MadArance

Похоже, просыпаться от внезапных звонков было моей личной особенностью. Я это понял, когда однажды утром с недовольством открыл глаза, слушая мелодию собственного мобильника, который вибрировал, лежа на моем столе. И не было похоже, что он звонил первую минуту. Или первые пять минут. Такое ощущение, что кто-то просто не мог мне дозвониться, поэтому так долго и назойливо слушал гудки в своем телефоне, чтобы мой разрывался от мелодии до тех пор, пока я не проснусь. Что за мода вообще, звонить людям по утрам? Не важно, с какой новостью – плохой или хорошей. По утрам любая информация воспринимается одинаково. Особенно если человека разбудить. Пришлось приподняться с кровати, чтобы дотянуться рукой до стола и до телефона, который просто уже выводил из себя. Нужно было срочно менять мелодию на звонке. С этой слишком много тупых воспоминаний о том, как меня будили по утрам с не лучшими новостями. - Да, алло...- пробормотал я, падая обратно на подушку лицом, прижав телефон к уху. - Карсон? Ты спишь что ли?- ну что за тупой вопрос, черт возьми? - Нет, Ча-а-рли. Восемь утра. Воскресенье. Конечно, не сплю, о чем ты?- недовольно проговорил я, ложась на подушку щекой, чтобы меня было хоть как-то слышно. - Я думала, что ты сейчас должен быть у Леманнов, а не отсыпаться дома,- сказала с упреком в голосе Чарли, что меня вообще спросонья удивило. - Ну что мне делать в восемь утра у Леманнов, блин? - Прощаться, например! Они же уезжают, Карс? - В смысле?- пробормотал я, постаравшись сделать это хотя бы не шепотом, а чуть погромче. - В прямом. Они сегодня уезжают из города. Сейчас, точнее. - Что?- меня будто ледяной водой только что окатили, так быстро я проснулся, смахнув с себя остатки сна. О чем вообще твердила Шарлотта? О каком таком отъезде, если Лапушка мне ничего не говорил?- Чарли... стой, ты про что? В трубке послышался нетерпеливый, недовольный вздох. - Карс, Леманны же уезжают, ну ты чего? - Да я как бы не в курсе, мне никто не говорил...- уже громче сказал я, садясь на кровати и потирая рукой глаза, чтобы окончательно проснуться. - Ну ты даешь. Я еще вчера с ними попрощалась, потому что они рано уезжают. Думала, что ты тоже. А сейчас разговаривала с Милли, и он сказал, что нет, этого не было... - Твою мать...- выругался я, встав с кровати и метнувшись к шкафу, прижал телефон ухом к плечу покрепче, чтобы случайно не выронить его.- Черт. Почему... почему мне никто не сказал-то?! - Я откуда знаю, Карсон? Я думала, что ты в курсе, даже не говорила с тобой об этом,- пробормотала Чарли, пока я доставал вещи, которые собирался надеть, вообще наугад и кидал их на кровать, пытаясь внутренне справиться с сердцем, которое так и норовило прямо сейчас остановиться от этого тупого сознания того, что Леманны уезжают. Что Лапушка уезжает. Прямо сейчас. У нас не было больше времени. Даже совсем чуть-чуть.- Ты собираешься? Давай быстрее, иначе не успеешь. - Да, я собираюсь. Черт... я перезвоню, ладно?- кинул я, снова подходя к кровати и беря в руки свои черные джинсы. - Да, конечно,- быстро ответила Чарли, сама положив трубку. Я собрался так быстро, как только мог, с характерным шумом спустился вниз, чуть ли не спрыгнув с лестницы, и вылетел на улицу, вертя в руке ключи от машины. Сердце наконец-то выполнило перезагрузку и ожило, начав бешено биться, быстро разгоняя кровь по венам и отдавая мне прямо в голову, внутри которой я буквально чувствовал пульс. Тупое состояние, когда даже собраться нормально не можешь от волнения. Лучше вообще было не садиться в машину, но быстро бы я до их дома не дошел. Я решил не звонить никому из них, а просто сразу приехать на место, и все. Я молился, чтобы они еще не успели уехать. Да и... черт, да это было невозможно. Как они могли уехать, не сказав ничего мне? Не попрощавшись? Да я не верил в это. Лапушка был не из тех, кто уходит по-английски, поступая так подло. И вообще это было не важно, потому что он у.е.з.ж.а.л. из Коллинз Хилл. Вообще. Насовсем. Его больше здесь не будет, а его дом превратится просто в пустое место, каким он и был до его приезда. Старый ветхий домик у леса, про который почти никто не знал. Лапушка и так уже не ходил в школу много дней, и мне в школе без него было вообще не круто. Я слишком привык везде водить его за собой, привык к его руке, что вечно держится за мой локоть, привык переговариваться с ним на уроках, привык к этим косым взглядам, которые все на нас кидают. Без него в школе все было слишком... обычно, а от обычного я уже отвык. Меня всегда утешала мысль, что уроки закончатся и я его увижу. Я, вообще, могу увидеть его, когда захочу, а школу я мог перетерпеть. Сейчас же я понимал, что больше такого не будет, и мне в это слишком не верилось. Кажется, пока я не увижу, как он садится в машину и уезжает, я в это и не поверю до конца. Когда я приехал к дому Леманнов и вышел из машины, то сразу же увидел на улице Милли, который, засунув в багажник чемодан и закрыв его, уселся прямо на него, будто хотел удостовериться, закрылся ли багажник или нет. Застегнув свою куртку, я стал через сугробы пробираться к черному фольксвагену, который на фоне белого снега выглядел очень эпично. Милли меня сразу заметил, услышав хруст снега, и повернулся ко мне, вскинув брови. Я поднял руку в качестве приветствия, и он сделал то же самое, спрыгнув с багажника и поправив свитер, в который он был одет. Ни куртки, ни пальто. Только свитер, темные потертые джинсы и собранные в хвост волосы. Ему будто было не холодно. -Анкель!- крикнул Милли, обернувшись на их бывший дом и подняв голову. Я проследил за его взглядом, поняв, что кричал он в открытое на втором этаже окно. Это было окно его комнаты вообще-то. - Да сейчас спущусь, подожди!- послышался из дома глухой крик Лапушки. Я усмехнулся и подошел к Милли, переглянувшись с ним. Мне пришлось улыбнуться, потому что у Милли было довольно дружелюбное лицо сейчас. Он заставлял улыбаться. - Я просто хочу сказать, что здесь Карсон,- уже тише сказал Милли, развернувшись и идя обратно к машине, открывая дверцу задних мест и скрываясь половиной тела в машине. - Карсон?- спустя, может быть, минуту слышу я уже чистый и звонкий голос Лапушки, который вышел из своего дома, закутываясь в свое красивое пальто и поправляя очки, которые чуть съехали на нос. - Решил уехать, не попрощавшись?- спросил с иронией я, подойдя к крыльцу их дома и протянув ему руку, чтобы он сразу не нырнул в сугробы, что были по обеим сторонам от крыльца. - Ну что ты...- усмехнулся Лапушка, хватая мою руку и красиво улыбаясь.- Мы бы увиделись. Мы собирались ехать через твою улицу на выезд из города. Я бы зашел к тебе,- Лапушка почти сразу приблизился ко мне и поцеловал в губы. Так медленно, что я даже прибалдел, не ожидая от него такой тягучести. Мои руки обняли его талию, а он скрестил свои на моей шее, прижавшись грудью к моей груди. - Хорошо, я поверю тебе на слово,- сказал я с теплотой в голосе, как только он от меня отстранился. Лапушка взял мое лицо в свои руки и погладил шрамы, которые были открыты от волос, ведь я собрал их в шапку. - Как я мог уехать, не увидевшись с тобой?- с каким-то упреком спросил Лапушка, покачав головой.- Вчера здесь была Чарли. А я был очень занят, поэтому встретиться не получилось, тем более я слышал, какие там слезные сцены были с Милли. Я не хотел, чтобы у нас было что-то подобное еще за день до отъезда. - Никаких слезных сцен,- перебил я его, пытаясь сделать голос каким-то бодрым и ни разу не грустным. Получилось с трудом, но получилось.- Мы можем обойтись и без этого, верно? Лапушка с каким-то неуверенным выражением лица на меня посмотрел и выдавил растерянную улыбку, закусив губу и закивав. - Конечно,- сказал он, усмехнувшись, а я заметил, как на нас украдкой смотрит Милли, хотя старается не смотреть в нашу сторону. Но мне было плевать. Пусть смотрит, сколько захочет. Раньше меня это бесило, но сейчас я готов был простить что угодно, ведь я больше не увижу их. Возможно, никогда. - Твои родители разобрались с домом в Брайтоне, да?- спросил я у Лапушки, когда он отступил назад, пряча руки в карманах пальто. Он замер на секунду, поджав губы, будто он не знал ответа на вопрос, а я вопросительно приподнял брови, переглянувшись с его братом. - Да, конечно, все уже... решено. - Может, там у вас будет дом получше,- с иронией говорю я, оглядывая их ветхий и похожий на заброшенный дом,- хотя мне нравился и этот, на самом деле. - Мне тоже,- говорит Лапушка, поворачивая голову в сторону дома.- Здесь останется столько воспоминаний... и почти все связаны с тобой,- замечает он, снова поворачиваясь ко мне и улыбаясь. Я так любил эту улыбку и так привык видеть ее всегда, что мне было... даже как-то больно думать о том, что он больше не улыбнется мне вот так по любому поводу. Не улыбнется в школе, дома, в Бувалло, на Красочном переулке, который без него просто потеряет смысл для меня, не улыбнется, просыпаясь со мной вместе в одной кровати. Вообще никогда. С этими его улыбками заканчивалось что-то больное, необъятное и сильное, что, как мне казалось, не должно было заканчиваться. Я это чувствовал. - Мне не верится, если честно,- говорю я Лапушке, тронув пальцами его щеку. Он замер, наклонив голову в сторону моих пальцев и уронив лицо в мою руку, и я тут же его погладил, будто стараясь запомнить, какой его кожа была на ощупь. Такой больше ни у кого нет.- Я так привык к вам, на самом деле... - И я к тебе привык. Очень,- сказал он, и его голос вдруг дрогнул, будто сломался. Это было слишком заметно, поэтому он резко отвернулся от меня и прислонил руки к лицу, глубоко вздыхая. Я остался стоять на месте, глядя в его спину и слушая то, как тяжело он дышит в свои руки, будто пытаясь успокоиться. Мне стало совсем не по себе. Мне захотелось резко обнять его, обнять так крепко, как только могу, заставить его остаться и не уезжать никуда, чтобы никому из нас не было так плохо. Мне хотелось целовать его. Всегда целовать, пока губы просто не онемеют от этого. Возможно, если бы он сейчас попрощался со мной с улыбкой, бодро, будто так и должно было быть, мне бы тоже было бы легче сдерживать себя. Сейчас же внутри шла какая-то бешеная борьба между Карсоном, который ужасно хотел заставить Лапушку остаться, и Карсоном, который должен вести себя спокойно, ведь его, вообще-то, предупреждали о таком. - Мы должны ехать, Анкель,- сказал Милли, снова закрывая багажник и потирая руки, которые, похоже, замерзли. Лапушка быстро поднял голову и дернулся в сторону Милли. - Сейчас, подожди,- сказал он, и я пошел за ним по этой тропинке, очищенной он пушистого снега. Лапушка взялся рукой за дверцу машины и спрятался в ней корпусом тела, как до этого делала Милли. А его брат встал напротив капота машины, потянувшись вверх руками, закрыв глаза. Он глубоко вздохнул, а потом встретился со мной глазами, поджав губы и кивнув мне и протянув ко мне свою руку. Я тоже протянул свою, и мы крепко пожали друг другу руки, замерев так на мгновение. - Что вы решили с Чарли?- поинтересовался я у него чисто из любопытства, как такие проблемы решают нормальные люди. - Ну, мы решили, что я подожду, пока она закончит школу, а потом мы в любом случае встретимся,- сказал Милли, проведя руками по своим волосам, которые сейчас не торчали в разные стороны и не казались просто взрывом на его голове, из-за того что были прилежно убраны в хвост. Я кивнул пару раз, усмехнувшись. - Будет круто, если у вас все сложится. - Чего не могу сказать про вас,- со вздохом протянул Милли, уперев руки в бока и подняв брови, когда я на него посмотрел.- В смысле, жаль, что у вас все закончится. Я кивнул, поджав губы и посмотрев на Лапушку, который все еще прятался корпусом тела в машине, держась рукой за ее дверцу. Странно, но у меня до сих пор не было ощущения, что он уезжает. Навсегда. Мне казалось, что завтра я приду, а он уже будет дома, вернувшись из какой-то долгой поездки. Я привязался к нему. Определенно. Все, как и говорила Чарли в самом начале года. - Было приятно тебя знать,- сказал мне Милли, посмотрев мне в глаза своими неподвижными пустыми глазами, которые я всегда считал очень красивыми. Если бы он добавлял в них эмоции, они были бы просто прекрасны, но это ведь был Милли. Если бы в его глазах были эмоции, я бы его просто не узнал. - Это взаимно, Милли. У меня такое ощущение, что я знаю вас вечность. Или две,- уголки губ Милли дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающим улыбку, и мы дернулись одновременно, обняв друг друга как-то по-дружески крепко.- Я буду скучать по твоим до раздражения умным советам. - И я буду скучать. Не спрашивай, по чему именно. Просто по тебе,- сказал он, усмехнувшись. - Я думал, что ты не привязываешься к людям,- с иронией проговорил я, услышав, как Милли подавил в себе то ли смех, то ли возмущенный вздох. - Люди – они такие...- Милли отстранился от меня и поморщился, складывая руки на груди, вероятно, ежась от холода.- Ты думаешь, что не будешь скучать по ним, а потом вспоминаешь их каждый вечер за чашкой кофе. - Или зеленого чая... - Да никогда!- воскликнул Милли, и мы одновременно улыбнулись, я знал нелюбовь Милли к зеленому чаю и бешеную любовь к кофе, что стало причиной разногласий у них с Чарли. - Тебе смс пришла вроде,- сказал Лапушка выныривая из машины, но не закрывая ее дверь. - Окей,- кивнул Милли, повернувшись ко мне и посмотрев на меня тем самым взглядом, который невозможно было не понять и не уловить вот этого особого настроения в его глазах. Любой бы человек это понял, потому что, готов поспорить, на многих людей смотрели вот таким вот взглядом хотя бы раз в жизни. Так смотрят, когда уходят или уезжают, не важно куда и насколько. Этот взгляд без слов говорил: «Прощай», и ты отвечаешь так же, без слов, кивком, даже не подозревая, что и твои глаза смотрят на человека абсолютно идентичным взглядом. Милли поджал губы, отведя взгляд и посмотрев на Лапушку, направившись в сторону своей машины. - Поторапливайся,- бросил он ему, открыв дверь и сев на место водителя, принявшись рыться то ли в бардачке, то ли он просто искал телефон среди прочих вещей, которыми была набита вся машина. Я окинул ее взглядом, а потом посмотрел на Лапушку, который возник рядом, пряча руки в карманах пальто и глядя на меня через свои непроницаемые очки. - Ну что...- сказал он, вздохнув и нервно улыбнувшись, по чему я и понял, что продолжать он не станет. Или не сможет. Но я был неправ, потому что он замолчал всего на мгновение, затем разжав свои побледневшие то ли от холода, то ли от неприятных ощущений губы, пока я рассматривал его рассыпавшиеся по серому пальто черные как смоль волосы, как всегда идеально прямые и блестящие, такие, которых у меня никогда не будет. Я будто не мог на них насмотреться.- Я думаю, самое время сказать тебе кое-что...- произнес Лапушка, и я насторожился, сдвинув брови на переносице и заглянув в его очки, пытаясь рассмотреть сквозь них его глаза. А он в этот же момент поправляет эти очки, дергая головой.- Спасибо, что помог с историей. - Я рад, если это хоть как-то, но помогло тебе,- усмехнулся я, попытавшись выдавить из себя улыбку. Эти его слова вызвали во мне какое-то тепло. Это чувство сложно было передать словами. Оно было похоже на ностальгию, мне приятно было вспоминать о том, как мы занимались историей каждую неделю у меня дома всерьез и целесообразно, пока это не превратилось в простой повод встретиться и поговорить или, может, даже больше, чем просто поговорить. - Подумать только, с чего все начиналось. История…- произнес Лапушка, улыбнувшись и склонив голову набок. Я перемнулся с ноги на ногу, отрицательно покачав головой. - Нет, все началось с того, что я приревновал школу к тебе. Именно тогда я понял, что с тобой у меня будут какие-то «особые» отношения,- признался я Лапушке, на что он удивленно приподнял свои аккуратные брови. Похоже, он даже засмеялся, но так задушено и тихо, что я ничего не услышал. Я взглянул в сторону машины, посмотрев на Милли, который сидел, положив руки на руль и дожидаясь Лапушки, и мне снова отбило желание ностальгировать. Шутить, пытаться сделать наше прощание легким и приятным. Что за бред, я ведь даже отпустить его нормально не мог. Мы занимаемся какой-то чертовщиной, вспоминая сейчас всякие детали из нашего общего прошлого. Зачем? Оттягивая момент или пытаясь все сгладить? Бред. Любое прощание бессмысленно, когда просто говоришь «прощай» и машешь рукой, приторно улыбаясь. Простая истина, которую я понял. - Мы действительно больше никогда не увидимся?- говорю я негромко Лапушке, и не очень веселая улыбка сползает с его лица, которое снова становится потерянным и будто неживым. - Возможно...- отвечает он, переминаясь с ноги на ногу. А я не понимаю, зачем и для чего сейчас это сказал. Он просто стоит сейчас передо мной, такой красивый и до боли привычный мне, что мне хотелось сделать с ним что угодно, но не отпускать в другой город. Я понимал, что в этом человеке был то ли кусочек, то ли целая половина моей души, которую он не хочет возвращать мне назад, а насильно я отобрать не могу. Я никогда не ожидал от своей жизни такого поворота. И я жутко ценил вот этот вот «поворот» и эти моменты, проведенные с ним вместе. Я ведь раньше и не думал о том, что могу влюбиться в парня. Он разрушил все мои стереотипы, построил мою жизнь заново, уложив все до последнего кирпичика. И будто сделав то, что должен был, уезжал сейчас, будто больше он в моей жизни был не нужен. - Не важно, увидимся мы или нет,- сказал я, пожав плечами и снова выводя Лапушку из транса.- Я все равно вряд ли когда-то забуду то, что у нас было. Не знаю... я не люблю говорить что-то подобное, и ты это знаешь. Но ты действительно очень многое для меня сделал. И... и, знаешь, это были лучшие месяцы в моей жизни. Пусть и всего четыре...- я заметил, как Лапушка судорожно вздохнул и отвернул голову в сторону, очень сильно сжав губы, которые тут же побледнели, но я все равно продолжал говорить, потому что я чувствовал, что меня разорвет, если я не скажу этого.- Твоя жизнь реально похожа на какое-то долбанное кино. И ты сделал такой и мою жизнь. Ты, блин, встряхнул меня и приятными моментами, и проблемами, которых было завались. Может, ты и не знал этого, но я действительно часто думал о том, что покончу с собой раньше, чем закончу школу. Потому что лучше это, чем жить вот такой жизнью, которой жил я. С тобой мне стало... намного круче. Честно. Ты и сам это знаешь. - Я люблю тебя,- почти перебивает меня он, утвердительно кивая и поворачивая, наконец, на меня голову, а я по его голосу слышу, что он не выдержал. Ну же, Карсон, только ты не поддавайся. Не превращай все в трагедию.- И, мне кажется, я буду чувствовать к тебе это всегда. Где бы я ни был. С кем бы я ни был,- я протягиваю к нему руки, и он обнимает меня, чуть привставая на цыпочки и обвивая свои руки вокруг моей шеи, а я крепко прижимаю его к себе за талию, уткнувшись носом в его волосы, чтобы еще раз почувствовать этот запах. - Ну, мы же договаривались. Никах слез,- говорю я тихо ему, услышав, как он шмыгнул носом, задушено вздохнув, будто бы он глубоко стеснялся этих своих слез. А он из-за моих слов, такое ощущение, что расстроился только больше, уже тихо всхлипнув и оторвав одну руку от моей шеи, прислонив к своему лицу. - Значит, я слабак,- шепотом произнес он, а я погладил его по спине, быстро заморгав, когда глаза резко защипало. Ну не-ет, только не сейчас, ни в коем случае. - Я, конечно, помню, что никто никому ничего не обещал. И условностей у нас никогда не было...- произнес я, прислонившись губами к его виску, чтобы проговорить это поближе к его уху.- Но мы можем ведь забить на это и встретиться. Все-таки мы будем в одной стране. Ты ведь не обманул меня и не валишь в Штаты или Японию, верно? Лапушка издал громкий смешок, снова шмыгнув носом, и чуть отстранился от меня, по-прежнему оставаясь в моих объятиях. Я смотрю на его лицо, которое сейчас было так близко ко мне, что грех было не поцеловать его в губы, прихватив их совсем ненадолго и заставив весь мир пойти к черту на эти несколько секунд. Я не знаю… у вас было когда-нибудь чувство, что вы совершаете какую-то дикую глупость, но не пытаетесь ничего исправить, потому что все равно ничего не выйдет, и от этого чувствуете себя еще хуже? Вот именно это я чувствовал сейчас. Я отпускал того человека, кого так не хотел отрывать от себя. Ибо для того, чтобы сделать это, мне приходилось отрывать его с кожей, венами, с кусками мяса и мышц, потому что он уже проник глубоко в них. - Если ты захочешь,- сказал Лапушка мне прямо в губы, когда я их отпустил,- если ты захочешь, то я буду только рад. - Почему я должен не захотеть?- со смешком выдаю я, не понимая вот этой его фразы. - После того, как ты узнаешь то, что я хочу тебе сказать, возможно, ты и не захочешь этого,- сказал мне Лапушка то, отчего у меня сама собой появилась глупая ухмылка на губах, а брови поползи вверх, возмущенно выгибаясь дугой. - Что? Ты о чем это? - Я оставил тебе кое-что,- говорит мне он, подняв руку с моего плеча и положив ее мне на щеку, погладив пальцами шрамы,- на моей кровати. Я хочу, чтобы ты обязательно забрал это. - Ладно,- я пожимаю плечами и кладу руку поверх его руки, останавливая и сжимая его пальцы, которые до этого гладили меня по щеке.- Не понимаю, почему ты так взволнован, но я возьму, хорошо. - Отлично,- еще раз шмыгнув носом, сказал Лапушка своим приятным голосом, который я раньше почему-то считал не очень привлекательным,- спасибо. Я киваю, давно привыкнув делать этого, не обращая внимания на то, что он совершенно этого не видит. Я все оттягиваю время, не отрывая от него глаза и замечая вдруг на его шее под расстегнутым пальто цепочку со звездочкой, на которой красовалась буква «К». Я улыбнулся как-то про себя, увидев ее, и тронул ее пальцами, заметив, какой сама звездочка была холодной. - И все-таки она очень тебе идет. Я не ошибся. - Я никогда ее не сниму,- будто бы обещает он, быстро взявшись рукой за цепочку прямо рядом с моими пальцами, что держали саму звезду. - И я свою тоже,- в ответ пообещал я, и Лапушка кивнул, приподнимаясь, и, взяв мое лицо в свои руки, еще раз целуя мои губы, на этот раз не промахиваясь, это можно было считать личной победой. Этот поцелуй был, кажется, самым лучшим из всех. Самым долгим. Самым страстным. Самым теплым. И самым грустным, потому что последним. Он прошептал мне в губы «люблю тебя» и снова их поцеловал, я даже ничего ответить ему не успел. Отстранился он от меня нехотя, подолгу не отрывая рук от моего лица, но потом сразу собрался, одернув свое пальто, и пошел к машине, точнее, мне пришлось его довести, открыв дверь и подождав, пока он сядет в нее. Переглянувшись с Милли, мы еще раз друг другу подмигнули, и он завел машину, закрыв в ней окно и став разворачиваться. А я отошел к крыльцу их дома, плотно прижимая губы друг к другу, потому что мне казалось, что так я мог задержать на них ощущение губ Лапушки подольше. Я смотрел на черный Фольксваген, который, развернувшись и выехав на дорогу, стал отдаляться от дома на небольшой пока что скорости, и в голове у меня появилось это четкое ощущение «конца». Вот этой вот тупой точки, которую я так не хотел ставить сам. Жизнь взяла это право на себя и сама расставила все по местам, разделив нас и поставив между нами эту преграду из городов. Эту самую точку, что когда-нибудь все равно должна была наступить. Я смотрел на черный Фольксваген, что уезжал все дальше и дальше в сторону объездной дороги, и вдруг почувствовал, как одна слеза все-таки прокатилась по щеке, упав с нее так быстро, что я даже не успел почувствовать эту противную и мокрую щекотку. Мне просто что-то зажало внутри в тиски, и не похоже было, что это что-то собиралось меня отпустить в ближайшем будущем. Как же я не люблю привязываться к людям, кто б знал. Они же все рано или поздно уходят, и ты ничего не можешь с этим поделать, какими бы прекрасными и любимыми эти люди ни были бы. Я смотрела на черный Фольксваген, который вскоре просто стало не видать из-за снега, который вдруг повалил большими хлопьями, переставая уже на что-то надеяться и чего-то ждать от жизни. Я ведь не ждал в ней Лапушку, верно? Я вообще ничего от нее не ждал. Это сейчас почему-то во мне проявилась эта тупая привычка. Я простоял на улице, мне кажется, еще час перед тем, как зайти в дом Леманнов, который они даже не закрыли. Я подумал о том, что он, возможно, и правда был заброшен. По крайней мере, я это четко сейчас осознал, увидев, каким все-таки ветхим внутри и пустым он был без вещей Леманнов, которые заполняли его, каким он был старым, но не мрачным, просто темным из-за старых штор, которые везде были задвинуты. Я прохожу дальше, в гостиную, и слышу тиканье часов, что стояли в углу у неработающего камина. Надо же, они, похоже, забыли их. Или не забыли, оставив их намеренно. Зачем таскать с собой лишний груз? Здесь было тихо. Милли не шумел на кухне, из которой больше не веял вкусный запах крепкого кофе, в зале не работал телевизор, а из комнаты Лапушки не доносилась музыка. Все так резко опустело, что мне стало не по себе одному в этом доме. Слишком… одиноко, что ли. Я уже даже забыл, что это такое – чувствовать себя «одиноко». В комнате Лапушки, в отличие от всего дома, было светло, потому что прямо в окно светил утренний свет, шторы здесь никогда не были задернуты. Здесь было также пусто и просторно, но мне все казалось, что здесь пахнет именно его духами, его шампунем и его вещами, которые тоже имели какой-то своеобразный вкусный запах. Я видел на свету, как в воздухе летала пыль, но здесь никогда не было грязно или хотя бы чуть-чуть не убрано. Лапушка был очень опрятным, хотя… почему это был? Он и сейчас опрятный…просто это будет заметно уже в другом доме. Наверное, в сто раз круче, чем этот. Я вздохнул и протер руками глаза, которые будто устали уже сдерживать слезы, что постоянно стояли в них. Проморгаться не удавалось, глаза высыхали, но потом блестели снова, и перед глазами все снова начинало расплываться. Но я сдерживал это все, поэтому глаза так неприятно болели, будто были переполнены этими слезами. Открыв их снова и опустив руки, я заметил на кровати, где совсем недавно спали мы с Лапушкой, сверток бумаги. Большой. А4, вероятно. Мне почему-то это... не слишком понравилось, что ли. Письмо? Зачем было оставлять мне письмо, если мы сейчас разговаривали перед его отъездом и все, что он хотел мне сказать, он мог сказать сейчас? Я просто насмотрелся всяких фильмов и начитался книг, поэтому мне все казалось, что письмо – признак чего-то не очень хорошего. Поэтому мне поначалу даже не хотелось брать его в руки. Но я это сделал, развернув этот листок и сразу же увидев много текста, не понимая, кто и когда это писал. Листок выглядел немного потертым, на самом деле, и чернила кое-где расплылись. Я стал читать, бегая глазами по строчкам и кусая нижнюю губу, никак не отделавшись от этой привычки. Слова в этом письме казались мне какими-то незнакомыми, будто написанными на другом языке. Я читал слова, предложения, абзацы и все не понимал, о чем именно в них говорилось. Или же… я просто не хотел этого понимать. Еще в самом начале у меня подкосились ноги и я сел на кровать, которая так удачно оказалась рядом. Тот листок пару раз так и норовил выпасть у меня из рук, но его будто держали вместо пальцев глаза, впиваясь в каждую букву, в каждое слово. Мне перехватило дыхание, и я задохнулся на секунду, забыв, что вообще могу дышать. - Что...- шепотом вырвалось у меня в пустоту и тишину, что стояла в доме. Я не верил ни единому слову, что только что прочитал, потому что просто н.е. х.о.т.е.л. в это верить. Это казалось абсурдом, самым ненормальным. И чем дальше я читал, тем больше меня трясло изнутри, тем громче рушилось внутри все, что я строил все это время, все мои слова, которые я сказал ему только что. Нет, не так. Рушились все е.г.о. слова, потому что моя вера в них увядала и пропадала просто за считанные секунды. С каждый новым прочитанным словом. Я несколько раз читал одну и ту же строчку, потому что не видел ее из-за слез, которые сейчас одолели меня вовсе не из-за грусти, а от злости, которая разрывала мою грудь и все тело. Я стирал их одной рукой, пальцами и тыльной стороной ладони, прижимая ее к губам, которые быстро шептали то, что читали глаза. Когда я дошел до последних строчек, меня охватил какой-то ступор, потому что я понимал, что письмо кончалось, а это все меньше и меньше тянуло на жестокую шутку. Я чувствовал, как внутри что-то стремительно закипало, бешено стучало и лопалось, переходя от мелкого к большому. Я знал, что это было, и мне стало страшно оттого, что я прекрасно знал, что сейчас будет. Письмо выпало у меня из рук, а я ударил кулаками стену, будто это она была виновата во всем этом. Кровать будто испарилась, колени ударились об пол, меня затрясло, а потом просто пробило на нервный смех, который я слушал минуту так точно. Руки царапали деревянную поверхность пола, на него же капали и слезы, дыхание стало таким надрывным и страшным, что просто давало знать о том, что именно так начиналась не любая моя истерика. Я срывался. Меня срывало с петель, потому что я никогда еще не чувствовал себя так... паршиво. Никогда в жизни. Я вдруг почувствовал себя таким беспомощным перед теми словами, что только что прочел, что мне хотелось отмотать время назад и не брать в руки этот паршивый листок. Мне хотелось убить это письмо и каждое слово в нем, потому что это все было... мне хотелось прокричать, что это все было неправдой, но вместо этого я лег на этот пол, выбившись из сил и прекратив колотить его руками. Судорогу внутри не отпускало. Глаза продолжали отказываться открываться, а уши будто заложило, я даже собственных матов и истерики не слышал. Я и не думал, что за долю секунды может разрушиться все то большое и сильное, что было у меня все эти четыре месяца. Я не представлял, что это вообще возможно. Все просто меркло перед глазами и исчезало. А каждое проклятое слово в этом письме еще сто раз возникало у меня перед глазами, будто в который раз напоминая, что все это было правдой. Каждая фраза. Та самая правда, от которой я сейчас хотел отказаться. Я не думал, что именно Леманн станет тем, кто сделает мне настолько больно и паршиво. Но это было так.