Закрой глаза и смотри

Самый замечательный подарок Мэтью получает на свой двадцать четвёртый день рождения. Когда коллеги расходятся по своим местам, унося кусочки торта на пластиковых тарелках, он открывает жёлтый конверт и чуть дрожащими пальцами достаёт разрешение на усыновление. Омега не может сдержать улыбку. Его мечта сбылась. — Куколка, выглядишь таким счастливым, познакомился с кем-то? — один из коллег обращает внимание на счастливое лицо омеги. — Познакомлюсь. Очень скоро, — Мэтью осторожно складывает разрешение и убирает его в сумку. — Молодец. Давно пора. Такой милашка и без пары. Мы тут за тебя уже переживаем. Мэтью хочет сказать, что за него переживать не надо, но лишь кивает головой и садится за стол, чтобы углубиться в отчёты, сводки и графики. Он на хорошем счету у руководства, и это позволило ему скопить достаточную сумму на то время, что он будет сидеть в декрете. Усыновить ребенка Мэтью решил полгода назад, когда после смерти родителей вошёл в опустевшую квартиру и понял, что у него нет больше никого на всём белом свете. Комитет по опекунству рассмотрел его заявку в короткие сроки. Одинокий омега со стабильным источником дохода и жильём — прекрасный кандидат на роль усыновителя для малыша-омеги или беты. Мэтью прикусывает кончик карандаша, когда думает о том, каким будет его малыш. Обязательно белокурым и синеглазым, как и сам омега. Они будут носить одинаковые футболки и есть кашу по утрам, а позади его дома роскошный парк, где можно будет катать коляску, а потом и ездить на велосипедах. Мэтью переступает порог детского дома солнечным субботним утром и, стоя рядом с заведующим-бетой, оглядывает ряд колыбелек: — Я ведь должен буду что-то почувствовать? — Вы просто это поймёте, — бета снисходительно улыбается краешком тонких губ. — Так всегда бывает. Мэтью осторожно проходит через ряд и вглядывается в крохотные личики детей, лишенных родительского тепла. Где-то посередине он вдруг останавливается, когда слышит подобие «агу», и заглядывает за полог, сталкиваясь взглядом с широкой улыбкой сероглазого малыша-омеги. Сердце дёргается, и Мэтью протягивает ребенку палец, за который тот немедленно хватается. Бета кивает сам себе и мысленно уже отправляет пакет документов в опекунский совет. Ещё один малыш нашёл семью в пять месяцев, и теперь о нём будут заботиться и любить. Спустя пять лет Мэтью не испытывает никаких сожалений о сделанном в тот день выборе. Малыш Томми его радость и счастье. Они совсем не похожи, но разве это имеет значение, когда ранним утром сын чуть похлопывает его по плечу и смеётся: — Папа-бананчик, уже пора вставать? — Ещё даже птички спят, давай и мы поспим немножко? Мэтью притягивает сына к себе и целует теплую со сна тонкую шею, круглые щечки и чуть курносый носик. Зарплаты Мэтью и пособия от государства как папе-одиночке хватает на вполне безбедное существование. Одинокий омега, воспитывающий ребёнка, давно не редкость, и соседи всегда с умилением тискают малыша и пихают ему конфеты, а Мэтью наслаждается своей жизнью и тем, что в ней есть смысл. Томми здоровый, послушный малыш, немного чувствительный и привязанный к своему папе. Когда-нибудь он вырастет прекрасным омегой и подарит Мэтью внуков. Он никогда больше не будет одинок. Мэтью размышляет об этом, когда следит за сыном, играющим в парке, и ощущение счастья пронзает его насквозь, как солнечные лучи, скользящие по песчаной дорожке. Он болтает ногами, забыв о том, что ему почти тридцать, и улыбается своим мыслям. — Папа-бананчик, ты ведь всегда будешь рядом? — сын обнимает его за шею перед сном, чтобы получить поцелуй. — Конечно. Даже когда ты вырастешь, и у тебя будет своя семья, я буду рядом. Ты будешь приезжать ко мне в гости, а я к тебе. Ночью Мэтью иногда просыпается от того, что сын забирается в его кровать, и тогда он обнимает ребенка: — Сказку? — Сказку. — Жили-были два глупых медвежонка… Ш-ш-ш-ш… Когда Мэтью открывает двери двум полицейским и сотруднику опеки, он не думает о плохом. Он не думает о плохом, пока ведут допрос, и не думает о плохом, когда предъявляет разрешение на усыновление. Полицейские и бета переглядываются, а на их лицах жалость и вина: — Будет судебное разбирательство. Вы ведь не захотите отдать ребенка его отцу? — Я не понимаю, о чём вы. Я усыновил Томми, когда ему было пять месяцев. — Его похитили из дома отца, когда ему исполнилась пара недель. В три месяца он попал в детский дом, а через два вы его усыновили. Вашей вины нет. — Это мой ребёнок! — Мэтью не может сдержать крик. — Мы понимаем. Но его отец искал его пять лет. Там вышла очень некрасивая история, и… — Мне плевать. Я не отдам ребенка никому. Никому! — Поэтому будет суд, — сотрудник опеки успокаивающе гладит омегу по руке, но тот её отдергивает и с ужасом смотрит на визитёров, отказываясь понимать происходящее. — Вы вряд ли выиграете дело, но вам лучше нанять адвоката и постараться максимально подготовиться. Жизнь Мэтью превращается в кошмар. Адвокат неизвестного мистера Анри Дэлэя оказывается сухопарым жёстким бетой, пресекающим любые попытки встретиться с отцом ребенка до суда, но омега пишет письма снова и снова, отправляя их на электронный адрес, указанный в деле о лишении Мэтью родительских прав и передаче ребенка родному отцу. Он старается оградить Томми от происходящего, но малыш слишком привязан к нему и чувствует настроение. — Папа-бананчик, кто эти дяди, что приходят к нам? — Они просто проверяют, как мы живём. — Мы хорошо живём. — Сказку? — Сказку. — Жили-были два глупых медвежонка… Ш-ш-ш-ш-ш… Мэтью не удаётся встретиться с Анри Дэлэем до суда. Он понятия не имеет, кто хочет отнять у него сына, но он ненавидит его всем своим существом. Ненавидит до горечи в горле. Ненавидит до слепоты в глазах. Ненавидит его за боль, которая раздирает его любящее родительское сердце. Не-на-ви-дит. После вынесения решения суда адвокат прячет бумаги в папку и пробует утешить Мэтью: — Вам будет дано разрешение усыновить без очереди любого омегу-младенца. Любого. В любое время. Это всё, что суд может сделать для вас. Я подготовлю пакет документов для опеки. Мэтью не замечает слёз, катящих по щекам, он просто смотрит на то место, где сидел адвокат Анри: — Он даже не пришёл на слушание! Ему не нужен ребёнок! — Он искал его пять лет. И закон на его стороне, каким бы абсурдом это вам не казалось. — Я растил его, я не спал ночами, когда он болел, я видел его первые шаги, и это я стучал ложечкой по его первому зубу! Это мой ребёнок! Мой! — Его заберут завтра. Не пытайтесь скрыться, за вами будет установлено наблюдение до момента передачи ребенка законному отцу. — Томми мой сын! Мой! Адвокат смотрит в сторону врача, держащего шприц наготове, и тот кивает. Когда омега обвисает на их руках, бета качает головой: — Бедняжка. Такое невезение. — Походит к психологу, посидит на антидепрессантах, усыновит другого и забудет обо всём. Двое полицейских удерживают омегу, исколотого успокоительным, когда сотрудники опеки и адвокат мистера Дэлэя забирают ребёнка. Мэтью не может есть и спать. Он мечется по квартире, где на него давят стены, и воет от боли. Когда спустя две недели омега замечает в зеркале свои седые виски, то наконец-то падает в спасительную черноту… Когда омега приходит в себя, то первое, что он видит, — тонкий проводок капельницы, идущий куда-то вверх от его правой руки. Огромная комната ему незнакома. Он вынимает иглу из вены и сползает с кровати, а потом встаёт, цепляясь за резные столбики, и чувствует, как дрожат его ноги. Когда дверь комнаты вдруг открывается и в нос ударяет волна горькой полыни, Мэтью решительно выпрямляется, чтобы снова столкнуться с реальностью: — Где я? — В моём доме. Альфа не намного выше омеги, но гораздо крупнее, и глядя на его темно-русые волосы и серые глаза, Мэтью вдруг понимает, кто перед ним. — Ненавижу! — он шипит это, ударяя альфу кулаком в грудь. — Ненавижу! Где мой сын? Где мой Томми? Альфа подхватывает слабое тело на руки, не обращая внимания на сопротивление, и крепко прижимает к себе: — Врач дал ему успокоительные капли. Он не ест и всё время плачет. Он боится засыпать и всё время зовёт тебя. Мэтью кусает чужое плечо и рыдает от злости и беспомощности: — Пусти меня к нему! Пусти! — Если успокоишься. Мэтью сглатывает горечь, застрявшую во рту, и вытирает слёзы тонким полотенцем, а потом отталкивает альфу, когда тот пытается ему помочь дойти до двери: — Не прикасайся ко мне. Не смей меня трогать! Он держится за стены, пока они вдвоём идут по широкой галерее, и только мысль о том, что сейчас он увидит сына, позволяет ему не упасть. В полумраке детской, заваленной кучей игрушек, омега подходит к кроватке и как тогда смотрит на сына, чувствуя, как рвётся его сердце к малышу. Он ныряет под теплое одеяло и прижимает к себе спящего ребенка, тут же проснувшегося: — Папа-бананчик? — Я здесь, малыш. Спи. Больше никуда не уйду. — Никуда не уйдёшь? Никогда? Они сказали, что у меня есть отец, папа, я… — Ш-ш-ш-ш… Жили-были два глупых медвежонка… Ш-ш-ш-ш… Мэтью целует теплый затылок, плечи и руки сына, когда тот засыпает, а потом смотрит в темноту, не обращая внимания на бегущие по щекам слёзы. Омеге почти тридцать. У него седые виски, утерян запах и трясутся руки, когда на чужой кухне он смотрит, как его сын завтракает: — Ешь сколько съешь. — Ты… уйдёшь, если я буду плохо есть? — голос ребёнка дрожит. — Нет, малыш. Никуда не уйду. Просто я болел, а теперь всё в порядке. Я буду рядом. — Даже когда я вырасту, и у меня будет своя семья? — Даже тогда. Всегда. Мэтью не обращает внимания на альфу, молчаливо сидящего на другом конце стола. Ненависть мешает Мэтью дышать, давит на горло, оседает полынью на легких, злостью под рёбрами и болью в сердце. Мэтью ненавидит Анри Дэлэя, сломавшего ему жизнь. Психолог чуть постукивает карандашом по блокноту: — Ребёнка надо вернуть в привычную атмосферу как можно скорее. Его прежний круг общения, детский сад, друзья, любимые игрушки. Детская психика пластична, и он забудет обо всём очень скоро, если папа будет рядом. Мэтью криво усмехается, глядя на Анри, а тот смотрит прямо, сурово сжав губы. Когда они остаются одни, альфа поворачивается к омеге и произносит то, что Мэтью не рад слышать: — Я очень виноват. Но мой адвокат сказал, что с тобой невозможно договориться. — Договориться? Договориться? — Мэтью откидывается на спинку кресла, нервно сжимая кулаки. — Я написал тебе кучу писем, где просил о личной встрече! Это я умолял тебя и пытался уговорить решить дело миром! Альфа хмурится: — Мой адвокат сказал, что ты против встреч со мной, и будет проще сразу передать дело в суд. В кабинете Мэтью снова и снова швыряет распечатки своих писем в сторону Анри: — Не читал? Твой адвокат тебе их не отдавал? Ты сломал мою жизнь! Ты отобрал у меня сына! Моего сына! Я ненавижу тебя! Альфа подбирает скомканные листы с пола, а потом смотрит прямо на омегу: — Я поговорю с адвокатом. Если всё это правда, то он поплатится за это. — Это не исправит этого, — Мэтью приподнимает свои седые пряди у висков. — Это не исправит вот это, — он суёт альфе под нос дрожащую руку, где запястье не пахнет ничем. — Верни мне сына и оставь нас в покое. Роди себе другого. Омега уходит в детскую, к сыну, оставляя альфу в одиночестве среди вороха непрочитанных писем, быстро теряющих тепло принтера. Томми прижимает к себе плюшевый банан, когда омега отводит его утром в садик: — Ты вернёшься за мной вечером? — Конечно. И мы будем печь торт. Анри молча стоит рядом, и когда они остаются вдвоем у калитки сада, кивает в сторону машины: — Мы едем к моему адвокату. У беты бледное лицо и испуганный вид: — Я решил, что так будет быстрее. Всё равно пришлось бы судиться. Мистер Дэлэй, я вовсе не хотел, чтобы… — Почему ты не переслал мне письма Мэтью? — альфа вдруг надвигается на адвоката, и омега хватает его за рукав, оттягивая назад слабыми руками. — Он не отдал бы вам ребёнка просто так! — бета срывается на крик. — Такие как он цепляются до последнего! Мэтью чувствует странное опустошение, когда они выходят из офиса адвоката и садятся в машину. — Я напишу о случившемся в адвокатскую коллегию с требованием лишить его возможности работать в адвокатуре навсегда. Когда полиция сообщила мне, что моего сына нашли и о том, что его усыновили, я первым делом попросил адвоката договориться с тобой о возможности совместной опеки. Я не хотел отбирать у тебя Томми. В зеркале заднего вида Мэтью видит свои седые виски и прикрывает глаза. Омега смотрит на огонь в камине, сидя на диване в гостиной, а альфа ходит из угла в угол, заложив руки за спину: — Его папа был игроманом. Мы поженились, потому что он скрывал свои пристрастия, пока мы встречались. Любил ли я его? Он был красивый, хитрый и лживый. Я давал ему столько денег, сколько он просил, и не обращал внимания на траты. Когда выяснилась правда, было уже поздно. Мы ждали ребёнка, но это не мешало ему просаживать деньги в казино нашего города, где его прекрасно знали. Я поставил ему жесткие условия и перестал давать деньги. Тогда он начал выносить вещи из дома. Врачи советовали обождать, пока родится ребёнок, они говорили, что появление малыша его изменит в лучшую сторону. Когда родился Томми, я снова поставил ультиматум: он воспитывает сына и прекращает играть, или я лишаю его родительских прав. Тогда он исчез вместе с ребёнком. Его труп нашли в другом городе после того, как он сорвал куш в подпольном казино. Ребёнка не нашли, и никто не знал, где он. Полиция рассказала тебе, что он успел заплатить одному бете, который подкинул ребёнка в приют, когда закончились выданные ему деньги. На этого бету вышли два года назад в связи с другим делом и, стремясь хоть как-то обелить себя, он рассказал о младенце, брошенном папой. Мэтью смотрит на свои дрожащие руки, на запястья, которые вряд ли когда-нибудь снова будут источать природный аромат, а потом переводит взгляд на альфу: — Ты ничего не изменишь. Я ненавижу тебя. — Прости меня. Я очень виноват. Мэтью отрицательно мотает головой: — Отпусти нас. Когда альфа так же отрицательно мотает головой, омега понимает, что они застряли в ловушке: — Есть решение суда, по которому ребёнок должен жить со мной. Но без тебя он страдает. Ты ведь примешь правильное решение. Я дам тебе всё, что ты захочешь, я пальцем к тебе не притронусь, но у Томми теперь оба родителя. Этого уже не изменить. Если мы оба постараемся… у ребёнка будет семья. Как будто мы… разведённые родители. Мэтью не может сдержать смешок и кивает: — Мне дорого дался этот развод. Я потратил все накопления на адвоката, потерял работу, здоровье и жильё. — Я всё тебе верну. Только скажи сколько, и я сразу перечислю деньги на твой счёт. Омега смотрит в серые глаза альфы, так похожие на глаза его сына, и кривится: — Хочешь откупиться деньгами? — Я просто прошу меня простить за всё случившееся. А деньги — всего лишь компенсация за… — За мою боль, за боль моего сына… Я больше не хочу об этом говорить. Ты прав, у нас нет выбора. Если мы не хотим причинять боль ребёнку, то будем разведенными родителями, живущими в одном доме. Горькой полынью пахнет в опустевшем кабинете, когда Мэтью выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Томми обнимает омегу за шею и целует в щеку: — Папа-бананчик, ты больше не пахнешь. Почему? — Папа немного болеет. — Мне нравился твой запах. А чем я буду пахнуть? — Гортензиями. — Анри, правда, мой отец? — Правда, сынок. Правда. Он долго нас искал, и теперь мы будем жить вместе. Сказку? — Сказку. — Жили-были два глупых медвежонка… Ш-ш-ш-ш-ш… Мэтью тридцать. Много лет он принимал подавители во время течки и сейчас, когда его цикл решил замереть, омега просто убирает таблетки вглубь комода. Анри держит своё слово, и они живут в одном доме словно два разведённых супруга, давно знающих друг о друге всё, и которым некуда деваться. Мэтью не знает, чем себя занять, пока Томми в саду, и постепенно начинает заниматься домом, получив разрешение на всё. Тяжёлые шторы снимаются, мебель передвигается, и в доме становится больше воздуха. В детской появляются весёлые обои, а на кухне новая посуда. Старые тополя в саду срубаются, и вместо них сажаются яблони, реальность меняется, но Мэтью не чувствует защищённости и счастья. Вечером они оба желают ребёнку спокойной ночи, а потом расходятся по своим комнатам, где в одной пахнет горькой полынью, а в другой чистым бельём и кондиционером. Мэтью присматривается к Анри, выискивает недостатки, желает возродить прежнюю жгучую ненависть, но что-то перегорело в нём, и лишь глухая тоска поселяется на краю сознания, затапливая в те моменты, когда он смотрит на свою седину или запястья. Он знает, что волосы можно покрасить, а аромат напрыскать, но всё это будет ненастоящим, как и та жизнь, которой он сейчас живёт. В один из зимних вечеров, когда альфа молча сидит напротив него в гостиной, а за окном падает снег, Мэтью вдруг понимает, что они два глупых медвежонка, заблудившихся в лесу. Альфа дёргается как-то странно, откладывает газету и вопросительно смотрит на Мэтью: — Вы сегодня пекли банановое печенье? Мэтью отрицательно мотает головой и принюхивается, а потом смотрит на свои руки, складывающие оригами из цветной бумаги. В тишине ночи он снова и снова водит носом по своим запястьям, а потом глупо улыбается в темноту. Течка наступает внезапно и не похожа на все предыдущие. Он высыпает подавители на ладонь, а потом запивает их остывшим чаем, ловя на себе взгляд альфы: — Мне надо к врачу. Забери сегодня Томми из сада. Врач увеличивает дозу, с сомнением глядя на Мэтью: — Но вряд ли поможет. Скорее всего, это реакция на альфу, с которым вы живёте. Организм очнулся от спячки, среагировав на его запах. Омеге смешно, когда он думает о предательстве своего собственного тела. Горькая полынь бьёт в нос, щекочет под рёбрами, заставляет прикрывать глаза и глотать таблетки, чтобы не мечтать об альфе. Ко второй течке таблетки перестают действовать, и омега остаётся один на один с болью, выкручивающей тело, и болью, вынимающей душу. Он не хочет желать Анри. Это неправильно, стыдно и безнадежно. Он включает свет на кухне и высыпает таблетки на стол, отсчитывая тройную дозу, и вздрагивает, когда его ладонь поворачивают, заставляя кругляшки посыпаться на столешницу. Альфа прижимается со спины и негромко говорит, заставляя задрожать: — Мы два глупых медвежонка… Мэтью тридцать один, и до этой ночи у него никогда не было альфы. Он не знает, чего ждать от Анри, но тот делает всё, чтобы омега выстанывал его имя снова и снова, чтобы тянулся за руками и губами, чтобы захотел стать одним целым, чтобы подчинился, признавая главенство горькой пыльной полыни над невесомым банановым ароматом. Где-то между сладкими объятиями и жарким сексом он слышит от альфы «Люблю», и ему кажется, что это просто игры его воображения, желающего подогнать реальность под мечты. Полоска холодного зимнего солнца крадётся по одеялу, когда утром Анри смотрит омеге прямо в глаза: — Я просто… — Любишь? — Мэтью сжимает широкую ладонь своей маленькой и тёплой. — Люблю, — Анри прячет тёмно-русую голову в изгибе омежьей шеи. — Мы попробуем. Но я ничего не обещаю. Мэтью тридцать два, он подкрашивает седину на висках и по вечерам залезает под одеяло к сыну: — Сказку? — Сказку! — Жили-были два глупых медвежонка… А потом у них появился третий медвежонок, умный и добрый… А скоро появится четвертый, маленький… — Папа-бананчик, а мой братик будет альфой? — Альфой. — И ты всех нас будешь любить? И меня, и отца, и братика? — Я уже всех вас люблю. Спи… Мэтью никогда не жалеет о том дне, когда он решил попробовать начать новую жизнь, где у него есть муж и дети.