MadArance

На несколько дней мы будто выпали из реальности. Забили абсолютно на все и на каждого, собрались и поехали в Бувалло, решив вообще не сдерживаться. Я имею в виду, что за эти дни я пил столько, сколько не пил, кажется, за всю свою жизнь. Мне кажется, с Лапушкой было то же самое. Мы ничего не делали целыми днями, кроме как пили, отрывались в Бувалло, пропадали где-то и зачем-то. Это все со стороны напоминало какой-то длительный и отчаянный запой, но это было совершенно не так. Основной целью было просто забыться, впасть в это забвенье, чтобы по-настоящему расслабиться. С нами обоими за короткий промежуток времени случилось много всякого масштабного дерьма, которое нехило пошатнуло наши нервы, но не отношения. После такого требовался такой же масштабный «отдых». Может быть, и отчаянный, да, но точно не жертвенный и не убийственный. В итоге мы с Лапушкой добились того, чего хотели. Я понял, сколько дней прошло, только когда посмотрел в календарь, заметив, что Рождество уже прошло. Мы потерялись в сутках, сбились со счету, спали и днем и ночью по нескольку часов, в основном из-за того, что стимуляторы не давали нам спать долго. В это время я даже не помнил, как меня зовут, кто я такой, что я здесь (где-то здесь) делаю и зачем я это сделаю. Не помнил ничего, что было до этого. Ничего, что было во время. Ничего, что было после. Даже Лапушку иногда не помнил, просто зная, что это нормально, что он постоянно рядом и пьет то же, что и я, постоянно держась за меня. За эти дни у меня даже создалось впечатление, что он был продолжением меня, моего тела, что он сросся с ним, и так было нужно. Мозг не бил панику, когда я открывал глаза и видел его рядом, такого же пьяного, забывшегося и готового абсолютно на все. Последнее я понял только тогда, когда к нему полезли какие-то парни, спутав его в девчонкой, а он вроде бы даже не возражал. Но я как бы был рядом, и сквозь весь этот пьяный угар и эйфорию я все-таки понял, что мне это не очень нравится, значит, его нужно вытаскивать. Мы танцевали в Бувалло с ночи до утра, когда не пропадали где-нибудь еще. Я даже не помню где, но какие-то места обрывками и нечеткими картинками всплывают у меня в памяти, и мне просто становится страшно в эти моменты, ибо я не узнавал эти места в Коллинз Хилл. Там везде еще были какие-то люди, и я сейчас понимал, что совершенно их не знал, но это не мешало нам с Лапушкой поехать куда-то с ними и там же заночевать. И еще потом что-то там делать. Я помню, что мы переспали. Раза три. Или четыре. Или каждый раз, когда нас не окружала танцующая толпа в Бувалло. По крайней мере, у меня был даже передоз поцелуями, значит, целовались мы постоянно. вспомнить бы еще, где и когда мы спали, и кто это видел, если кто-то и видел. Может, я все-таки иногда включал свою трезвость, чтобы хотя бы уединиться с ним где-нибудь. Или хотя бы накрыться одеялом. Или убедиться, что это все никто не снимает. То, что мы спали, я тоже понял по этим обрывочным воспоминаниям, которые были будто в какой-то дымке, которая мешала их рассмотреть и все вспомнить. А еще я это понял по тому, что презервативы, которые были всегда у меня в карманах куртки и джинсов, просто пропали. Точнее, не совсем пропали. От них остались разве что блестящие обертки, что уже о многом говорило. Я помнил еще, что поначалу с нами точно были Милли и Чарли, но они куда-то пропали, видимо, раз, когда я опомнился и пришел в себя, их не было рядом, и их реакция на наше с Лапушкой возвращение домой была очень... извращенная и издевательская. Особенно они издевались по тому поводу, что мы приходили в себя сутки, просто лежа на кроватях и постоянно прося подать воды. В перерывах от того, как мы оба нагибались над белым другом и проводили у него долгие и больные минуты. Да, последствия должны были быть именно такими, но... сейчас я мог сказать, что оно того стоило. Нас просто отпустило. Совсем. Конкретно. С нами будто никогда и не случалось дерьма, и эта своеобразная перезагрузка, когда выпадаешь из реальности на какое-то определенное время, помогла нам снова жить дальше, не начав все сначала. А с новыми силами все продолжив. Я бы мог сказать, что это были лучшие пять дней моей жизни, если бы я, конечно, помнил, что в эти дни происходило, с кем и почему. Меня просто радовала свобода от всего, да, именно эта внутренняя свобода. А еще и эти «обрывки воспоминаний». Мы даже успели увидеть фейерверк, кажется, я до сих пор слышал эти взрывы у себя в голове. А еще я не знаю, как, когда и почему, но на левой ноге у меня был ожог. Прямо на ляжке. Небольшой, но болел до сих пор. И я бы даже заплатил любому, кто рассказал бы мне, как этот ожог очутился на моей ноге. Лапушку бесполезно было спрашивать вообще хоть о чем-то. Когда я начинал об этом говорить, он только морщился и делал такое выражение лица, будто бы это не он был все эти дни со мной, не понимая вообще, о чем я ему говорю. Потом он все-таки признал, что такого у него никогда не было. Наше тогдашнее состояние напомнило чем-то наркотический шик. Принял дозу - выпал из реальности и ушел куда-то в свой мир, с тобой там что-то происходило, но ты понятия сейчас не имеешь что, помнишь только, что тебе это все жутко доставляло. Состояние эйфории, легкости, свободы. Осознание, что можешь делать все, что захочешь. Похоже, именно этим мы и занимались все пять дней. Мне кажется, я даже знать не хочу, что мы делали, ибо вот это вот «что хочется», меня пугало, ибо хотел я иногда совершенно безумных, ненормальных вещей. Главное, что мы делали это вместе, а значит, он был втянут в это так же, как и я. Так ведь и должно было быть. Это был хороший опыт, полезный. По крайне мере, теперь я знаю, что проблемы действительно можно просто взять и отпустить, не заморачиваясь на них каждый день своей жизни. Проблемы – очень противная и ядовитая вещь, они либо затягивают, охватывая каждый аспект твоей жизни, либо пропадают из твоего поля зрения, как лужа, через которую ты сумел перешагнуть. Перешагивать я никогда не умел. А в этот раз я прям п.е.р.е.п.р.ы.г.н.у.л. через это все, честное слово. Сейчас мы сидели на крыше какого-то заброшенного здания прямо напротив Красочного переулка. Вдвоем. Наедине друг с другом, потому что поблизости не было вообще никого. Только музыка доносилась переполненной, как обычно, улицы, которую Лапушка так любил слушать. На улице было холодно, утром снова срывался снег, но это не мешало нам сидеть вот так, прислонившись спинами к двери, которая вела на эту крышу, и соприкасаясь плечами друг с другом, держа еще и друг друга за руки. Будто бы это реально хоть немного, но грело. Солнце уже заходило, к вечеру тучи разошлись, поэтому ярко-оранжевый с розовым отливом закат нам было прекрасно видно, он освещал сейчас всю улицу, медленно уползая за горизонт. Было в этом что-то... романтичное даже. Я не поклонник романтики, но когда что-то такое происходит так внезапно, невозможно не обращать на это внимание. Мы сидели здесь уже очень долгое время, и последние минут двадцать мы просто молчали: я смотрел на закат, Лапушка тоже смотрел куда-то прямо, перебирая пальцами мои пальцы, прощупывая каждый их сантиметр. Все было именно так. Я не хотел, чтобы это было по-другому. -Слушай, - тихо говорю я Лапушке, повернув на него голову. Он тоже поднимает на меня голову, вопросительно с улыбкой промычав,- ты когда-нибудь читал книгу Джека Керуака «В дороге»? Лапушка сдвигает свои идеально ровные и черные брови на переносице и медленно качает головой, переложив мою руку в свою вторую ладонь, которая была холодной, вероятно, чтобы согреть ее. -Нет, никогда. А что? -Жаль, это очень хорошая книга, и я ее люблю. И я вынес из нее очень много классных цитат. Но ни одна не будет такой классной, как от эта, послушай,- говорю я ему, и он поворачивается ко мне корпусом тела, прижимаясь плечом к железной двери.- «Единственные люди для меня – это безумцы, те, кто безумен жить, безумен говорить, безумен быть спасенным, алчен до всего одновременно, кто никогда не зевнет, никогда не скажет банальность, кто лишь горит, горит, горит как сказочные желтые римские свечи, взрываясь среди звезд пауками света, а в середине видно голубую вспышку». Мне очень нравится эта цитата, потому что я полностью согласен с Керуаком. -Ну, это похоже на тебя,- поведя плечом, с улыбкой сказал мне он.- Я знаю, что ты балдеешь от каких-то таких людей. Проблема в том, что они никогда тебе не встречались. -Да нет,- усмехаюсь я, качая головой. Как он иногда в упор не видел очевидных вещей.- Я считаю таким тебя. Я внимательно посмотрел на его лицо, которое совсем чуть-чуть, но все-таки изменило свое выражение. Брови чуть поднялись, уголки губ дрогнули. С таким выражением лица он еще больше походил на Вайнону Райдер, серьезно. Я приблизился к его лицу и прихватил его губы совсем ненадолго своими губами. После чего он сразу улыбнулся. А мне просто захотелось. -Ты правда считаешь меня таким?- с этой милой улыбкой спросил он, чуть склонив голову на бок, тая сейчас, будто от какого-то потрясающего комплимента. -Да, правда. Потому что ты и есть такой, тебе кто угодно об этом скажет. Лапушка только шире улыбнулся, обнажив свои ровные зубы, и повернул голову снова в сторону заката, посмотрев туда с таким выражением лица, с таким упоением. Будто он действительно видел этот самый закат. -А с чего ты вообще об этом сказал, Карс?- я смотрю на его волосы, которые были заправлены в ворот его пальто так, что теперь казалось, будто у Лапушки было пышное каре или что-то в этом роде. И ему бы очень это пошло, если бы я не знал, что его длинные волосы слишком крутые, чтобы отрезать их под каре. -Ну, я всегда считал тебя именно таким, понимаешь? Просто никак не мог подобрать слова, чтобы описать тебя и выразить свои мысли по поводу тебя, а сейчас просто вспомнил эту фразу, и….- я пожал плечами, тоже посмотрев на солнце, которое все никак не могло спрятаться за горизонтом.- Мне кажется, нет ничего, что смогло бы тебя сломать. Надломить – да, но сломать...- я усмехнулся, и Лапушка обернулся на меня, поджав губы и слушая меня с какой-то даже заинтересованностью.- Ты горишь. Ярко, как... как вот это вот солнце, которое ты сейчас не видишь. Но оно яркое. Оранжевое. Пылающее. И от него идет еще много цветов и переливов по небу. Вот ты такой. Ты заражаешь этим. И я могу назвать тебя безумцем, это просто идеально описывает тебя. Каждое твое действие, твое поведение и твои слова. Ты весь состоишь из этой цитаты. Она полностью твоя. -Это прозвучало сейчас, как второе признание в любви,- как-то отрешенно произнес голос Лапушки, и я посмотрел на его лицо, увидев свое отражение в его очках.- Не знал, что это можно сделать как-то еще, помимо фразы «я тебя люблю». -И это странно, кстати,- заметил я, приподняв брови и обняв Лапушку за плечи, перекинув руку ему через шею и заставив опереться на себя всем телом,- обычно же ты у нас любишь подобные красивые фразы. -Не то чтобы я их любил,- с тихим смехом поправил меня он, подняв голову. Я почувствовал, как от него пахло чем-то очень привлекательным моему обонянию. Понятия не имел, что это было: духи, гель для душа или шампунь. Запах был таким слабым, что невозможно было точно определить, что это и чем вообще это пахнет. Он был еле уловимым, как и его движения.- Просто с тобой, Карсон, иногда невозможно говорить по-другому. -Иногда? Это когда же, например? -Ну, например, тогда, когда ты сделаешь мне очень приятно, и я просто не смогу сдерживать свои эмоции. Или тогда, когда ты появляешься у меня дома в тот момент, когда я подсознательно очень хотел тебя видеть . ну, или тогда, когда я чувствую, как ты разглядываешь меня, в эти моменты я чувствую себя очень красивым,- с улыбкой произносит он, а мне хочется сказать ему: «Ты и так очень красивый», но решил не перебивать его, потому что видел, что он еще не закончил.- А еще тогда, когда у меня возникает к тебе просто дикий приступ любви, как сейчас. -Оу, вот как. И в чем же причина этого дикого приступа любви? -Я не знаю,- пожав плечами и повернув голову в сторону садившегося солнца, сказал Лапушка, чуть поджав губы, будто задумавшись,- просто в какие-то моменты я понимаю, что ты дал мне столько всего, на самом деле, что и вообразить нельзя. И это время, которое я провел здесь вместе с тобой было... Мне кажется, оно было лучшим, даже сравнивать не стоит. Везде, где я был, со всеми, кого я знал, у меня были хорошие и яркие моменты, которые врезались мне в память. Но с тобой это как-то по-другому. Вот ты вечно говоришь, что ты просто и обычный, как и тысячи других людей, как и весь этот забытый Богом Коллинз Хилл. Но ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь иногда. И то, что ты считаешь себя обычным, делает отношения с тобой еще прекраснее. -Никогда не пойму, что ты во мне нашел,- закатив глаза, пробормотал я,- а, может, мне и не стоит этого знать. -Я бы все равно не смог сказать, что это,- скривив губы, сказал мне Лапушка.- Это как-то…ну, на том уровне, где слова просто бессильны. Нет таких, которыми можно было это сказать. -Вот мне все равно кажется, что в тебе когда-то умер поэт,- не сдержав смешок, произношу я, и он легонько толкает меня плечом в плечо, цокая. -Да во мне человек когда-то умер,- тихо говорит он, а я не понимаю, к чему он вообще это сказал. Понять Лапушку до конца была задача мне не по силам. Мы снова замолкаем, и здесь, на крыше, воцаряется тишина, которую нарушает лишь музыка. Но и ее можно было отнести к этой тишине, ведь тишина – это нормальное состояние любого места, когда ты замолкаешь. А эта музыка была неотъемлемой частью Красочного переулка, значит, и ее можно было считать той самой тишиной этой улицы, ведь она никогда не стихала и прерывалась только нашими голосами. Это создавало какую-то особую атмосферу. Умиротворенную, что ли, но ни разу не скучную. Да и после той пятидневной встряски я вряд ли захочу в ближайшее время пожить «нескучно». Жить с такими перепадами атмосфер и настроений я, конечно, умел. Стабильность была вообще не для меня. -Я все-таки не понимаю одного,- говорю я после нескольких минут молчания,- почему ты не подал заявление в полицию на арест Бэйлиса? Почему ты против того, чтобы завели дело? Лапушка потирает губы друг о друга и складывает руки на груди, согнув ноги в коленях и подтягивая их к себе. -Я не хочу всех этих заморочек с судом и полицией сейчас, они совершенно не к месту,- он делает короткую паузу и поворачивает голову на меня, продолжая также напряженно поджимать губы,- и у меня нет на это времени, если честно. -Вот как...- только и говорю я, сжимая рукой его плечо. Не нравилась мне эта его фраза. Вообще не нравилось, каким голосом он это сказал. Я завел тему о Бэйлисе не случайно. Никто не знал, где он сейчас был и что с ним сейчас было. Он пропал, будто исчез, я слышал это из разговоров моей мамы с Гастоном. А Лапушка с тех пор, как узнал правду, больше не говорил на эту тему, ни слова не сказал о нем, будто забыв про этот случай, будто его никогда и не было на самом деле. Мне было интересно, почему все было именно так, и сейчас в его словах и в его голосе я услышал, что он вовсе не увиливал от ответа. Он говорил правду. У него просто не было на это времени. Он поворачивает ко мне голову снова, придвигается ближе и ставит свой подбородок мне на плечо, дыша мне в шею. Я смотрю вперед, прекрасно чувствуя на себе его «взгляд». -Я уезжаю, Карсон,- говорит он почти шепотом, и я киваю, потому что я это знал. Я помнил, как он в первую нашу встречу сказал мне, что уедет из города еще до нового года, возможно, даже на Рождество. Еще я помню, как ответил ему что-то вроде: «Ну и круто. Не придется париться с промежуточными экзаменами по истории». Я не придавал этому значения тогда. На все это время я вообще забыл о том, что этот человек может когда-нибудь уехать, а сейчас я должен был принять это как должное, ведь он предупреждал. Да, у нас ведь не было никаких сдерживающих нас в будущем «условий». Мы же так кичились тем, что живем одним днем и не загадываем ничего на будущее, как Милли с Чарли. Сейчас я даже не знаю, был я рад этому или нет. С одной стороны, когда человек ничего тебе не обещает, его легче отпустить. С другой, мне все хотелось знать, что это не точка. И даже не запятая. Просто пробел, и все. Но, похоже, это была она. Та самая точка. -Я не хочу об этом думать,- я качнул головой, а Лапушка все еще держал голову на моем плече, будто так я лучше услышу его слова. Ну, или ему не хотелось об этом говорить, поэтому его голос был таким тихим, -когда?- спрашиваю все-таки я, поворачивая к нему голову и заправляя волосы, которые шевелил ветер, за ухо. -Через неделю, может, меньше,- спокойно говорит он, и я понимаю, что мы оба как-то спокойны. Значит, это действительно стоило принять как должное? Или я просто все еще не придавал этому значения? -Быстро,- вздыхаю я, проведя рукой по его спине, будто погладив ее, а он перекидывает руку через мой торс, обнимая его и подвигаясь еще ближе, прижимаясь ко мне всем телом. -Да. Очень быстро. -У меня сейчас такое странное чувство. Если так подумать, время пролетело слишком быстро, и такое ощущение, что мы были вместе всего несколько дней, не больше. С другой стороны... это было так долго, насыщено, будто прошла вечность,- Лапушка кивает, коротко вздохнув. -Те же ощущения. -Я не хочу, чтобы ты уезжал. -И я не хочу уезжать. Время – такая безжалостная вещь, что иногда хочется обладать машиной времени, чтобы постоянно отматывать назад и проживать какие-то моменты снова. Да, жизнь без движения дальше не жизнь, но иногда так не хватает каких-то определенных дней, эмоции которых, возможно, уже никогда не повторятся. И вед нет гарантии, что дальше будет лучше. Нет гарантии, что потом все будет круче, чем сейчас. Есть такая поговорка: все, что ни делается, к лучшему. Иногда я ее просто не понимал. Какие плюсы, например, были в отъезде Леманнов? Эта поговорка подходит нашему знакомству, но никак не прощанию. Но я не злился на Лапушку, нет. Он слишком многое принес в мою жизнь, за что я был ему благодарен. Так много мне еще не дарил никто, поэтому... поэтому круто, что все это вообще было. Зачем мне жаловаться на то, что этому не будет продолжения? Я и так, кажется, слишком много получил от жизни. У счастья тоже есть лимит. Моя машина стояла прямо за этим заброшенным зданием, и мы спустились вниз только тогда, когда с неба стал срываться снег. Пока мы спускались и усаживались в машину, снег совсем разошелся, и большие хлопья сейчас стремительно накрывали холодную землю и мокрый асфальт, вместе с ветками деревьев, на которых он оседал пуховым покрытием. Зима наконец решила заглянуть в Коллинз Хилл. Я завел машину, тут же включив радио. Играла какая-то не надоедающая медленная мелодия, и я решил оставить ее, скинув в себя куртку и взявшись руками за руль. Мы не успели даже тронуться с места, когда Лапушка вдруг привстал со своего сидения и приблизился к моему сидению корпусом тела, дотронувшись губами до моего виска. Я сначала просто усмехнулся, списав его поведение на какой-то приступ нежности после того, как он сказал мне, что уезжает. Но он от меня так и не отстранился, взявшись рукой на спинку моего сидения и став опускаться своими губами к моей скуле, щеке, челюсти и, наконец, к шее. Его поцелуи стали более тягучими, медленными, с соблазнительными причмокиваниями. Они были теплыми, как и его губы, влажными, неотрывными, Лапушка касался моей кожи и своим носом, целуя одно и то же место по нескольку раз. Я замер, так и оставив руки на руле, и прикрыл на мгновение глаза. Это ужасно расслабляло. И заводило. Он специально, что ли? -Что ты делаешь?- спросил я у него, когда он второй рукой медленно расстегнул первые пуговицы моего кардигана, поднявшись пальцами к моим ключицам. -Намекаю,- промурлыкал он, так и не оторвавшись губами от моей шеи. Я даже удивился на секунду. -Прямо здесь, что ли? -А что, мы у всех на виду?- спросил Лапушка, опустившись рукой с моих ключиц мне на грудь, тронув ее своими прохладными пальцами. -Вообще нет,- произнес я, посмотрев в окна машины. Мы ведь стояли не на парковке у Красочного переулка или рынка. Мы были за заброшенным зданием, рядом с которым никого не было. Ощущение чужого присутствия создавалось из-за постоянной музыки, что была слышна даже здесь, но в остальном... мы были одни. -Вот…и отлично,- прошептал Лапушка с улыбкой в этом своем шепоте. И я тоже подумал о том, что да, отлично, иначе после таких вот поцелуев мне бы пришлось взять его на виду у людей, которые ждали свои семьи в машинах на парковке. Он взялся руками за мои плечи и сел в свое сидение, потянув меня за собой. Я в это время целовал его губы, поэтому мне было трудно контролировать какие-то свои движения. Поэтому на Лапушку я просто навалился и, наверное, точно раздавил бы его, если бы вовремя не уперся рукой в подлокотник, что был на двери. спустя несколько секунд я все-таки смог взять себя в руки, и слепо перебраться на сидение Лапушки, ведь глаза у меня по-прежнему были закрыты. Я считаю, что невозможно по-настоящему целоваться с открытыми глазами. Мне пришлось сесть на него верхом, прямо на его ноги, потому что места в машине было мало, я и так согнулся, чтобы не удариться головой о крышу машины. Я взял его лицо в свои руки и погладил большими пальцами его щеки, трогая его волосы, что красиво обрамляли его лицо. А он продолжил расстегивать мой кардиган, под которым ничего не было. Что-то все-таки было в том, чтобы заниматься этим в машине. Классика жанра, которая никогда не надоест людям. Здесь было мало места, здесь было не очень удобно, а еще и очень жарко, здесь запотевали окна. Эти неудобства и делали наслаждения в сто раз приятнее. Лапушка коротко вздохнул, когда я забрался под его красную теплую кофту, тронув его плоский живот, бока и талию, которая была очень выражена, прямо как у девчонки. Я взялся за края этой кофты и потянул ее вверх, а он поднял руки, дав ее с себя снять. От этого его волосы чуть растрепались и я пригладил их, снова столкнувшись с ним губами . есть люди, которые всегда целуются, как в последний раз. Так вот это было про него. для него будто каждый поцелуй имел какую-то ценность, был волшебным и значимым. Это не были просто ласковые чмоки, которые бывают при встрече. Те моменты, когда в его поцелуях появляется страсть, просто бесценны, потому что я в каждом из них мог прочесть «я хочу тебя. хочу тебя. хочу тебя». Все его тело становится таким напряженным, словно натянутая струна, и стоит только коснуться его в любом месте, как оно начинает дрожать и поддаваться рукам. Неимоверное доверие и безумное желание смешивались в нем в такие моменты. Полная отдача и желание сделать все самому. Страсть и одновременно нежность. Он был невероятен. Я потянулся рукой к основанию сидения и нажал на рычаг, надавив другой рукой на спинку кресла. Она тут же стала падать назад и в итоге легла на задние сидения, и Лапушке тоже пришлось лечь, крепко вцепившись мне в плечи, чтобы я не отпустил его губы. Главное неудобство машины было в ее тесноте. Здесь нельзя было нормально раздеться, тем более в таком положении. -От тебя так вкусно пахнет,- сказал я Лапушке, на секунду оторвавшись от его шеи губами. Его дыхание тоже замерло на секунду, а потом я услышал выразительный смешок, его руки зарылись мне в волосы, а ногти царапнули кожу головы. -От тебя тоже. Краской для волос,- говорит он, приподнимая голову и дотрагиваясь носом до кончиков моих волос. Я улыбаюсь, потому что покрасил волосы сегодня утром, когда было время, ведь корни уже начали отрастать. Я не любил запах краски, а вот Лапушка его любил. Он говорил мне об этом каждый месяц после очередной покраски, подолгу прижимаясь ко мне и вдыхая запах моих волос. Человек-парадокс, честное слово. Я чуть привстал и потянулся рукой к бардачку, пытаясь попасть пальцами на кнопку, чтобы он открылся. Это не получилось с первого раза из-за возбужденной лихорадки, что завладела сейчас всем телом. А еще и из-за того, что Лапушка сейчас вылизывал мою шею, подолгу присасываясь к ней, явно чтобы остались засосы, но всегда оставлял очень яркие, которые не сходили так быстро, оставаясь на коже подолгу. Мне удалось, сосредоточившись, быстро попасть указательным пальцем на кнопку, и бардачок сам открылся. Я порылся в нем рукой слепо, потому что Лапушка насильно повернул мою голову к нему, привстав на одном локте и сжав мои губы своими губами, чтобы я не вздумал от него отвернуться. Как-то не сразу на ощупь я вытащил я бардачка презерватив и даже не закрыл его, не попав с первого раза по крышке. Лапушка услышал шелест, отстранился от меня и облизнул припухшие губы, тяжело вздыхая из-за сбившегося дыхания. Его руки потянулись к моему торсу, и еле ощутимыми прикосновениями он все-таки нашел мои джинсы, расстегнув их. То же самое я сделал и с его джинсами, приспустив их вниз, не став снимать их с него полностью. Поза стала какой-то неудобной из-за этого, и я снова привстал, разбираясь с презервативом. -Перевернись,- говорю я ему, еще раз поцеловав в губы, и он не медля перевернулся на живот, взявшись руками за спинку сидения и положив на нее голову. Я чуть согнул одну его ногу в колене, уставившись на его худую и такую соблазнительную бледную спину, на которой было всего три родинки, расположенных очень близко друг к другу у правой лопатки. Они так классно располагались в одну ровную линию, что я даже завис, засмотревшись на них и на его выпирающую лопатку. И почему я не замечал этого раньше? -Карс?- каким-то милым шепотом проговорил Лапушка, повернув голову в сторону и поправляя рукой свои очки. Я посмотрел на его лицо, дернув головой и снова придя в себя, а он улыбался, чуть вопросительно приподняв брови. -Прости,- усмехнулся я, поняв, что реально затормозил на какое-то время, но на родинки я опять посмотрел, даже тронув их оной рукой, отчего Лапушка вздрогнул, вздохнув. Он перестал чувствовать себя смущенным, когда мы занимались сексом. И если раньше его смущение было слишком заметно, то сейчас он был очень раскрепощен, привыкнув и ко мне, и к моему телу. У меня тоже ушло это неприятное смущение и боязнь сделать что-то не так. Я знал теперь, что все сделаю «так», потому что и я очень хорошо знал его тело, его слабые места, его предпочтения. Они совпадали с моими, поэтому нам было так легко вдвоем. Он замер всего на секунду, приподняв голову и царапнув ногтями кожаную обивку кресла, привыкая к ощущениям. А я поцеловал его в шею прямо под выпирающим позвонком, взяв его одной рукой под коленкой, чтобы нога не сползала вниз от толчков. Вторую я просунул между его грудью и сидением, обняв его и прижав спиной к моей груди. Лапушка сам убрал волосы, свесив их вниз с сидения, и открыл рот, с которого стали срываться вздохи и томные стоны. Хорошо все-таки, что я припарковал машину именно здесь. Лапушка любил разгоняться в своих стонах, да и я любил, когда он так разгонялся. Он абсолютно не стеснялся этого, не пытался их подавить, скрыть, не зажимал рот рукой. Если ему было хорошо, ему было хорошо, и он это показывал. А еще он любил себя. Это тоже я слышал в его стонах и сейчас, и все наши прошлые разы. Это нас так сильно отличало друг от друга, что я не мог не обращать на это внимание. Я любил это в людях. Любовь к себе, которую, может быть, редко когда можно было заметить, но когда они это показывают, ты просто охреневаешь от этого. Лапушка красиво вздохнул, замерев и сняв с себя очки, не знаю почему, то ли они его достали, то ли просто мешали. Он зажал их в руке и, вытянув эту руку, положил ее на задние сидения, вытянувшись и расслабившись, стал поддаваться навстречу моим толчкам. Дыхание у меня тоже сбилось, оно вообще было каким-то хриплым, понятия не имею почему. Волосы мешали, от них становилось только жарче, но я просто не мог их никуда убрать, поэтому они свисали с лица и падали на спину Лапушке, практически сливаясь с его оттенком кожи. Я люблю его. Целиком и полностью. Такого вот «безумца, горящего изнутри», о которых писал Керуак. Магия таких людей, как он, не только в этом внутреннем безумном огне, но и в том, что они способны зажигать как и еще не тронутые огнем фитили внутри других людей, так и уже давно погасшие, истлевшие, уже не имеющие надежду на свет.