Закрой глаза и смотри

Оуэн потуже затягивает пояс халата и прислоняется к стене. Линолеум на полу вытерт сотнями тысяч шагов, а шов склейки давно разошелся и чернеет полоской возле дверей. Проходящий мимо медбрат ободряюще улыбается омеге: — Завтра тебя выпишут, мне главврач сказал по секрету. Вроде, анализы хорошие. Омега снова обводит взглядом серые стены коридора. Из родблока вывозят очередного родившего, и тот счастливо улыбается, едва отойдя от наркоза: — У меня альфа-сын! Альфа-сын! Оуэн кивает и разворачивается к своей палате. Хлипкая деревянная дверь с тихим стуком закрывается, и омега оказывается отгорожен от мира тех, кто смог стать родителями. Живот всё ещё хранит округлость, ведь неделю назад он так же ждал сына-альфу. Ему некого винить кроме себя. Это его организм не справился в очередной раз. Это он не смог доносить до срока. Это внутри него не смогла развиться жизнь. Он поправляет сползший полосатый больничный матрас и заправляет выбившуюся простыню, а потом присаживается на край кровати, прислушиваясь к крикам в родилке. Через пару минут, а может часов, новая жизнь появится на свет, и очередной омега станет счастливым папой. А может и не станет, написав отказ, и тогда младенца увезут в соседний корпус, где он будет ждать переезда в дом малютки. Сегодня он поговорит с мужем, и Майкл должен будет его понять. У него больше нет сил пробовать. Нет сил снова и снова верить и надеяться. Надеяться на то, что он сможет доносить до срока. В этот раз он доходил до двадцати пяти… В прошлый двадцать две… А первая беременность замерла в шестнадцать недель. Оуэн чинно складывает руки на коленях и гладит махровую ткань халата. Ткань ещё хранит запах Майкла, запах любимого мужа, надежд которого омега снова не оправдал. Он действительно верил, что на этот раз всё у них получится. Врачи ведь не сомневались и говорили, что главное — настрой. Может быть, не стоило покупать кроватку и придумывать имя, но в третий раз они решили не верить приметам, решили верить в себя. Майкл придёт с минуты на минуту и будет молчаливо гладить омегу по запястью, держа тонкую ладошку в своей широкой ладони. Может быть, всё это случилось с ними потому, что они слишком разные? Но ведь они любят друг друга, и пусть другие косо смотрят на его Майкла, который больше похож на огромного сурового медведя, чем на ласкового медвежонка. Ведь только Оуэн знает, как на самом деле нежен и чувствителен его муж. Они познакомились весной, и Оуэн сразу влюбился в огромные руки, буйно кудрявую голову и смущенный взгляд Майкла. Гораздо труднее было убедить альфу в том, что красивый омега не играет с ним и не шутит, а действительно предлагает встречаться. Они вместе уже десять лет и пять из них пытаются родить ребёнка. Врачи лишь разводят руками, не находя видимых причин неудач, и прописывают новые анализы, рекомендуют новую терапию и дарят призрачную надежду на то, что когда-нибудь у них получится. Оуэн устал. Он просто устал и хочет лежать, отвернувшись к стене, и не думать ни о чем. Не думать о том, что ещё неделю назад его сын толкался в ладонь Майкла и тот смеялся, называя сына будущим футболистом. Он не хочет вспоминать слезы в глазах своих родителей, когда они услышали об очередной замершей беременности своего ребёнка, не хочет думать о сочувствии коллег, которые встретят его после выписки и будут пытаться найти нужные слова утешения. Наверное, если бы он смог сейчас заплакать, ему стало бы легче, но слез больше нет. Только усталость и сонливость. Дверь со стуком раскрывается, когда в палату входит медбрат со шприцом в руках: — Процедурную временно отдали под роды, я тебе тут укол сделаю. Наплыв сегодня такой, что… Бета осекается, а потом молча делает укол и так же как и все ободряюще кивает на прощание: — Завтра на выписку. Назначения заберешь у врача. Ты у нас молодец, не сдаешься. Оуэн сдался. Сдался в тот самый момент, когда на очередном УЗИ врач не услышал стука сердца его сына. Сдался в тот момент, когда его муж-медведь заплакал в коридоре, сдался, когда понял, что сил и желания пробовать снова и снова больше нет. Майкл вваливается в палату с тремя пакетами, звонко целует в макушку и начинает выгружать книги и продукты на колченогий столик у окна: — Как тут моя росинка? Что врачи говорят? — Завтра меня выписывают, — Оуэн знает, что ему надо держаться бодрячком ради мужа, но сегодня он не может. Просто не может притворяться. — Отлично! Что говорят врачи? Когда мы сможем попробовать снова? Больше всего в жизни Оуэн хочет подарить мужу сына. Кто-то мечтает о деньгах, кто-то о власти. Кто-то о роскошном авто или красивом любовнике. А Оуэн мечтает доносить до срока и родить живого ребенка, но, наверное, пора уже прекратить мечтать. Омега смотрит на любимого мужа и глухо произносит, вцепляясь пальцами в пояс халата: — Я больше не хочу пробовать. Больше не могу. Майкл отставляет пакеты в сторону и садится рядом, а кровать скрипит под его весом. — Ну, маленький мой, ты чего? Ты же у меня боец! Оуэн утыкается в плечо, пахнущее свежей петрушкой, и понимает, что даже запахи у них совсем не сочетаются. Зеленая яркая сильная зелень запаха альфы и капельки утренней росы, которыми пахнет омега. Им просто не суждено родить здоровое потомство. Он будет рядом с мужем до тех пор, пока тот не решится оставить омегу, не способного подарить жизнь, и не уйдёт к другому. — Я устал, Майки, очень устал. Врачи говорят, что мы сможем попробовать через полгода. Но я больше не хочу. Правда. Не хочу, понимаешь? Я не хочу снова лежать в этом кресле как распластанная лягушка. Не хочу сдавать литры крови и не хочу надеяться. Мы ведь можем усыновить ребенка. Здесь так много младенцев, от которых отказались, и мы можем выбрать того, кто нам понравится, и… Майкл сгребает омегу в медвежьи объятия и баюкает, что-то тихо урча своим басом, а Оуэн просто плачет, закрыв глаза и мечтая забыть обо всем, случившемся за последнюю неделю. — Хорошо. Хорошо. Если ты не хочешь, мы не будем больше пробовать. Будем жить вдвоем. Заведем кота или рыбок. Или игуану. Хочешь, заведем игуану? Ты будешь наступать ей на хвост и ругаться, а я буду её оправдывать и спасать от расправы. Оуэн отрицательно мотает головой, поводя носом по грубой вязке тёплого свитера и стараясь унять рвущиеся откуда-то из самой глубины груди рыдания. — Не хочу игуану. Она страшная. — Значит, будем вдвоем. Ты и я. Вместе. Широкая ладонь гладит омегу по спине, и Оуэн чуть раскачивается в такт глухому урчанию своего альфы. Вместе. Их должно быть трое, но он безумно устал и отчаялся. — Но если ты захочешь попробовать снова, я буду рядом. Давай после выписки возьмем отпуска и уедем куда-нибудь на пару недель? На море. На солнце. На острова. Будем валяться на песке, мазать друг друга кремом от загара и не думать ни о чём. Оуэн отрывает голову от плеча мужа и кивает сквозь слезы: — Давай. Игуану тоже можно присмотреть. — Я тебя люблю. — И я тебя. После ухода Майкла омега убирает продукты в холодильник, а пару глянцевых журналов кладет на тумбу у кровати. Он залезает под одеяло в халате и сворачивается клубком, почти утыкаясь носом в холодную стену, кое-где пузырящуюся масляной краской, и прикрывает глаза. Он надеется уснуть хотя бы этой ночью… Оуэн ещё не знает, что через полтора года он подарит своему мужу сына-омегу и в глазах Майкла увидит абсолютное счастье, благодарность и веру.