MadArance

Я не думал, что когда-то буду переживать за кого-то даже больше, чем за себя самого, ведь я всегда был помешан на себе, на своих проблемах и на своем внутреннем мире. И когда я лежал в больнице после того случая, где я целыми днями был заперт в самом себе наедине с самоанализом и проблемами, я в этом только убедился, подумав о том, что да, Карсон, ты помешан на себе, и тебе это, похоже, нравится, раз ты не собираешься что-то менять. Я даже пришел к выводу, что, как бы я ни говорил, что не люблю свою внешность и некоторые свои заезды, я был жутким эгоистом, на самом деле, потому что меня не интересовали чьи-то проблемы, кроме своих собственных. Я никогда раньше не думал об этом, но так было всю мою жизнь. То, что произошло сейчас, порвало все мои шаблоны, кажется, раз и навсегда, потому что даже сейчас, когда я знал, что Лапушка был в безопасности, я все равно переживал за него, особенно за его внутреннее состояние. С ним был Милли, он в любом случае поможет, как бы он ни кричал и ни злился на него за, возможно, такое проявление глупости со стороны Лапушки, но я все равно волновался, потому что сам не видел, что с ним происходило, меня не было рядом. И не было рядом тогда, когда ему нужна была моя помощь. Почему-то оказалось, что знать, что у него все плохо, было намного хуже, чем знать, что все плохо у меня. Я знал, что люблю его, но вес равно не ожидал от себя таких эмоций. И именно от его слез и от его боли мне становилось так невыносимо хреново оттого, что я ничего не мог с этим сделать. Лапушка все время был со мной во время моих проблем и истязаний. А теперь это происходило с ним, и его роль перепала мне. От этого было невыносимо странно, ведь я понял, что отдам многое, лишь бы он действительно справился с этим, и ничего подобного больше никогда с ним не случилось, и чтобы виновник всего этого был наказан. В идеале, лучше бы он вообще сдох. Это все было жутко неприятно и хреново, зато клеймо «эгоист», что всегда было приковано ко мне, дало трещину. Ведь я осознал, что люблю Лапушку больше своих заморочек над проблемами и прочим. Я слишком его люблю, чтобы продолжать быть помешанным на себе. Мы доехали до дома в полной тишине, мама молчала всю дорогу, а я прислонился к двери машины и подпер головой стекло, уныло наблюдая за мелькающими мимо деревьями и домами. Круто, что она ничего мне не говорила, пусть я и знал, что дома что-то, но обязательно будет, просто она не любила трепаться за рулем. Поэтому, как только мы приехали домой, я не стал даже раздеваться и снимать с себя куртку, просто так быстро прошел вперед, прямо к лестнице, поднявшись в свою комнату. А в ней было еще унылей, что на улице и в отделении полиции, ибо здесь все осталось с ночи. Выключенный свет, закрытые жалюзи, расправленная кровать с собранным в кучу одеялом и перевернутой подушкой, одежда на полу, которая упала, когда я открыл шкаф и начал перерывать вещи. Я постоял немного у двери, уставшим взглядом осматривая комнату и кусая щеки изнутри, а потом все-таки сделал пару шагов вперед, принявшись собирать вещи с пола. Тогда-то в комнату и зашла мама, широко открыв дверь и тяжело переведя дыхание, я даже глаза прикрыл ненадолго, меня не хватало на разговоры. — Карсон, что происходит? — спросила она весьма спокойно, я думал, будет хуже. — Я думал, в полиции уже все объяснили… — Я не про это. То, что ты встречаешься с Анкелем. Это правда? Или вы решили обмануть следствие? — я поднял с пола свою майку, последнюю оставшуюся вещь на полу, и подошел к шкафу, медленно его открыв и бессмысленно оглядев кавардак, который в нем был. — Мам, почему это не может быть правдой? — спрашиваю я, замечая, что мой голос звучит даже несколько раздраженно. — Но ты ведь не гей, Карсон, — как-то неуверенно произнесла мама, заходя в мою комнату и толкая дверь рукой, чтобы она закрылась. — С чего ты взяла? Может, я просто не говорил, — буркнул я, повесив все вещи в шкаф и стягивая с себя куртку.- Правда это, правда. Никого мы не обманывали, — говорю я, замечая нетерпеливый взгляд мамы. Она, видимо, ожидала услышать нечто другое, потому что ее губы раскрылись, а глаза стали такими серьезными, но такими удивленными, что я больше не хотел в них смотреть, отвернувшись и закалывая волосы в хвост, не зная уже, что с собой сделать, лишь бы не раздражаться и перестать думать о плохом. — Я в шоке, — только и выдает мама, поднеся руку ко лбу и потерев его, а я только изредка на нее смотрю, чтобы понять, насколько все было плохо.- Я в шоке, я… даже подумать не могла о чем-то таком. Я ничего не отвечаю маме, подойдя к своему столу и взяв пузырек с таблетками, что выписал мне мистер Дэмпси. Взяв немного больше того, сколько мне нужно принимать в день, я закинул их все в рот и запил водой, что осталась в бутылке, стоящей тут же, на столе. — Почему ты никогда не говорил со мной об этом, Карсон? Почему я узнаю о таком только явившись в полицию, черт возьми? — наконец закипает она, а я упираюсь руками в стол, склоняя голову вниз и прикрывая глаза. — Потому что ты была уверена, что тебя это точно не коснется. Помнишь тот наш разговор? Я ведь ТОЧНО не гей. И говорила ты это с таким намеком, что не хотела бы когда-нибудь услышать что-то обратное этому. — Да что за бред, Карсон? Ты просто так внезапно тогда начал эту тему, откуда же я могла знать, что ты говоришь о себе?! Я была уверена, что вы с Анкелем… друзья, а ты до сих пор влюблен в Чарли… — Да я раз сто тебе говорил, что расстались мы по моей инициативе, вообще, — сказал я, повернувшись к маме и заглянув ей в глаза умоляющим отстать от меня взглядом.- И смирись уже с тем, что я с Леманном, пусть ты и узнала обо всем этом не так, как я, вообще, планировал тебе сказать, но так вышло. Мы вместе, да, и я не считаю, что это так плохо… — Боже…- проговорила мама, прикрывая глаза и продолжая прислонять руку ко лбу, как если бы у нее болела голова. Я заткнулся, потому что мне просто стало обидно оттого, что она так на это реагировала. Она вроде и не кричала, и не возмущалась, но эта обреченность в ее глазах и словах сводила меня с ума.- И… давно вы?.. — Четыре месяца, — говорю я, снова подходя к своему шкафу, чтобы переодеться в домашние вещи. — И все это время ты молчал?! Черт возьми, как я сама-то не заметила, вообще? — возмущенно проговорила она, глядя куда-то в стену, хотя я находился вообще в другой стороне. — Мы отличные актеры, видимо. Я же сказал, что не хотел, чтобы ты знала. Или Нана, потому что я знал, что начнется что-то подобное, — говорю я, расстегивая свой кардиган и разминая шею, которая как-то неприятно болела с самого того момента, как меня разбудил звонок из полиции. — Так у вас все… так серьезно? — уже спокойней спросила мама, и я даже удивился этому спокойному и заинтересованному тону. Она спрашивала без какого-то страха в голосе, будто действительно решила поинтересоваться. Мне даже стало странно от такой перемены. — Да. Я и сам раньше думал, что мне что-то в голову ударило, вот и все. Типа юношеский максимализм или как там… Просто он сам такой необычный, загадочный и красивый. Не такой, как я. И мне он понравился, — я развожу руками и смотрю на маму через зеркало, что висело на моем шкафу.- Мы решили просто, так сказать, помутить. Без каких-то обязательств и прочего. Быть вместе, как бы это пафосно ни звучало. Я думал, что попробую поэкспериментировать, и вскоре мне надоест, я одумаюсь, все будет как надо. Я же не гей, черт возьми. — Не надоело? — спокойно спросила мама, опуская руки вдоль тела и чуть склоняя голову набок. Я качаю головой, громко вздыхая. — Мне с ним круто, и я не хочу ничего менять. И ты же сама видела, он всегда рядом со мной, и я к нему чувствую… много всего, и мне это нравится. Я люблю его, если уж так говорить, — я чуть опускаю голову и смотрю в зеркало как-то исподлобья, чтобы оценить мамину реакцию. Не то чтобы это что-то меняло, я просто не хочу знать, что она возненавидит меня за это. Это не поменяет моего отношения к Лапушке, да и геем я быть не перестану. Но мне просто было важно, чтобы она меня поняла и хотя бы не осуждала. На остальное было плевать. Мама стоит в одной позе почти минуту, глядя в пол и медленно кусая свои пухлые губы, даже не сняв с себя куртку. Мы молчим, я смотрю на нее, а она на меня вообще не смотрит, будто думает сейчас о чем-то очень сложном и важном. А мне вдруг снова становится как-то тоскливо после тех слов, что я сказал о Лапушке. Каждый раз, когда я говорю об этом, на меня накатывают какие-то дикие приступы любви к нему. Мне резко хочется побыть с ним, полежать в обнимку, поговорить о чем-то, плотно прижимаясь друг к другу и вдыхая уже такой знакомый мне запах его волос. А из-за того, что случилось, эти слова вызывали еще и желание убиться, потому что это, черт возьми, произошло. — Он тоже тебя любит? — спрашивает вдруг мама, и я опять слышу в ее голосе интерес.- Хотя, нет, не отвечай. Это и так понятно, что да, конечно. — Понятно? — Ну да, — кивает мама, запуская руку в волосы и расчесывая волнистые пряди, — сначала я думала, что вы за такое короткое время стали друзьями… лучшими друзьями, раз между вами такая связь и вы так близки вообще. Я смотрела на вас в больнице и понимала, что это, черт возьми, самая крепкая дружба, которую я только видела. Тебя абсолютно не смущала его слепота. И его тоже не смущало то, что он тебя не видит и знаком с тобой не так давно. Я все думала, отчего это так? А это, оказывается, вовсе не дружба была, — мама как-то насмешливо усмехнулась, покачав головой и выпрямившись, заглянув мне в глаза через зеркало.- Но я все равно не понимаю… раз у вас все так серьезно и если тебя все это устраивает, почему ты не поделился этим со мной? Я не хочу, чтобы у нас были секреты друг от друга. — Тебя бы это не устроило, — хмыкнул я, стягивая с себя кардиган и надевая старую толстовку.- Я просто не хотел знать, что ты не одобряешь мою личную жизнь. Мало того, что сын — урод, так еще и гей, зашибись. — Карсон, меня не отталкивает от тебя твоя же ориентация, — сказала мама низким и очень проникновенным голосом, будто бы это и так было понятно.- Меня это удивляет, потому что ничего такого я за тобой не замечала. Мне странно оттого, что у тебя отношения… с парнем. Со слепым парнем, вообще. Нет, это не играет никакой роли, я просто не представляла, что у тебя когда-либо будут такие отношения. — Да я и сам не представлял, — между ее слова вставляю я, снова тяжело вздыхая и потирая лоб рукой. — Карсон, я твоя мать, вообще-то. Я не откажусь от тебя только потому, что ты гей, — уже прямо говорит мне она, как бы намекая, что именно это она и пыталась мне все это время сказать, а я не понял. — Я не думал, что ты откажешься. Я думал, что тебе сложно будет это принять. — Я как-нибудь смирюсь, — хмыкнула она, пожав плечами и уставившись на клетку с Габи.- Тем более Анкель мне нравится не меньше, чем Чарли… Да и если ты говоришь, что любишь его, — у меня сейчас на сердце отлегло от ее слов, серьезно. Может быть, она видела, что сейчас был неподходящий момент для ссоры и выяснения отношений, но она меня успокоила и заставила не беспокоиться хотя бы об этом. — Да. А теперь меня обвиняют в его изнасиловании, черт возьми, — я кинул кардиган в шкаф на полку, ударив по ней рукой, отчего она рухнула вниз и все вещи снова перемешались и разбросались по полу. Я только опустил голову, уставившись на эти вещи и плотно сжав губы, а еще и руки в кулаки.- Я бы этого в жизни не сделал, блин. Это же так подло. Знать, что он слепой, и пользоваться этим. Да и кому это надо было вообще? Почему все стрелки падают на меня? Я и так чувствую себя виноватым, как меня собираются еще и засудить за то, чего я не делал. — Это все какой-то абсурд, Карсон, — согласилась мама, кивнув, — я такая злая была на этого недоследователя, аж зубы скрипели, черт возьми. Я же точно знаю, что ты на такое не способен. И сам Лапушка знает. И брат его. Да и ты сам дома был, вообще, в это время, плохо, что моя смена закончилась только через два часа после этого… — Я зол на саму ситуацию. На то, что все вышло так хреново. Я даже не ожидал, понимаешь? Когда ехал в полицию, все думал о том, что же могло с ним случиться. И я думал обо всем, но только не об этом, — говорю я, засовывая руки в теплые карманы толстовки и опуская подбородок к высокому вороту. Нет, мне не было холодно, но почему-то было желание закрыться от всего и исчезнуть.- Мне больно оттого, что с ним произошло что-то подобное. — Карсон, я вообще не понимаю, как это случилось. Я стояла там рядом с Анкелем, и у него был такой плохой вид, что…- мама покачала головой, прикрыв рот рукой и сделав глубокий вздох.- Странно, что я не узнала об этом, ведь я была в больнице на тот момент, когда его привезли. Как такое могло произойти? Он же всегда очень осторожен… — Нет, мам, он не осторожен, — говорю я, хмыкая и закрывая шкаф снова, наплевав на то, что на полу валялись почти все мои вещи. Я только затолкал их ногой обратно и закрыл дверь плотно, придавив ее рукой.- Он вообще неосторожен, и я ненавижу это в нем. Он считает, что его слепота — это так, пустяки, знаешь ли. Он и без глаз отлично обходится, поэтому и совершает иногда необдуманные поступки. — Вы поссорились, да? — Ну… так, — я пошевелил рукой в воздухе, пройдя к своей кровати мимо мамы и подняв одеяло, чтобы его расправить. Я все-таки замечаю, что готов заниматься чем угодно, лишь бы не стоять на месте и не молчать.- Покричали друг на друга, он вспылил и убежал, не дождавшись меня, а потом, по его словам, он решил прогуляться, остынуть типа и потом позвонить Милли. Прошел совсем немного, до нашего парка…, а потом на него кто-то напал. А после всего этого его просто кинули там и все. Какой-то парень, гуляющий с собакой, вызвал скорую и полицию. А потом и мне позвонили. — Так внезапно все это, Карс… — Внезапно и странно. Очень странно, мне не нравится все это. Это как подстава какая-то, что ли. Много маньяков у нас по парку нашему гуляет ближе к ночи? Реально, что ли, жертв выискивают? — спрашиваю я, оборачиваясь на маму и взбивая свою подушку.- Вряд ли. Говорю же, подстава. — Хочешь сказать, что тебя подставили? — спрашивает мама, выгибая бровь и медленно подходя ко мне. Я даже замираю, уставившись в стенку и рассматривая свои светлые обои так, будто мог найти в них что-то новое, что не замечал все эти годы. Мамины слова меня будто встряхнули сейчас. — Вообще, я имел в виду, что подставили Лапушку с этим всем, ибо мне кажется странным все это нападение, тем более в нашем районе. Но то, что ты сказала… наталкивает на мысли, — произношу, переставая, наконец, мучить подушку и отпуская ее, упирая одну руку в бок, а вторую прислоняя ко лбу, замечая, что он был каким-то горячим вообще.- Мне нужно быть рядом с ним. Я знаю, что он справится, он сильный вообще. Сильнее меня, как мне кажется. Но я все равно хочу показать ему, что я рядом, потому что он всегда был со мной, даже когда я слишком уходил в себя, не замечая ничего вокруг. Но вместо этого меня будут таскать по следствиям, я буду давать показания, и если кому-то там они покажутся неубедительными, а в моем взгляде они увидят взгляд маньяка, то все… повестка в суд и прочее. Черт возьми, какого хрена, мам? Только одна лажа прошла, как вторая ударила, причем по нам обоим. — Карсон, успокойся, — твердо сказала мама, подходя ко мне вплотную и кладя мне на плечи свои руки, крепко сжав их пальцами, — только придурок поверит в то, что ты способен это сделать. И все эти допросы только подтвердят это, все будет нормально. Вам просто нужно разобраться во всем. Если ты чувствуешь, что что-то не так, просто обсуди это с ним, поддержи его. А я, если нужно, всегда рядом. И это хорошо, что я все-таки обо всем узнала, — говорит она, обняв меня одной рукой за грудь и вздохнув мне в волосы.- Вместе вы со всем справитесь. Мне всегда Нана говорила, что сила в единстве. — И мне она так всегда говорит, — тихо киваю я, кривя губы. Мама еще долго стоит вот так вот, и даже мне не хочется ее отталкивать, хотя жутко клонит в сон, и уставшие глаза так и норовят закрыться. И когда я их закрываю, все на мгновение пропадает, закрашивается однотонной краской, в уши вставляется вата, и я не слышу и не понимаю ничего в этот момент, меня просто отпускает, вот и все. Но стоит только открыть эти самые глаза, как я снова оказывался в реальности, которая в этот самый момент мне так не нравилась. *** Как только мама ушла, я сразу же заснул. Помню, как просто открыл окно, лег в постель, повернувшись к стенке, и сразу же заснул, потому что в сон просто затянуло. Не знаю, сколько бы я вообще проспал, если бы меня не разбудили. У меня было ощущение, что я мог бы проспать целые сутки, если не больше. Причем в планах моих было после этого всего поехать к Леманнам, ведь школу Лапушка точно прогуляет, да и я не собирался туда идти. Тем более, когда я засыпал, первый урок уже заканчивался, так что… Планы немного накрылись, потому что меня разбудили, как и прошлой ночью, звонком из полиции, и, увидев на дисплее неопознанный номер, я сразу понял, кто и зачем мне звонит. Меня попросили явиться после обеда на допрос, и мне очень хотелось тогда это все послать к черту, тем более что меня, черт возьми, разбудили и оторвали от очень тяжелого, но так необходимого мне сна. Но здравый смысл подсказал мне этого не делать. В итоге в само отделение я явился жутко не выспавшимся и уставшим, что там все-таки поняли по-своему. Мне пришлось повторить все то же самое, что я говорил еще ночью, будучи здесь, но в этот раз все было… несколько по-другому. Вместе со следователем в этот раз был еще один мужчина, и вот он меня вообще ужасно напрягал. Он говорил со мной так, будто уже был уверен, что, кроме меня, этого сделать никто не мог и у одного меня все это время были такие цели, а если и не были, то я точно хотел отомстить ему за ту ссору, что между нами случилась. Причем он прямо при мне нарисовал предполагаемую картину той ночи, описав детально все, начиная с того момента, как Лапушка приехал ко мне домой, и заканчивая тем, как здесь оказался я. И рассказал он это все так… ярко, что даже я на секунду засомневался, не сделал ли я этого на самом деле. А потом он долго мне рассказывал о последствиях ложной дачи показаний и попытках что-либо скрыть от следствия, а я сидел там, слушал это, и нервы начинали пошаливать, потому что я видел, что, что бы я ни говорил, они кивали, записывали, но не верили мне. Не знаю, в какой именно момент я подумал о том, что все было еще хуже, чем я предполагал, но эта мысль так сильно ударила мне в голову, что меня даже замутило. Они же все списали на то, что я просто нервничаю, и опять же все поняли по-другому, в выгодном им ключе. Уезжал я оттуда еще более опустошенным и утомленным, чем был до этого, и еще долго сидел в машине просто так, даже не трогаясь с места и думая. Разумеется, вся эта ситуация мне не нравилась, но если рассматривать отдельно ситуацию, которая сложилась лично у меня с обвинениями, то все было даже несколько опасно лично для меня, потому что никто не верил, рассматривать другие варианты они вроде бы допускали, но не слишком-то стремились это делать, а нести ответственность за то, чего я не делал, я не собирался. Я должен был найти того, кто это сделал не только в интересах Лапушки, но и в своих собственных интересах. Если, конечно, это был действительно не маньяк какой-нибудь, ибо я вряд ли смогу найти в Коллинз Хилл сексуального насильника, который нападает в парках по ночам на слепых парней. Выехав за город и поехав прямо до улицы, на которой жил Лапушка, я внезапно вспомнил о Бэйлисе. Понятия не имею, почему он так резко пришел мне в голову. Я просто думал о том, что все это слишком странно, ведь таких случаев никогда в Коллинз Хилл не было, да и произошло это именно в момент нашей ссоры, в парке рядом с МОИМ домом, да и само поведение Лапушки было очень странным, он вообще всегда странный, но сейчас он повел себя как-то даже глупо. Слишком глупо, решив забить на все и просто «развеяться, чтобы успокоить нервы». Не то чтобы меня это всерьез напрягало, но, чем больше проходит времени, тем глубже я начинаю думать о том, что это все никакая не случайность, как и знакомство Милли со следователем, с которым они свободно общаются на «ты». Не знаю, что именно подразумевалось под этими мыслями, но как только я об этом подумал, мне вспомнились вдруг слова Бэйлиса: «Он все равно тебя кинет. Нет, сначала подставит, а потом кинет. Он со всеми так поступает». Тогда мне эти его слова слишком хорошо впечатались в память и до сих пор не покидали ее, хотя я их просто ненавидел и считал полным бредом. Сейчас же я почему-то вспомнил, и мне убиться захотелось оттого, что я вообще об этом думаю. То есть я в собственных мыслях предавал любимого человека, всерьез задумываясь о сказанном мне Бэйлисом. Не могли же они меня в самом деле подставить. Я ведь никакого повода не давал, да и они не выглядели настолько психами. Все было вроде как очевидно, но какой-то злой голос в голове все шептал мне о том, что я мало что знаю о Лапушке, и это усугубляет ситуацию. Но я все равно стремлюсь прогнать этот голос или заглушить его другими мыслями, потому что эта версия просто автоматически отметалась, ибо я был полностью уверен в Лапушке и Милли, чтобы рассматривать вот это как возможный вариант развития событий. Я зашел в дом Леманнов как обычно, просто открыв дверь, не став звонить или стучать, ведь у них всегда было открыто, когда Милли был дома. Зайдя в их дом и закрыв за собой дверь, я даже замер, услышав, как где-то, явно далеко от этой прихожей, кто-то… кричал. Не просто кричал, а кричал, будто в ссоре, как кричали друг на друга мы с Лапушкой вчера вечером. Я даже прислушался, стараясь не шуметь и не привлекать внимание, хотя дверь я закрыл достаточно громко, они бы уже заметили, если бы слышали что-то, кроме криков друг друга. Я отчетливо слышал голос Лапушки, который всегда становился высоким, вообще-то, если он кричал, но на этот раз высоких ноток в его голосе не было, ведь он сорвал голос. Однако это не помешало ему кричать просто громко, не переходя на визг. Я не понимал, в чем было дело и что сейчас происходило. Мне казалось, что когда я сюда приеду, то застану Лапушку в постели, из которой он вряд ли захочет вылезать из-за усталости и вообще тупого эмоционального состояния. Свидетелем истерики или даже ссоры я стать никак не ожидал. Понимал, что наверху происходило выяснение отношений, но не ушел из их дома, решив оставить братьев наедине со всем этим. Меня, кстати, уже начинает напрягать то, что даже в такой ужасный для Лапушки момент его родителей не было рядом. Их вообще никогда не было рядом, если так подумать. Я стянул с себя куртку, поправил волосы и бросил ключи от машины на столик, что стоял в гостиной, продолжая пялиться на лестницу и приближаясь к ней неуверенными шагами. Краем глаза я увидел какое-то движение на диване и остановился, резко обернувшись и встретив взглядом Чарли, которая сидела на этом диване, закинув ногу на ногу, скрестив руки на груди и мертвым взглядом глядя в одну точку — в противоположную стену. — Черт, — тихо выдал я, мотнув головой и вздохнув, — ты напугала меня… — Это всего лишь я, — проговорила Шарлотта, и в этот момент крики наверху повторились, у меня снова пробежали мурашки по телу, а Чарли подняла глаза на лестницу, закусив щеки изнутри.- Слышишь, да? Я даже не представляю, о чем именно они там… «разговаривают». — Ты все знаешь, да? — уточнил я, чтобы вдруг не взболтнуть ей лишнего. Шарлотта покивала. — Да, Милли рассказал. Я приехала, потому что просто нечего делать было, как обычно. А тут такое, оказывается… Бедный Лапушка. Мне кажется, его на этой почве так несет, — подавленным голосом сказала Фонд, заправив выбившуюся из высокого хвоста прядь волос за ухо. Затем она посмотрела на меня, и этот ее взгляд мне не понравился. Она всегда так смотрела на меня, когда я в чем-то провинюсь и сам этого не осознаю. — Как ты вообще мог допустить, чтобы он ушел от тебя один, не позвонив Милли при тебе? — спросила она, укоризненно сощурив глаза. — Не поверишь, но я думал об этом всю ночь, все утро. И сейчас, когда меня два часа допрашивали, черт возьми, — буркнул я, снова покосившись на лестницу. Наверху, как обычно, было темно, создавалось впечатление, будто лестница уходила в никуда, и из этого «ниоткуда» доносились эти крики, на которые я просто не мог прекратить обращать внимание. — То, что тебя обвиняют в этом, вообще полная бессмыслица. Это же смешно, черт побери. Чтобы ты причинил ему вред? — Фонд качает головой, глядя мне в глаза, когда я снова оборачиваюсь на нее.- Ты умеешь только все портить, но причинить кому-то вред, тем более Лапушке… они только зря теряют. — Вот и я им сказал. И спасибо, да, за то, что я умею все портить, — усмехнулся я, развернувшись и направившись к лестнице, все-таки решив подняться наверх, а не ждать здесь, как делала это Шарлотта с таким убийственно подавленным видом. — Рискнешь? — спрашивает Чарли, когда я кладу руку на перила и поднимаюсь на несколько ступенек. — Это всего лишь Леманны, — качнув головой, говорю я, продолжив подниматься и прислушиваясь к громкому голосу Лапушки. Дойдя до двери комнаты Лапушки и положив на ее ручку свою руку, я остановился, услышав голос Лапушки. Мне просто стало интересно, о чем он говорит с Милли, поэтому я замираю и прислушиваюсь, а они говорят так громко и четко, что создается впечатление, будто бы они стояли тут, под дверью, прямо рядом со мной. — Как ты не понимаешь, это все не просто так! Он отколет что-нибудь еще, вот увидишь, и тогда я уже не смогу просто так… всего этого допустить, я сорвусь, понимаешь? — говорит как-то быстро истерично голос Лапушки, отчего мне что-то защемило где-то в районе сердца. Я никогда не слышал его голос таким измученным и больным. — Ты сам заварил эту кашу и позволил всему этому случиться. Я же говорил тебе много раз, что он приехал сюда не просто так, и ждал он все это время не просто так, он всего лишь усыплял твою бдительность, вот и все… — Я и без тебя знаю, заткнись! — перебил Милли Лапушка, как-то глухо застонав, будто бы в собственные руки, как бывает при рыданиях. — А ты все говорил, что нет, ничего хренового не случится, ты же знаешь, что делаешь. Хотя я предлагал тебе раз сто, наверное, избежать всего этого, но нет, у тебя же любовь, черт возьми, — громко, но спокойно, в отличие от Лапушки, говорит Милли, и я слышу чьи-то шаги, вероятно, его, такие тяжелые и медленные.- Стоила этого всего твоя любовь, блин? — Любовь стоила, а вот слепота — нет, — уже не глухо, как было до этого, а громко и четко произносит Лапушка надрывным голосом, громко всхлипнув.- А ты только и умеешь, что вечно выставлять себя правым и попрекать меня в чем-то. Ты никогда меня не понимал! — Да я всегда хотел тебе помочь и вытащить из всего этого дерьма! Это все, чего я хочу, блин, и для этого мне не нужно тебя понимать. Ты же в руки не даешься, черт возьми, и никого слушать, кроме себя, не хочешь, — говорит Милли, перебивая и затыкая брата, после этого резко замолчав, будто взяв время, чтобы сделать передышку от этого всего. Я пошатнулся и приблизился к двери еще немного, прислушавшись к тишине. Судя по тихим звукам, что раздавались за дверью, слова Милли каким-то образом задевали Лапушку, хотя я смутно понимал, о чем именно они говорили. У меня просто сложилось такое впечатление, будто они оба знали, что это изнасилование случится, и для одного меня это стало сюрпризом. Ведь речь в любом случае шла именно про это, мне не понятен был сам смысл.- Ладно-ладно, просто успокойся. Сделай глубокий вдох, давай, делай, блин. Вот так, а теперь выдох, — продолжает Милли уже тихим и своим обычным голосом, таким тяжелым, но требовательным, а я слышу, что Лапушка действительно слушает его и делает то, что он говорит.- Тебе нужно успокоиться, с тобой невозможно вот так вот разговаривать. О чем ты сейчас думаешь? Скажи мне, что ты решил делать? — Я не знаю, не знаю, блин, Милли, я ничего не хочу, — так же громко, как и до этого, говорит Лапушка, постепенно снижая тон голоса к концу фразы, — и не трогай меня сейчас! — Я тебя не трогаю, я простою стою рядом. — Только что трогал, — перебивает его с укором брат, и я слышу чьи-то шаги рядом с дверью. — Если ты не успокоишься, мы никогда ничего не решим, и это произойдет снова. Ты меня слышишь? С.н.о.в.а. Только в следующий раз все будет еще хуже, будь уверен, — я слышу голос Милли совсем рядом у двери, и ее ручка чуть дернулась, отчего я отпустил ее, отступив на шаг назад.- И ради бога, успокойся, я не могу говорить с тобой, когда ты такой. — Ну и оставь меня в покое, блин! — снова говорит Лапушка, и дверь резко открывается, меня обдает светом в этом темном коридоре, и Милли чуть ли не сшибает меня с ног, так стремительно он вышел из его комнаты, хлопнув невольно дверью. Леманн старший поднимает глаза, отрывая их от пола, и смотрит на меня сначала недоумевающе и даже с какой-то претензией, но потом морщины на его лбу разглаживаются, и он закатывает глаза, вздыхая. — Наконец-то ты здесь, — говорит он, отпуская ручку двери и поднося эту руку ко лбу, медленно обходя меня, — у меня уже мозги кипят. — Что происходит? — спрашиваю я, оборачиваясь на Милли, который указывает мне рукой на дверь в комнату Лапушки, качая головой. — Он расстроен. Чуть больше, чем ожидалось. Долбанный Бэйлис, — вздыхает Леманн, цокая языком, а я выгибаю бровь, уставившись Милли в худую спину, на которой висел широкий кардиган, явно не его размера. — Бэйлис? А он-то тут при чем? — При том, что так выносить его может только от Бэйлиса, — якобы поясняет Милли, но я все равно ничего не понимаю. Я вообще не это имел в виду, но ладно, Милли мне тоже редко когда удается сразу понять. Леманн спускается с лестницы твердыми и быстрыми шагами, что-то, еще будучи на лестнице, сказав Чарли, а я встряхиваю головой и все-таки захожу в комнату Лапушки, которого так хотел увидеть еще с ночи. — Эй, это я, — произношу я, закрывая тихо за собой дверь и глядя стоящему у своей кровати Лапушке в спину. Он стоял в какой-то нервной позе, склонив голову к груди и будто уронив ее в руку, которая явно прикрывала часть лица. Слабая косичка из волос свисала между лопаток, которые торчали из-под красного кардигана, а черные короткие джинсовые шорты оголяли бледные ноги, на которых слишком ярко выделялись синяки. Их невозможно было не заметить. — Привет, — тихо и подавленно говорит Лапушка, поднимая голову и поворачивая ее в сторону, из-за чего я теперь вижу его профиль. Его рука опускается и тянется назад, и я протягиваю к нему свою руку, дотрагиваясь до его пальцев и переплетая их со своими.- Тебя вызывали сегодня в полицию? — Вызывали, — говорю я, вставая напротив него и продолжая держать его за руку, оглядывая его лицо, которое по-прежнему, еще с ночи, было бледнее, чем обычно, хотя щеки его заметно блестели. Я даже дотронулся до его щеки пальцем, стирая слезы, которые больше не бежали по его лицу, а будто вот таки и застыли, так и не скатившись. — Черт, если бы в больницу не вызвали полицию и меня бы не заставили писать заявление, я бы даже не подумал о том, чтобы действительно его написать. Хреновая была идея. Я просто пойду и заберу его, а то из-за моей глупости страдаешь ты вообще…- говорит он, шмыгая заложенным носом и снова опуская голову, начиная как-то отрицательно ею качать.- Ну что за дерьмо, блин… — Не надо его забирать. Я как-нибудь разберусь с этим, — говорю я, перемещая руку с его щеки на его шею, обхватив ее и погладив большим пальцем его челюсть.- Ты выглядишь еще хуже, чем тогда в полиции. Неужели ты так и не сомкнул глаз с тех пор? — Мне не спалось, — Лапушка покачал головой, и даже это вышло у него как-то грустно. — Не надо, — говорю я, когда слышу, что его дыхание снова начинает сбиваться и становится каким-то тяжелым. Я приближаюсь к нему и касаюсь губами его лба, чуть выше правой брови, чувствуя, каким его лоб был холодным, — ты же говорил, что справишься. А сейчас поступаешь прямо противоположно своим словам. — Да такого больше не будет. Меня просто понесло, я сам не ожидал, блин. Это все Милли, ему приспичило поговорить, — раздраженно говорит Лапушка, и я беру его за плечи, подводя ближе к кровати. — Так, ладно, давай, садись, — он поддается моим рукам и быстро садится на кровать, подогнув ноги в коленях и беспомощно сложив на них руки. Я сел рядом и уперся рукой в кровать за его спиной, приблизившись к нему и касаясь здоровым плечом его плеча.- Расскажи мне, почему вы ссоритесь вообще. Не то чтобы я подслушивал…, но да, ладно, я подслушивал. И я был удивлен, если честно. Не время для ссор… — Да мы и не ссорились, Карс. Мы просто разговаривали. У нас большинство разговоров — такие, — со вздохом произносит Лапушка, качая головой.- Сначала нормально все было даже. Он пришел меня поддержать вроде как. Даже обнял один раз, хотя такого от него дождаться просто нереально, поверь мне. А потом пошла эта тема, и, блин, наверное, это я виноват, я ее начал, но мы обязаны были поговорить. Милли просто достал меня все время упрекать в чем-то. Как будто он не знает, что слова «я же говорил» не очень уместны в этих ситуациях. Мне просто противно уже это слышать. Он думает, что я не знал, что Бэйлис отколет что-то такое. Нет, я знал, я просто не ожидал, что это произойдет так… и что он вообще решит это сделать, понимаешь? — спрашивает Лапушка, поднимая голову и «глядя» на меня через очки. Нет, я не понимал. Ничего, кажется, не понимал. Где и когда я что-то упустил, вообще? — Милли волнует только то, что я был так неаккуратен, что я сам в этом виноват, как будто я сам этого не знаю. Он заводится, а я вижу, что он просто бесится с Бэйлиса, злится на него, а, когда он злится, он всегда вымещает злобу на тех, кто рядом, вот и начинает нести весь этот бред про «я же тебе говорил». А меня даже не так волнует то, что меня трахнули, черт возьми, а то, что я позволил ему это со мной сделать. Мне так обидно из-за этого, аж тошно… — Стоп, — говорю я, прерывая его и глубоко вздыхая, закрыв глаза, — я просто не понял. С чего ты взял, что это сделал Коди вообще? — Да это же понятно, Карсон, — протягивает Лапушка с каким-то раздражением, — кто еще, как не он? Кто еще так хорошо меня знает? Кто еще решит убить двух зайцев, подставив еще и тебя тем, что это произошло в парке прямо у твоего дома? Это мудак Бэйлис, больше некому. Черт, как же я его ненавижу, — сквозь зубы проговорил Лапушка, и я заметил, как его губы дрогнули и снова крепко сжались, побелев. Мне стало как-то странно от его слов. — Да зачем это Бэйлису, вообще, неужели ты все еще думаешь о какой-то мести, которую он тебе готовил? Мне кажется, у него и своих проблем сейчас хватает… — Карсон, ты сейчас серьезно? С каких пор ты взялся его защищать? — подскакивая на месте и отстраняясь от меня, спрашивает Лапушка возмущенным, но тихим голосом, будто бы очень обидевшись. Черт, только нам не хватало поссориться для полноты картины. — Я вовсе не защищаю его, я говорю, что думаю, послушай, — я снова обнимаю его за спину и плечи и придвигаю к себе насильно, лишь бы он не отстранялся от меня.- Я не понимаю, почему ты так уверен в том, что это с тобой сделал Бэйлис. Я не думаю, что он такой жестокий, черт возьми. Это ты всегда думал, что он приехал сюда тебе мстить. Ты просто помешался на этом, вот тебе и кажется, что это сделал он. Вероятно, это и правда был какой-нибудь маньяк, не знаю… — Нет, Карсон, я точно знаю, о чем говорю, — перебивает меня он, поворачиваясь ко мне и глядя мне куда-то в шею.- Маньяк-подросток? Это бред какой-то, слишком очевидное совпадение. Я же чувствовал своим телом его тело и его руки, он же не мог не касаться меня совсем. Он же придавливал меня к земле все это время, он был сильнее меня, но не намного, понимаешь? Я это чувствовал. Это был п.о.д.р.о.с.т.о.к. Но он был несколько крупноват для Бэйлиса, это единственное, что меня смутило… — Ну, а это что за чушь? «Несколько крупноват для Бэйлиса». А кто это тогда был, если ты так уверен в том, что Коди в этом замешан? В городе из твоей прошлой банды только он. Почему ты так уверен, вообще, я не понимаю… — Потому что я это чувствую, Карсон. Я слишком хорошо знаю Бэйлиса, чтобы не узнать его размах. Это точно он. Я, черт возьми, позволил ему сделать это с собой, я просто… я раздавлен, он унизил меня хуже некуда, — Лапушка снова прислоняет руку к лицу и запускает пальцы под очки, шмыгнув носом и опустив голову. Больше всего мне не хотелось видеть, как он плачет. Но, черт возьми, он сам себя сейчас накручивал без видимых причин и расстраивался, свято веря в свои догадки, в то время как мне это все казалось полным бредом. — Помнится, Коди был единственным, кто не кинул тебя, когда они хотели тебя прикончить, — говорю я, перебирая пальцами его косу, свисающую между лопаток, — и он откачал тебя тогда. А сейчас он так резко полез тебя насиловать? — Не убивать же, — упрекнул меня Лапушка, подняв голову и убирая руку от лица, вытирая влажные пальцы о джинсовые шорты.- Он унизить меня хотел, ему духу не хватит, чтобы меня прикончить. Я положил руку ему на колено и сжал его, потому что увидел, что у него опять началось то же, что происходило сейчас с Милли, только намного тише и вроде как спокойней. Он просто был очень расстроен, а я не знал, что с этим делать, потому что не понимал, как он не видит очевидного. Лапушка был сейчас в какой-то агонии, апатии, он впадал в крайности, и его было трудно в чем-то переубедить. И все же его позиция казалось мне странной. Даже слишком странной, ибо он даже слушать меня не хотел. — Из-за тебя у всей твоей прошлой банды были и, наверное, есть проблемы с законом, — говорю я то, за что мне, конечно, хочется себя ударить, но было поздно.- У всех, кроме Коди… — На что ты намекаешь? — спрашивает отстраненным голосом Лапушка, медленно качая головой. — Я не знаю, на что я намекаю, — честно признался я, отпустив пальцами его косу и проведя ими по его спине вниз.- Ты просто всегда хотел, чтобы у него были проблемы… — Неправда, я просто хотел, чтобы он от меня отстал…- говорит Лапушка, и его лицо опять перекашивается, и он отворачивается от меня, чуть ссутулившись. — Тюрьма — отличный способ оставить кого-то в покое, нет? — говорю я, пытаясь заглянуть в его лицо, но он все равно отворачивается, поэтому я смотрю на его идеально ровный нос и на несколько синяков, что были на его бледной скуле.- Слушай, я не знаю, как все было и к чему я вообще это говорю, просто ты даже сейчас гонишь на Коди. Такое ощущение, будто это изнасилование тебе только на руку, если честно… — Ты правда так считаешь? — вдруг очень тихо спрашивает он, поворачиваясь ко мне, отчего мне становится совестно из-за своих же слов, потому что я вижу его лицо. Раньше его невозможно было заставить плакать какими-то такими фразами, он обычно отвечал колкостью или не отвечал вообще. А сейчас он был так подавлен, что слишком остро реагировал на мои фразы. Может, не поведением и громким голосом, как в случае с Милли, но своими слезами точно. — Слушай, — начинаю я, чтобы все-таки пояснить, что я имел в виду, но он прерывает меня, даже чуть отодвинувшись от меня на кровати. — В тот раз мне тоже никто не верил! Все тоже думали, что это бред и не больше. Даже Милли так считал! А теперь мне не веришь ты, — говорит он, резко всплеснув руками и хватаясь ими за голову, которую он опустил, громко и со свистом вздохнув. — Эй, послушай, я вовсе не хочу сказать, что я тебе не верю…- я придвигаюсь обратно к нему и обхватываю его рукой за пояс, да покрепче, чтобы он точно не отодвинулся от меня больше. А он продолжает свой непрерывный поток слов, который мне просто остается слушать. — Если ты мне не веришь, то просто сам убедись в том, что это сделал Бэйлис! Он же по-любому кому-то об этом сказал, он не мог промолчать о таком. Может, Дэнни сказал, может, близнецам, но точно сказал! Взломай его почту, ты же умеешь это! Взломай и убедись, что это правда и что я не вру тебе, я не знаю, почему ты так считаешь, — вот теперь это точно стало походить на то, что только что у него здесь было с Милли. Меня даже удивило то, как его задели мои слова и как он расстроился из-за них. Я без лишних слов просто обнял его и второй рукой, прижав к себе за плечи и уткнувшись носом ему в волосы. Я точно был неправ, сморозив такую глупость. — Я верю тебе, — говорю я, гладя его по руке. От него очень сильно несло жаром, хотя само лицо оставалось холодным, как и кисти его рук. Это непонятное лихорадочное состояние начало передаваться и мне.- Я верю тебе, и мы во всем разберемся. Бэйлис это был или нет, мы все узнаем, и тот, кто это сделал, обязательно поплатится, я обещаю. Я никогда больше так не оставлю тебя, сейчас я вижу, какой это было ошибкой. — Это пройдет, правда. Я никогда таким не был и больше не буду, меня просто от всего сегодня начинает нести, я не знаю, почему так, черт, — говорит Лапушка, качая головой и кладя мне ее на плечо, прикоснувшись своим лбом к моей шее. — Тебя можно понять. И да, это пройдет. Если тебе нужно выговориться — выговорись, если нужно побыть одному — скажи, и я оставлю тебя одного на время. Мне не нравится говорить такие слова, если честно. Я старался его успокоить, сказать хоть что-то, что ему поможет, но у него это всегда выходило намного лучше, я просто не умею выражаться так, как хочу, иногда. Он даже рядом мог побыть ощутимо, а мне для этого требовалось вот так вот прижимать его к себе, чтобы он понимал, что я рядом. Он во всем был лучше меня, поэтому мне иногда было так сложно сделать что-то так же, как он. Даже если я просто хотел успокоить любимого человека. Паршивый из меня любовник. — Ты сегодня ел вообще? — спрашиваю тихо я где-то через минут двадцать, наклоняя к нему голову. Он отрицательно качает ей, а я наконец замечаю, что он перестает плакать и теперь просто шмыгает носом, пытаясь восстановить дыхание. Может, все-таки все выходило у меня и не так плохо. — Пошли вниз? Ты поешь что-нибудь, а потом мы закроемся здесь, и ты поспишь, может быть. Согласен? — спрашиваю я, и Лапушка отстраняется от меня, качая головой, и глубоко вздыхает, снимая очки и протирая рукой глаза. Кто знает, может, мне действительно удастся уговорить его поспать. А пока он будет спать, я просто еще раз все обдумаю и прикину, взяв во внимание то, что он сказал мне про Бэйлиса, пусть мне и кажется это странным и нереальным все равно. Если он так считал, то, может, на это и были причины. Не думаю, что Коди настолько подлый и хреновый, или же мне просто хочется так о нем думать. В любом случае, кто бы это ни был, он обязательно пожалеет о том, что осмелился к нему притронуться.