лапушка очень тихо, он будто бы не хотел, чтобы следователь слышал наш с ним разговор. Я не понимаю вот этого его вопроса и поворачиваюсь к Лапушке, замечая, что щеки у него чуть блестят, будто от слез, но его голос звучал пусть и очень подавленно, но ровно, ни разу не дрогнув.- Пожалуйста, только не уходи… — Почему я должен уходить? — не понимаю я, качая головой и даже глядя на следователя, будто бы ища разгадку этого странного поведения Лапушки в нем. — Потому что меня изнасиловали, — слышу я слова Лапушки, которые… нет, твою мать, я ожидал услышать что угодно, но только не вот это вот. Но только не слова про изнасилование, которые только что взорвали меня всего внутри на мелкие кусочки. И этот голос, которым он мне это сейчас сказал. Такой пустой, такой… даже равнодушный, будто уже испарились все эмоции, мне было знакомо такое состояние. Меня это ранило куда-то глубоко. Даже в душу, если это можно было так назвать. Черт возьми, теперь было понятно, почему он был таким растерянным, опустошенным, подавленным. И почему сидел в такой странной позе. Да потому что какой-то ублюдок забил на осторожность, забил на то, что он человек и ему больно. Я пару секунд просто таращился на следователя, который кивнул пару раз, потерев рукой лоб, а затем повернулся обратно к Лапушке, поднявшись на ноги и сделав какой-то тупой шаг назад, который вовсе не хотел делать. — Ч-что? — только и вырвалось у меня с возмущенным смешком.- Изнасиловали? Тебя? — Не повышайте, пожалуйста, голос, мистер Фокс, — строго сказал мне следователь, а мне захотелось ему врезать, потому что, черт возьми, это все было совсем не вовремя, ведь здесь я не мог спокойно поговорить с Лапушкой и выяснить все, не мог даже голос повысить, хотя мне хотелось заорать, если честно, как можно было оставаться спокойным? — Я просто хочу знать…- говорю я, сдвигая брови на переносице от той тупой боли, что появилась сейчас в груди, когда я смотрел на Лапушку, который снова опустил голову, глубоко вздохнув. — Мы бы тоже хотели многое знать, — говорит следователь, листая какую-то папку, но глядя на меня.- Анкелю нанесли физический вред, но, к счастью, он не оказался слишком серьезным, и с ним все будет в порядке, чего я не могу с уверенностью сказать о его эмоциональном состоянии. Так что присядьте, пожалуйста, мистер Фокс… Я в какой-то прострации обошел кресло Лапушки и сел на один из стульев, что стояли у стены, совсем рядом к столу следователя и к самому Лапушке. Я ничего больше не сказал и не потому, что меня заткнул следователь, попросив не паниковать. Я просто вдруг почувствовал такое опустошение и такой упадок сил, когда сел на этот стул, опустив руки между ног и откинувшись на спинку, глядя куда-то в плечо Лапушки, которое тот сжимал своей рукой, царапая пальцем мягкую ткань его кофты. Я осознал как будто только сейчас, что это все значило. Это ведь даже не драка. И не ограбление. Это… такое большое унижение, которое не стояло рядом даже с тем, как меня унизил отец совсем недавно. Это было хуже. Обиднее. Больнее и физически, и морально, и, смотря на Лапушку, я все никак не мог понять, как ему удается сейчас держаться, потому что я точно был бы на его месте в истерике. А он сидел в этой миниатюрной позе, замерев, будто боясь пошевелиться, и опустив голову, задумавшись о чем-то очень глубоко. Он выглядел потерянным, будто за одну ночь изменилась вся его жизнь, причем так резко, что он еще не успел во всем разобраться. Создавалось такое впечатление, будто он и сам не понимал, что произошло. А мне просто было до жути обидно, потому что я не представлял, что он сейчас чувствует и о чем думает. И я тоже не мог этого понять. Не мог собраться с мыслями, у меня не получалось. — Как это могло произойти? — тихо произнес я, поднимая взгляд на лицо Лапушки.- Неужели ты не поехал на машине? — Я и не хотел идти пешком, я просто… мне нужно было успокоиться, и я решил подождать немного и потом уже позвонить Милли…, а потом, — Лапушка глубоко и тяжело вздохнул, и я понимал, что ему неловко говорить на эту тему. Но меня ему стесняться было точно нечего. Он же был моим. Я бы никогда не пристыдил его.- Я сам не понимаю, как это произошло, Карсон… он появился так внезапно, я даже закричать не успел. — Когда это случилось? — спрашиваю я, замечая на себе взгляд следователя, который тот не спускал с меня. Но меня это не так заботило, как-то, что я заметил, что мой голос слабо отличался от голоса Лапушки. Они оба звучали ненормально, подавлено, тихо. — Я не знаю, — качает головой Лапушка, шмыгая носом и потирая губы друг о друга, будто размазывая невидимую помаду, — часа три назад, наверное… — Три часа назад? Ты все это время был здесь? — Нет. В больнице, — исправляет меня он, поднимая руку и быстро поправляя очки, которые чуть-чуть съехали вниз по носу, будто боясь, что кто-то увидит его глаза сейчас. Я наблюдаю за этими его ломаными, неаккуратными движениями и понимаю, что его внутренне действительно подорвали, потому что никогда они не были такими нервными, да и руки никогда так не било дрожью, которую он тщательно пытался скрыть, будто жутко стесняясь за нее. Я бы хотел разозлиться и забить на то, где сейчас находился, потому что сейчас я впервые почувствовал желание сделать кому-то намного больнее, чем этот кто-то сделал Лапушке. Любыми путями. Ведь сама мысль о том, что к моему Лапушке прикасались в таком смысле, так грязно и унизительно, думая, что это легко сойдет ему с рук, потому что он слепой, зверски выводила меня из себя, но дальше мыслей эта злость не шла, ей будто постоянно что-то мешало внутри, какое-то… обессилие, черт возьми. Мне стало ужасно не по себе оттого, что от меня даже здесь толку то не было, ведь он попросил меня приехать сюда, а я ничего не мог сделать, чтобы ему стало лучше, потому что ему точно не стало бы лучше, особенно от моих слов. А я даже прикоснуться к нему не мог, я смотрел на него, и мне казалось, что он сейчас так резко реагирует на все прикосновения, что его лучше не трогать. — Прости меня за эту ссору, — говорит вдруг Лапушка, снова прерывая повисшую и тяжелую тишину. Я хмыкаю и качаю головой, отворачивая ее к окну. — Издеваешься? Это я должен извиняться. Самое паршивое чувство на свете, мне кажется, была вина. Вина в том, что произошло даже не с тобой, а с другим человеком, ведь это произошло из-за тебя. И если бы ты ни был таким придурком, то все могло быть совсем иначе. Вот и со мной сейчас такое было. Я чувствовал эту чертову вину за то, что с ним произошло, потому что я обязан был довезти его до дома или хотя бы убедиться в том, что его заберет Милли. И если бы я подавил нашу ссору, а не психанул тогда, он бы не ушел так быстро, выйдя из себя, из-за чего ему потом потребовалось успокоиться. А какой-то урод, черт возьми, просто воспользовался случаем и изнасиловал Леманна. М.о.е.г.о. Леманна. Я себе даже представить этого не мог, мне казалось это абсурдом. Мне казалось, что с таким легким, милым, воздушным и чистым человеком, как он, точно не могло произойти чего-то настолько грязного и унизительного. Что теперь делать-то, черт возьми?.. Лапушка ломается только тогда, когда в кабинете появляется Милли. А он буквально залетел в кабинет, толкая плечом охранника, что я увидел, когда дверь открылась. Выглядел он тоже не круто, как и Лапушка, как и я. Волосы он забрал в небрежный хвост, надев на себя старый свитер, который был вовсе не для выхода в люди и появления в полиции. Джинсы на нем тоже были порванные на коленях, и так явно не было задумано, они просто были очень старыми, износившимися. Но Милли было плевать, как и всегда, на свой внешний вид. Он приехал сюда в том, в чем был, и по его лицу я видел, что он вовсе не чувствовал себя так опустошенно, как я, который вообще нихрена сейчас не понимал, думая, что все это сон. Мили очень громко закрыл дверь и твердыми, большими шагами направился к столу следователя, так сильно сжимая губы, что они слились с его бледным лицом. — Это правда?! — громко спросил он, и следователь поднял руку, выставив ладонь вперед. — Спокойней, Леманн, — проговорил он, глядя на Милли таким взглядом, будто именно просил его успокоиться, а не предупреждал, как меня. — Да засунь свое «спокойней» в задницу, Брайан! — выпалил Милли даже высоким возмущенным голосом, отпрянув от стола следователя, который только прикрыл глаза, глубоко вздохнув. А Милли резко обернулся, подлетев уже к Лапушке и схватив его за плечи так резко, что даже я округлил глаза, замерев, глядя на то, как он рывком потянул его на себя, сдвигая его руки вместе и хорошенько встряхнув его.- Это правда, черт возьми?! Отвечай! — снова прикрикнул он, а Лапушка поднял голову, растерянно покачав головой и пытаясь прикрыть дрогнувшие губы. — Д-да…- тихо сказал он, а мне стало не по себе оттого, что я увидел, как пальцы Милли, которыми он сжимал его плечи, побелели. Он буквально вцепился в него бешеной хваткой, я никогда не видел Милли таким… таким злым. И Лапушка, похоже, тоже. — Как?! — выпалил Милли, еще раз так сильно его встряхнув, что Лапушка не выдержал, склонив голову и скривив губы, будто бы вот-вот мог разрыдаться.- Как, твою мать, как это может быть правдой? — Милли, если ты не прекратишь, здесь будет охрана, и даже не я ее вызову, сейчас все отделение слышит твое крики, — сказал следователь, а мне резануло по ушам то, что он назвал его сокращенным именем. Они что, были знакомы? — Миллен, отпусти его. — Да отцепись от меня, — кинул следователю Милли, а мне самому стало не по себе оттого, что Милли так наехал на Лапушку, хотя я понимал, что он — его брат и что эта злость и излишняя неаккуратность по отношению к Лапушке у него просто от отчаяния и обиды, ведь так поступили с его братом. И я почувствовал, какое же отличие было между нами. Он не боялся вести себя с ним так резко и необдуманно, а мне, наоборот, очень хотелось сделать ему что-то, отчего он почувствует себя лучше, что-то, чтобы он понял, что я буду рядом так же, как и он был рядом со мной все время, помогая мне в моей личной трагедии с отцом. А он ведь так помог мне, он ведь вытащил меня из этой тупой бездны, куда меня засасывало с каждым днем все больше. Его не беспокоили тогда его желания и потребности. Он забил на все и был рядом. И самое тупое, что именно с этим человеком произошла какая хрень. Где справедливость, черт возьми? — Встань на его место, — снова говорит следователь, Милли внимательным взглядом смотрит на Лапушку, продолжая держать его за плечи, заставляя сидеть прямо, оторвавшись от спинки кресла и выпрямив спину, потому что Милли даже не думал слишком нагибаться к нему.- Поставь себя на его место и пойми, как ему сейчас. Будет лучше, если ты не будешь его так хватать. Сохраняй спокойствие. По лицу Милли я видел, что слова следователя только больше выводили его из себя, но Лапушку он все же отпустил так резко, что он ударился спиной о спинку кресла, поморщившись, но не издав ни звука, хотя в любой другой ситуации он точно бы что-то, но сказал брату. — Как? — сквозь зубы рыкнул Милли, отойдя к окну и так резко ударив ногой по стулу, стоящему рядом со мной, что у меня внутри что-то подскочило от неожиданности и испуга.- Как это произошло? Расскажи мне прямо сейчас и по порядку. Где, твою мать, вообще? — Милли развернулся и прислонился поясницей к подоконнику, внимательно глядя на Лапушку, который поерзал в кресле, закусив губу. — Недалеко от дома Карсона, — сказал он, и теперь уже я уставился на него так внимательно, округлив глаза и пытаясь справиться с дыханием, которое вдруг услышали здесь все.- Я отошел совсем недалеко. Просто прямо шел, думая потом вернуться. Но он так резко схватил меня за руку и дернул куда-то в сторону, я даже понять не успел, что происходит… — Кто он? — строго спросил Милли, и Лапушка покачал головой. Черт возьми, мне так было обидно за него. Он был так растерян сейчас, что мне казалось, что все это время он сидел и выглядел так нервно и потеряно, дожидаясь приезда Милли, потому что знал, как тот отреагирует на это все. — Я не знаю, кто это был, — ответил он, снова обняв себя руками так, будто ему было холодно, а я перевел глаза на Милли, почему-то почувствовав на себе его взгляд. И правда, когда я повернулся, мы встретились взглядом, но глаза он быстро отвел, перемнувшись с ноги на ногу и сжав зло губы. У меня было жесткое ощущение того, что свою вину за все это чувствовал не только я. О.н. винил меня. М.и.л.л.и. винил меня. И я вдруг почувствовал себя таким лишним не только в этой комнате, но и в этой жизни вообще. — Дальше что было? — Он ударил меня. Я попытался закрыть лицо руками, тогда он ударил меня в живот, а потом опять по лицу, и я упал на землю, помню точно, что это не асфальт был, — «парк», — пронеслось в голове у меня, как только он это сказал. Недалеко с моим домом был парк. И если идти прямо, то в конечном счете упрешься прямо в этот парк.- Потом он скрутил меня, перевернул на живот и начал раздевать, но не полностью. И изнасиловал меня. Это все было очень быстро, хотя мне показалось, что это никогда не закончится, — я прикрыл глаза, бесшумно вздохнув и переведя дыхание, а Милли громко и очень эмоционально выругался, и следователь не заткнул его, вообще ничего не сказал. Тогда-то Лапушка и сломался, закрыв лицо руками, принявшись утирать слезы, которые быстро побежали по щекам. Пару секунд в кабинете не было слышно ничего, кроме его всхлипов и тяжелого дыхания, а я сидел с закрытыми глазами, и мне самому хотелось зарыдать. Я знал, что точно не сделаю этого, но мне так сильно защемило сердце внутри от его всхлипов, меньше всего я, наверное, хотел, чтобы он чувствовал себя так. — Он тебя не лапал? Он вообще один был? — снова спросил Милли, и я открыл глаза, уставившись на младшего Леманна, который запустил пальцы под очки, прислонив их к глазам. — Не лапал. Вообще. Просто скрутил так, чтобы я не двигался, и вставил. И я не знаю, сколько их там было, насиловал один, но я понятия не имею, был кто-то рядом или нет, — говорит Лапушка, всхлипывая и громко вздыхая, будто стараясь успокоить истерику. — Да твою же мать! — снова выругался Милли, опять ударив ногой стул, который даже подлетел на секунду, упав на бок с грохотом. — Леманн, — только и произнес следователь, посмотрев на Милли как-то укоризненно, но тот резко отвернулся опять к окну, и его лица я уже не видел, потому что он привалился плечом к стене, прислонив руку ко лбу и отвернувшись от меня. — Ты сам себе скорую вызвал? — спросил все-таки я, глядя на Лапушку, который так сильно вжался спиной в кресло, будто надеясь исчезнуть в нем, раствориться. — Нет, у меня какая-то фигня в голове тогда была, я даже не подумал о том, чтобы позвонить куда-то. А он меня вообще за человека не считал. Будто шлюху какую-то снял, просто сделал, что хочет, и кинул меня там. Просто ушел, а скорую вызвал проходящий мимо парень, — сказал Лапушка, качнув головой, и я увидел, как слеза, скатившаяся по его щеке, упала вниз, а за ней и еще одна. — Мне нужно выйти, — не так громко, как до этого, но таким же холодным и строгим голосом сказал Милли, резко оторвавшись от стены и очень быстрым шагом направившись к двери, вылетев на за нее и опять чуть не сбивая с ног охранника, что-то ему даже сказав. Я посмотрел ему вслед, заметив, что обернулся к двери даже Лапушка, а потом его плечи дрогнули, его будто очень задело, что Милли ушел прямо сейчас, когда он был нужен ему. — Карсон, — позвал он меня, будто уточняя, был ли я все еще рядом и не ушел ли вместе с Милли. — Я здесь, — только и ответил я, даже захотев его коснуться, но так и оставив это желание при себе.