MadArance

Мне казалось, что с приездом Милли мы наконец-то отсюда выйдем, потому что эта тяжелая атмосфера в полиции давила слишком сильно и на всех нас. Да и я думал, что Милли сюда вызвали, чтобы он подписал какие-то бумаги вместе с Лапушкой, а потом забрал его домой как родственник. Но я не знаю точно, сколько времени мы были в отделении, но это все не закончилось так скоро, как я ожидал. Хотя, черт возьми, я видел измотанного Лапушку, у которого была просто хреновая и тяжелая ночь, которую он провел напополам в больнице и в полиции, и мне становилось злостно оттого, что все это происходит так медленно. Милли не было минут пятнадцать, может, даже больше. Я понятия не имел, куда он ушел, но мог предположить, что покурить на улицу. А в кабинете время ползло как улитка, и все усугубляло то, что я не мог отделаться от взгляда следователя, который постоянно на меня смотрел. И хрен знает, было ли это из-за шрамов или из-за чего-то еще. Я, как мог, отводил от него глаза и пытался все время смотреть на Лапушку, на которого, по правде говоря, было больно смотреть. Он пошевелился в кресле и чуть приподнялся, спустив одну ногу на пол, вероятно, они уже затекли находиться в таком положении, а потом я увидел, как он поморщился, замерев на секунду. — Больно? — тихо спросил я, внимательно глядя на его лицо, и Лапушка коротко покивал, закусив губу. Я поморщился. Насколько помню, сколько бы мы с ним ни спали раз за ночь, даже когда это происходило не очень романтично, ему никогда не было хреново или больно ходить наутро. Какой же, черт возьми, скотиной нужно быть, чтобы так поступать с живым человеком, который, тем более, тебя вообще не видит и не может дать отпор. Это же было слишком нечестно и жестоко. Неужели такие мудаки есть в Коллинз Хилл? Почему я раньше не слышал о сексуальных нападениях, почему это произошло только с ним? С другой стороны, сквозь всю ту вину, что я чувствовал, я не мог понять только одного: какого черта Лапушка решил, что может расхаживать по городу один, тем более так поздно? Какого черта он куда-то поперся, а не сразу позвонил брату или не подождал, пока его довезу я, я ведь сказал ему п.о.д.о.ж.д.а.т.ь.? Что не так было в этой голове, почему он был таким безбашенным иногда и совершенно не думал о себе? Да, конечно, Лапушка вечно твердит о том, что слепота не мешает ему жить, но, черт возьми, я в это не верю. Ведь сейчас все подтверждалось. Может быть, его изнасиловали бы даже если бы он был зрячим, но сейчас ему нанесли больший вред, ведь он был в еще большие разы слабее перед этим мудаком, который осмелился сделать такое. И пусть он спокойно относился к своей слепоте, пусть всегда психовал, если я говорил ему, что с ним нужно обращаться бережно… в конечном итоге я был все-таки прав, потому что внутренне этот человек был все же хрупким, а не таким, каким он кажется всем, даже Кларку. — Уйми охрану. Минут пять этот шкаф не пропускал меня сюда, — буркнул недовольно Милли, зайдя в кабинет и глядя на следователя, который оживился, будто очнулся ото сна. — Меньше кричать здесь нужно было. Это полиция, вообще-то, — говорит он, и Милли закатывает глаза, проходя мимо Лапушки и касаясь рукой его плеча, будто давая ему ощутимо понять, что он рядом и психовать больше не будет. Леманн даже оборачивается на старшего брата и замирает вот так, пока Милли не убирает с его плеча руку, снова встав к окну и расправив плечи. От него и правда пахло сигаретами, причем так сильно, что мне самому захотелось покурить. — Мы можем уйти отсюда? — спрашиваю я у следователя, чувствуя, что, если просижу тут еще чуть-чуть, точно свихнусь. — Да, нам всем нужно по домам. Особенно ему, — добавляет Милли, беря в руки куртку, которая лежала на этом подоконнике, которую я, вообще, туда и положил, ведь она упала на пол, как только Милли пнул стул, на который он повесил эту куртку. Даже я уже собрался уходить, вставая, и Лапушка оторвался спиной от спинки кресла, опуская обе ноги на пол, как вдруг следователь поднял руку вверх и остановил всех нас этим жестом и своими словами. — Нет, я бы хотел еще поговорить с мистером Фоксом, раз уже он здесь, — я непонимающе посмотрел на этого следователя, пытаясь понять, в чем было дело и о чем он собрался со мной разговаривать, а тот в свою очередь смотрел на меня, жестом показывая мне, чтобы я сел обратно.- Вы можете ехать домой, если что, я свяжусь с кем-то из вас. — Нет, я остаюсь, — тихим, но уверенным голосом сказал Лапушка, снова забираясь в кресло с ногами и проводя рукой по щеке, будто бы на ней все еще были слезы. Милли тоже остановился, накинув на себя куртку и засунув руки в карманы джинсов, переглянувшись со мной своим странным, ничего не выражающим взглядом. — Хорошо, оставайтесь. Это не займет много времени. Я просто задам мистеру Фоксу пару интересующих меня вопросов, — меня напрягал тон его голоса. Когда вы не нравитесь человеку, это слышно по его голосу, по тому тону, с которым он с вами разговаривает. Вот я и слышал в голосе этого следователя: «Ты мне не нравишься, Карсон Фокс». И это очень круто подтверждали его глаза, они были очень светлыми, но вопреки этому казались очень строгими, внимательными, прожигающими насквозь. Мне стало еще хуже, чем было. — Я слушаю, — произнес я, и это прозвучало как-то хрипло. Я сжал губы и взял рукой кисть другой руки, принявшись водить большим пальцем по своим костяшкам. Черт знает, почему его так привлекли мои руки. — Вы ведь в близких отношениях с Анкелем, верно? — спрашивает следователь, а я не понимаю, зачем ему вообще это знать. — Да, в довольно близких. — Можете пояснить? — Мы… друзья, — с запинкой говорю я, глянув в сторону Лапушки, — одноклассники и друзья. — И вы много времени проводите вместе? — Ну, мы видимся почти каждый день. В школе я помогаю ему передвигаться и ориентироваться, после школы мы часто занимаемся историей, потому что я хорошо ее знаю. Если собираемся вместе, то смотрим фильмы, ходим в клубы… не знаю, делаем все, что делают обычные друзья. У нас много общего, — говорю я, замечая, как этот Брайан Джинджерссон, слушая меня, записывает что-то в свой блокнот. Я переглянулся с Милли сейчас, который с напряженным лицом кусает губы, снова переводя глаза на следователя. — Что значит, что в школе вы помогаете ему ориентироваться? — спрашивает следователь, и я заминаюсь на мгновение. — Ну, он не очень любит ходить с тростью. А так как мы постоянно держимся вместе в школе, я выполняю роль как бы… его поводыря, что ли. Просто вожу его за руку и класса в класс, помогаю на лестницах, в столовой, везде. — То есть вы хорошо знаете о его особенностях, о его ритме, работоспособности, да? — кивает следователь, поднимая на меня свои внимательные глаза. Я конкретно не понимаю, к чему он вообще ведет. — Ну… да, если это такая важная информация. Да, я многое знаю, потому что сам вынужден жить в его ритме, если нахожусь рядом. — Да, это важная информация, мистер Фокс, в следствии не может быть ненужной информации, — я приподнимаю бровь, закидывая ногу на ногу и медленно стягивая с себя куртку, в которой просто жарко уже сидеть. — Что вы имеете в виду? Он не отвечает мне, а принимается что-то искать в своих бумагах, а потом и в блокноте, постоянно перебирая пальцами страницы. Я выжидаю, снова переглядываясь с Милли, потому что тот тоже, кажется, мало что понимает сейчас. Наконец следователь достает из кипы бумаг одну-единственную, сложенную пополам бумагу и раскрывает ее, кладя перед собой. — Я хочу задать вам вопрос и рекомендую вам отвечать честно, идет? — спрашивает он, глянув на меня. Я кивнул пару раз.- Поговорив с врачами, мне удалось узнать время, в которое было совершено нападение. Это случилось между 0:20 и 0:50, и в час ночи Анкель был уже в больнице, — говорит мужчина, глядя в этот документ.- Скажите, где были вы в это самое время, между 20 и 50 минутами первого? У меня вырывается несдержанный смешок, настолько выразительный, что следователь чуть сужает свои глаза и приподнимает бровь, прямо как и я сейчас. Это была какая-то шутка или что? Он всерьез допрашивал меня в качестве подозреваемого? Меня настолько это удивило, что я замер, даже как-то растерявшись поначалу и забыв вообще, какой вопрос мне задали. Потом я заметил, что удивился не только я, потому что Лапушка очень глубоко вздохнул, устало покачав головой, а Милли почти сразу же, не дав мне ответить, сделал шаг вперед, также устало, но возмущенно выдав: — Это все бессмысленно, Брай, Карсон не делал этого, — он указал рукой на меня, а я понять не могу, когда Милли успел познакомиться с нашим следователем, если спокойно говорил с ним на «ты». — Мы не можем точно утверждать, делал он это или нет. Я не представляю Карсону официального обвинения сейчас, а просто устраиваю неофициальный допрос, ему в любом случае придется пройти через это еще раз, — у меня даже глаза округляются на этом моменте. О каких официальных обвинениях может идти речь вообще? Какие допросы? Неужели они правда думают, что изнасиловать Лапушку мог Я? Неужели прочих психов настолько мало, что все подозрения падают на меня? — Но это же смешно…- проговорил Лапушка своим тихим голосом, как-то заметно разволновавшись.- Я точно знаю, что это был не Карсон, я бы узнал… — Ситуация усугубляется тем, Анкель, что ты не видел, кто это был. А вот факторов, которые можно использовать против Карсона, достаточно. Это я вам сразу говорю, мистер Фокс, чтобы в будущем это не стало удивлением, — сказал следователь, внимательно посмотрев на меня. Я прикрыл глаза на мгновение, подумав, что когда я их открою, то буду в своей комнате лежать на кровати и смотреть в потолок, проснувшись от этого кошмара. — Какие еще факторы? — спрашиваю непонимающе я, будучи уверенным, что на меня у них быть ничего не может, я же и правда этого не делал. — А вы не ответите на заданный вопрос? — я хмурюсь, показывая ему, что успел забыть о вопросе, пока выходил из шока. Он решил напомнить.- Где вы были этой ночью в первом часу? — Дома. В своей кровати, — убийственным голосом отвечаю я, качнув головой. — Кто-то может это подтвердить? — я уже раскрываю рот, чтобы сказать: «Да, конечно», как вдруг снова закрываю его, затыкаясь, ибо нет, никто подтвердить этого не мог. Черт возьми, это самое тупое совпадение, которое только бывало в моей жизни. — Нет… у меня мама вернулась со смены в больнице только к двум, а Наны в городе нет, — говорю я, поясняя будто не для следователя, а для Лапушки и Милли, который вопросительно посмотрел на меня. А, услышав, только закатил глаза, потерев лоб рукой. — То есть алиби у вас нет? — меня начинает раздражать этот тон его голоса, будто он, черт возьми, уверен, что это с Лапушкой сделал я. — Да, алиби у меня нет. Но это не повод думать, что я способен на такое. — Разве? — как-то даже интересуется он, а я сжимаю вместе губы, принявшись качать ногой в воздухе. — Да, я никогда бы такого не сделал. — Вы выглядите очень нервным, мистер Фокс. — Моего друга изнасиловали несколько часов назад. Как я, по-вашему, должен выглядеть? — теперь интересуюсь я у следователя, и моя язвительность ему вряд ли понравилась, судя по его взгляду. Он продолжает что-то записывать в блокнот, в кабинете повисает пауза, очень тяжелая для меня, потому что я и правда начинаю нервничать, а еще меня колотит от злости. От злости на себя за то, что не убедил его подвезти его домой. От злости на Лапушку, который решил возомнить себя обычным человеком, которому плевать на свою слепоту. От злости на этого мудака, который посмел притронуться к нему. От злости на этого следователя, который вместо того, чтобы реально заняться этим делом и найти какого-то сексуального маньяка, сидит и убеждает меня же в том, что это действительно сделал я. Да какого черта, спрашивается? — Слушай, Брай, — говорит Милли, подходя к столу следователя и опираясь на него руками.- Анкель, может, и слепой, зато я — нет. И я прекрасно вижу, что это сделал не Карсон. Кто угодно, только не он, я доверяю ему, как себе, понимаешь? Таких слов от Милли я точно не ожидал, у меня даже сердце на мгновение замерло, когда я услышал о доверии от человека, который все время говорит о том, что «никому нельзя доверять». А теперь мне стало только хуже оттого, что в два раза сильнее чувствовал свою вину за то, что произошло. — На Анкеля напали. И обошлись с ним очень жестоко. А я успел узнать этого человека достаточно хорошо, чтобы утверждать, что он на такое не способен даже в собственных мыслях. Такая жестокость — просто не про него. — Миллен, я ценю, что ты пытаешься мне что-то объяснить, но следствие считает по-другому, — прервал его следователь, причем не так громко, как говорил до этого, будто говоря сейчас только с Милли, который достаточно близко приблизился к нему, — и ты не можешь быть уверен на все сто процентов. Просто не можешь. Нет гарантии. В таких делах нельзя исключать ни один возможный вариант. — Но это самый тупой из всех возможных вариантов, Брай. — Возможно. Но… — Простите…, но что здесь происходит? — меня внезапно пробило на мурашки, как только я услышал голос мамы, которая вдруг зашла в кабинет, громко закрыв за собой дверь. Мне кажется, эта дверь просто не умеет закрываться тихо. — Ты приехала?..- вырывается у меня, потому что кого-кого, но ее я здесь точно не ожидал увидеть. Она встречается со мной взглядом, таким серьезным, что я подумал, что у следователя взгляд еще даже ничего, по сравнению с ней. — Тебя как-то долго не было, вот и приехала. Я машинально посмотрел на Лапушку, потому что это не очень круто время для появления моей мамы, пусть я лично я и рад был ее видеть, ибо был не готов к таким «подаркам судьбы», как обвинение в изнасиловании. Но и Лапушка не выглядит еще более подавленным из-за этого. Он продолжает смотреть куда-то вниз, покусывая нижнюю губу и о чем-то думая, даже не представляю, что у него сейчас в голове. — Вы, собственно, кто? — спрашивает следователь у моей мамы, а та медленно расстегивает пальто, взглянув в сторону стола.- Вам нужно подождать в коридоре. — Гретта Фокс, его мать, — говорит она, кивнув в мою сторону.- Я выйду отсюда, но только с сыном, ладно? Здравствуйте, мальчики, — поздоровалась она с Леманнами, и Милли ответил ей, в отличие от Лапушки, который просто кивнул и на которого мама посмотрела с каким-то беспокойством. — Я собирался поговорить с вашим сыном, ну, такой своеобразный неофициальный допрос, поэтому я настоятельно прошу его задержаться здесь еще ненадолго, — с полуулыбкой ответил ей следователь, и я заметил на лице мамы те самые нотки, которые сами за себя говорили, что она точно не уйдет, пока не поймет, в чем было дело. — А что произошло, собственно? Зачем вам с ним разговаривать? — А меня тут в изнасиловании обвиняют, — с холодной иронией говорю я маме, и она оборачивается на меня, кладя руку на спинку кресла, в котором сидел Лапушку. — Тебя… что? Это что за чертовщина? — усмехается она, возмущенно округляя глаза.- В чьем изнасиловании? — В моем, — своим тихим голосом отвечает Лапушка, и мама переводит взгляд на него, одними губами произнеся: «В каком смысле?», я это легко прочел, потому что она всегда так делала, когда чего-то не понимала. Но когда в кабинете воцарилась тишина и она встретилась взглядом с Милли, что-то явно увидев в его глазах, то она быстро поднесла руку к лицу, закрыв ею рот и большими-большими глазами посмотрела на Лапушку, убрав руку с его кресла. — Боже…- прошептала она, растерянно забегав глазами по полу или по Лапушке, я так и не понял. Я опустил вторую ногу на пол и сжал между ног руки, чтобы больше следователю не казалось, что я был каким-то супер нервным.- Мне очень жаль, Анкель, что с тобой случилось что-то подобное… — Ничего, я… я справлюсь, — быстро ответил Лапушка дрогнувшим голосом, — я просто очень хочу домой, потому что устал и у меня все болит. Но без него я отсюда не уеду. А я не понимаю, почему подозревают Карсона, это все какой-то абсурд… — Я тоже что-то не понимаю…- произнесла мама, все-таки положив обратно руку на спинку кресла, которая будто служила ей опорой; мне показалось, что ей было даже трудно стоять.- Как можно подозревать в этом… преступлении Карсона? Они очень близки с Анкелем, это какой-то бред — думать, что этот парень способен на такое! — сказала она, указав на меня рукой. Следователь только посмотрел в свой документ, покачав головой. — К несчастью, эта близость мистера Фокса с Анкелем и играет ключевую роль в том, что ему могут предоставить обвинения по этому делу, — я даже со стоном вздохнул, потому что конкретно уже ничего не понимал. Да как можно было наши с ним отношения ставить против меня же? Каким образом вообще? — Дело в том, что перед этим Анкель подробно описал мне действия того человека, который на него напал. И этот человек вел себя достаточно… уверенно, я бы сказал. Он упомянул, что к нему подошли сзади, схватив за руку и резко потащив в сторону, причем отбиться он от его хватки не мог, потому что все время промахивался, как бы ни хотел достать до нападающего руками. Это говорит о том, что человек просто уворачивался, вот и все. Как только его повалили на землю, нападающий тут же перевернул его на живот, и я бы не сказал, что это было для удобства, просто так меньше возможностей, что его тело соприкоснется с руками Анкеля, меньше вероятности, что его узнают. Также его взяли за волосы и все это время держали голову в таком положении, чтобы она как можно дальше находилась от головы нападающего. И вел он себя достаточно тихо, по словам Анкеля, он не произнес ни слова, ни писка, ни кряхтения и во время полового акта вел себя слишком тихо, ни разу не вздохнув. Анкель поделился с нами и тем, что он умеет узнавать знакомых ему людей по их дыханию, запаху и малейшему звуку. Скажите, мистер Фокс, вам об этом известно? — Д-да, — неохотно киваю я под пристальными взглядами мамы, следователя и Милли, у которого в голове походу было свое расследование, таким сосредоточенным он выглядел. — Нашему нападающему тоже это было известно, так как дышал он беззвучно и очень правильно, грамотно, я бы сказал. Звуков никаких не издавал, да и запаха от него тоже не было. Будто бы перед этим он специально не пользовался духами, гелем для душа или шампунем. Или же просто убрал волосы так, чтобы они не касались Анкеля ни в коем случае. Из этого всего можно сделать два вывода, — говорит следователь, перестав пялиться в свой документ и поставив локти на стол, принявшись загибать пальцы.- Первый: нападающий точно знал, на кого нападает. Он знал, что Анкель слепой, поэтому все его движения и действия были заранее продуманы и просчитаны. Второй: нападающий знает самого Анкеля. Об этом говорит эта аккуратность в том, как совершалось это нападение. Он был предельно аккуратен в движениях, звуках, а еще он очень хорошо знал особенности Анкеля, его тело и даже угадывал его следующие движения. В этом кабинете каждый подтвердил то, насколько вы, мистер Фокс, близки с Анкелем, и именно эта ваша близость позволяет подозревать вас в чем-то. — Это мог сделать любой, кто знает, что Лапушка… то есть Анкель — слепой, — быстро поправившись, говорю я, указав рукой на Лапушку. Следователь качает головой, чуть приподняв уголок рта. Я не люблю, когда люди так делают. Когда вовсе не время для улыбок, да и сами не хотят улыбаться, но все равно скупо растягивают один уголочек губ, приподнимая его, и это выглядит так насмешливо, черт возьми, во мне только прибавилось злости. — Этот человек очень хорошо знал Анкеля, это факт. О вашей близости нам хорошо известно, и это тоже факт. И то, что у вас, мистер Фокс, пока нет алиби, тоже факт. — Но у вас нет доказательств, что это сделал я, — говорю я, все-таки понимая, что это было правдой. Следователь внимательно посмотрел мне в глаза, и я понял, что такие речи только пробуждают ко мне больший интерес, но молчать я не мог.- Как же отпечатки пальцев? И его же изнасиловали… неужели нельзя найти никаких следов? Я просто к тому, что вы зря теряете время, если тратите его на мой допрос, и… — Мистер Фокс, за это можете не беспокоиться, все необходимые анализы были сделаны еще в больницы, а вот отпечатков на его теле не было обнаружено, — сказал следователь, подняв на уровне лица какой-то документ.- Опять же, это все неофициально, и никто обвинять вас раньше времени не будет, но я бы советовал вам найти адвоката и вспомнить все подробности этой ночи. — Охрененно, — выдаю я, закатывая глаза и отворачивая голову к окну, потому что я почувствовал даже какую-то безысходность оттого, что он только что рассказал, — супер. Получается, это сделал я, потому что все эти месяцы общался и сближался с ним только ради того, чтобы выстроить в голове план того, как бы мне изнасиловать его. Зашибись. — Должно быть еще что-то…- говорит моя мама, перебивая меня, — кто-то. Должен быть еще кто-то, не сходится же все на Карсоне, в конце концов. Были бы вы на сто процентов уверены, вы бы уже его арестовали. — Верно. Это всего лишь предположения, — говорит следователь в который раз одно и то же, кивая, — а насчет еще кого-то… вы ведь сами сказали, что Карсон постоянно находится вместе с вами, что он знает вас, в особенности тебя, Анкель, лучше всех. Или в городе есть еще человек, который знает тебя так хорошо, как и он? — спрашивает он у Лапушки, и я, посмотрев на него, замечаю, как он вытирает слезы своими тонкими пальцами, медленно качая головой. Черт возьми, его слезы заставляют меня чувствовать себя полным мудаком, на самом деле. — Только Милли, — произносит он, а моя мама тоже замечает его слезы и кладет руку ему на плечо, сжимая его. — Брай, это все какая-то чертова бессмыслица, — говорит Милли, скрестив ноги и прижав куртку к груди одной рукой.- Может у вас там и есть какие-то причины полагать, что это мог сделать Карсон, но как только начать думать о мотивах, то просто заходишь в тупик. Ибо… да зачем Карсону это делать, ей богу? — Мотивы могут быть разными. От личного желания до обиды, — сказал следователь, поставив руки на стол и соединив ладони, приняв такой деловитый вид, что меня затошнило.- Меня смущает случившаяся накануне ссора. Ведь ты, Анкель, сказал, что решил, скажем так, «прогуляться», чтобы успокоиться, потому что был разозлен и расстроен из-за вашей с Карсоном ссоры. Спрашивается, как себя в этот момент чувствовал мистер Фокс и насколько серьезной была эта ссора? Я не ожидал, что сюда приплетут еще и нашу ссору. Если так посмотреть, то этих факторов против меня было как-то… много, пусть они и были недоказанными. Меня сейчас просто удивляло то, насколько все-таки правдивой оказалась цитата: «Беда не приходит одна». Я бы добавил еще «и не к одному». На нас обрушился какой-то шквал бед, а место для моего дерьма найдется даже в дерьме Лапушки. — Вы поссорились? — с удивлением спрашивает мама, обернувшись на меня, а я нахмурился немного, боясь, что еще чуть-чуть, и я взорвусь, выскажу следователю, какой он тупой на самом деле, возьму Лапушку под руку и уйду отсюда нахрен, ибо, черт возьми, сейчас была совсем не та ситуация, чтобы сидеть и разбираться в наших проблемах и ссорах, пытаясь меня в чем-то обвинить. Ему так точно нужно было домой, где он сможет побыть один некоторое время, где сможет расслабиться и почувствовать себя защищенным. Какого черта, спрашивается, мы все еще сидели здесь? — Да какая ссора, — вздыхаю я, взглянув еще и на Милли, который тоже повернулся ко мне, закусив щеки с внутренней стороны, — просто повздорили. Не сошлись во мнениях. Такое бывает. Я хотел его подвезти, а он отказался и убежал. Вот и вся ссора. — И вы не пошли следом, чтобы остановить его? — уточнил следователь, опять что-то записав в свой блокнот. Я притих, потому что мне серьезно захотелось заехать этому придурку между ног. Мне и так было хреново от одной мысли об этом. Я знаю, что поступил не круто. — Нет, мы взбесили друг друга, нам надо было остыть, и я думал, что его заберет Милли, что Анкель никуда посреди ночи не пойдет, блин, вот и не стал догонять. — Все понятно, — кивнул следователь, помолчав немного и продолжив записывать то-то в блокнот. Мне хотелось спросить, что, черт возьми, ему понятно, но я так и не сделал этого, посмотрев на маму, которая стояла с очень напряженным лицом. Представляю, что она обо всем этом думает.- Я и говорил, мотивы могут варьироваться от личного желания до обиды, мести, так что… — Я бы никогда не стал мстить ему за такую мелочь, как какая-то ссора, о чем вы? — Как насчет личного желания? — спросил он таким голосом, будто подловил меня в чем-то, я даже сам засомневался в себе, так дико он умел путать своим взглядом и голосом, которым потрясающе управлял. — Что вы имеете в виду? — Черт возьми! — вдруг громко говорит Лапушка своим хриплым голосом, который не дал ему сказать еще громче, как он, похоже, и планировал. Я перевожу глаза на него и вижу, что у него просто нет сил больше терпеть этот разговор, он был на пределе.- Даже если бы Карсон и хотел этого, ему не нужно делать это силой или таким способом, — я замер, услышав это, и уставился на Лапушку, который отстранился от спинки кресла и поставил руки себе на колени, уронив к ладони свою голову. Я не знал, что это было. То ли он плакал, то ли просто слишком устал от всего. — Почему? — спрашивает следователь, чуть приподняв свою выразительную бровь. А Лапушка качает головой, вздыхая. — Потому что мы и так спим. Ему не нужно меня насиловать. Я на мгновение прикрыл глаза и еще до того, как Лапушка это сказал, потому что я знал, что он это скажет. Это было весомым аргументом в пользу того, почему мне не нужно было насиловать Лапушку, да и я бы сам сказал про это, если бы Лапушка промолчал. Я просто успел заметить взгляд мамы, который она метнула на меня, отпустив рукой спинку кресла Лапушки и в каком-то ступоре развернувшись ко мне. — Карсон?..- только и произнесла она, издав какой-то смешок после этого, будто Лапушка сейчас как-то неудачно пошутил. Я глубоко вздохнул, сосчитал до пяти и открыл глаза, спокойно посмотрев на следователя, ибо на маму меня сейчас не хватало. — Так… вы состоите в отношениях, я правильно понял? — спрашивает следователь, чуть сузив глаза. — Да, — одновременно отвечаю я вместе с Лапушкой, и он поворачивает на меня голову, подпирая ее рукой. — Почему же вы сразу не сказали об этом? — Может, потому что это наше дело? Я думал, мы обойдемся и без этого, — честно признался я, чувствуя на себе пристальный взгляд мамы.- Теперь вы понимаете, что мне было незачем это делать? — Я учту этот факт, когда буду составлять протокол, — сдержанно ответил следователь, и мне показалось, что я даже скрипнул зубами. Одновременно с Милли, кстати. — Теперь, я надеюсь, мы можем идти? — вкрадчиво спросил он, подходя к креслу, в котором сидел Лапушка. — Вы могли идти еще час назад, — пояснил следователь, посмотрев Милли в глаза, а мне уже становится интересно, какого черта они друг друга знают вообще. — Ты Карсона отпустишь, нет? — так же убийственно произносит Милли, и следователь кивает, указав мне рукой на дверь. Я даже поверить, черт возьми, не мог в то, что мы отсюда уйдем, честно слово. И когда я встаю, надевая на себя куртку, меня вдруг тихо зовет стоявший рядом Лапушка, которому Милли протянул верхнюю одежду. — Я возьму тебя за руку? — спрашивает он, подходя ко мне в плотную, и я замечаю, что по его щекам до сих пор текут слезы, которые он даже не убирает сейчас. — Конечно, — только и говорю я, сам беря его за руку и не спеша направляясь на выход, дождавшись, пока он закутается в свою куртку. Милли внимательно на меня посмотрел, проходя мимо нас вперед, в отличие от моей мамы, что шла за нами, так и не сказав мне ни слова. А я и не хотел с ней говорить. Вообще ни с кем не хотел, только с Лапушкой, если он вдруг захочет. Но он тоже молчал, я слышал только, как он тихо шмыгает носом и переводит дыхание ртом, потому что, судя по голосу, нос у него был заложен. Мы вышли на улицу, где уже начало светать, и подошли к парковке, ежась от холода, потому что утром стало будто бы еще холодней, а с неба, черт возьми, срывались снежинки, такие редкие и маленькие, но не тающие в воздухе, исчезающие, только соприкасаясь с землей. Лапушка надел на себя капюшон куртки, когда мы остановились, и я проводил глазами маму, которая пошла к нашей машине, забрав у меня ключи от нее. А вот Милли остановился рядом с нами, доставая сигареты и все еще глядя на меня тем взглядом, от которого мне становилось ужасно не по себе. — Ну как ты? — как можно тише спросил я у Лапушки, все же дотронувшись рукой до его талии, не зная, правда, как он сейчас воспринимает эти прикосновения.- Слишком плохо? — Нет, я… я справлюсь, Карсон, не волнуйся, — пытается сказать он твердым голосом, вытирая слезы на щеках, но после этих слов его губы только сильнее задрожали, и он опустил голову, шмыгнув носом. Я положил руку ему на плечо и погладил по нему, ощутимо сжав, потому что мне очень хотелось верить в его слова.- Я правда справлюсь. Я ведь живой, он никак не навредил мне… — Ну, если не считать губы…- говорю я, тронув его за подбородок, чуть подняв лицо на себя и разглядывая его разбитую губу, кровь на которой уже подсохла, превратившись в корку. — Это пустяки… это пройдет. И та боль… тоже пройдет, скоро я о ней даже не вспомню, — покачав головой, говорит Лапушка, и я киваю, хотя и понимаю, что он не видит. Было похоже, что он просто уговаривал сейчас себя, хотя говорил очень правильные вещи.- Да, я справлюсь. А слезы… слезы — это так. Мне просто… больно. Неприятно сейчас внутри, вот и все, чувствую себя растоптанным и униженным, опущенным просто хуже некуда, — говорит он, и его голос ломается, лицо снова морщится, и он закрывает его рукой, пропуская пальцы под очки. Мне становится жутко не по себе, и я обнимаю его, обхватываю его поперек спины и лопаток и прижимаю к себе, крепко прижавшись щекой к его волосам. А он охотно кладет голову мне на плечо, горячо выдохнув мне в шею.- Это тоже пройдет, — говорит он шепотом, — я сейчас не контролирую это. — Неважно. Тебе тяжело, я знаю, — говорю ему я, проведя рукой по его спине и почувствовав, как он обхватил одной рукой мой пояс.- И мне… так жаль. Потому что это я виноват в этом. Я должен был тебя довезти, должен был проверить… я так зол на себя сейчас. — Твоей вины в этом нет, Карс, — качает он головой, шумно шмыгая носом. А я встречаюсь взглядом с Милли, который отстраняет сигарету от губ и отворачивается, глядя в сторону своей машины, — я бы все равно тебя не послушал. Я бы не сел к тебе в машину, я точно знаю, как веду себя в таких ситуациях. Мне крышу снесло, я бы в любом случае от тебя ушел или убежал. Поэтому твоей вины точно нет. А моя в том, что я повел себя как дурак, вот и все. — Вини обстоятельства, а не себя. Я каждый день в больнице винил только себя и чуть не загнулся от этого. Не делай так, ты же сам мне так говорил…- прошу я его, продолжая гладить рукой по спине.- Хочешь, поехали со мной и побудешь у меня? — Я думаю, он сейчас не в том состоянии. Ему лучше побыть дома, — говорит вдруг Милли, выбрасывая свою сигарету и опуская руки в карманы куртки. Я перевожу взгляд на него, а Лапушка кивает, крепко прижав руку к моему поясу. — Милли прав. Я бы хотел побыть один… — Понимаю, — со вздохом произношу я, и он отстраняется от меня, вытирая щеки тыльной стороной ладони, — но я все равно приеду позже, ладно? — он кивает, подноимая голову, а я целую его в щеку, ненадолго прижавшись к ней губами.- Отдохни. — Спасибо, Карс, — говорит мне он, прежде чем взять под руку Милли и не спеша уйти в сторону их черного Фольксвагена, который одиноко стоял у въезда на парковку. Я проводил его глазами и не сдвинулся с места до тех пор, пока этот Фольксваген не выехал с парковки, скрывшись за первым поворотом, где из-за домов поднималось тусклое солнце. И когда я сам побрел к нашей машине, где ждала меня мама, вдыхая этот слишком холодной и обжигающий холодом ноздри воздух, чуть щуря глаза от противного солнца, спрятавшегося за облаками, мне вдруг показалось, что это все был страшный сон и не больше. Потому что такое не могло произойти с таким, как Лапушка. Это все было огромной ошибкой.