Проблемы и способы их решения

      Проснулась я с глупыми мыслями, отвратным настроением и затекшим телом. На щеке отпечатались буквы со страниц – сколько я вчера ни сидела за ними, так и не смогла разобрать большую часть, только отдельные слова и фразы, повторяющиеся раз за разом. Под конец мне даже стало казаться, что это писал сумасшедший – или сумасшедшая – повторяющая и вслух, и на письме одно и то же. «Голос пожирает меня изнутри». Перед глазами, как живой, стоял бормочущий маг в длинном, скрывающем лицо капюшоне с тихим, свистящим шепотом, и отделаться от этой выдумки, этого видения никак не удавалось. Кажется, призрак явился ко мне даже во сне и все свистел, свистел, свистел…. Но, к сожалению, кроме этого и разрозненных слов прочитать ничего не удалось – то ли действительно кто-то пользовался языком со смешением древнеэльфийского и старого, витиеватого человеческого, то ли просто обладал очень неразборчивым почерком. Или, может быть, я сама за прошедший день слишком вымоталась, как морально, так и физически, и вырубилась прямо за столом, даже не затушив старой, почти сожженной свечи. Впрочем, теперь она стала совсем непригодной для использования, и пришлось со скорбью от нее избавиться.       Навязчивая мысль не давала покоя. Кроме старика – а точнее, после него – снились развратная Изабелла, зазывающая какого-то парня (на самом деле, совсем мальчика) к столу выпить с нами, Андерс с погребальным лицом, глядящий в мою полную кружку, ехидно улыбающийся Варрик и даже Мерриль и Фенрис (его ведь, кажется, именно так звали?), малознакомые и непонятные. Еще привиделся под утро Хоук, в самом конце. Он почему-то был без рубашки, улыбался и постоянно, но легко стучал мне по лбу, будто пытался вбить какую-то информацию в сознание. Кажется, даже говорил что-то, но я лишь морщилась и пыталась отбиться от легких шлепков, закрывая лицо руками, но подглядывая через пальцы. Тут мне бы подумать о том, что пора прекращать слушать и зацикливаться на словах Изабеллы и вообще кого-либо, кроме меня самой, любимой и неподражаемой; или отделаться вообще от всяких мыслей, перейти на твердую, словно лед, но более удобную, нежели низкий стол и скрипящий стул, кровать и продолжить спать дальше. Но нет, мысль долбила по ушам голосом моей мамы, напористым, тихим и чуть насмехающимся. «Да ты влюбилась, девочка!» Впрочем, интонации у этого голоса проскальзывали тоже знакомые: так говорила, словно мурлыкая, пиратка, когда, совсем не соображая от выпитого, желала мне спокойной, незабываемой ночи. Верить в догадку не хотелось, как и продолжать копаться в себе. Я уже начинала сомневаться во всем, не понимала саму себя, а это могло привести к весьма плачевным последствиям. Впрочем, терять уверенность мне было уже негде, потому что, чтобы хоть что-то утратить, надо этого самое что-то, все-таки, откуда-нибудь взять.       Я сильно тряхнула головой, пытаясь отогнать от себя тяжелый настрой. Начинать день с «разбора полетов» было бы плохим прологом к дальнейшим злоключениям, хотелось чуть-чуть больше хорошего, чтобы потом не было так обидно за все остальное отвратительное. Шея, затекшая за ночь, то ли скрипнула, то хрустнула. Атрофировать мозг не получилось.       Нет, конечно, можно было бы предположить, что Гаррет мне действительно нравится, но именно только предположить, а не утверждать со стопроцентной вероятностью. Да, отнекиваться от того, что в моих мыслях он появляется немного чаще, чем нужно, не стоит, но и это можно легко объяснить – он знает об этой одержимости больше меня самой и может предположить, каким образом ее вероятнее, всего возможно, держать под контролем, если вовсе не избавиться. Только отбрыкаться от того, что чаще мужчина всплывал вообще в моменты, когда меня интересовал отдых, сон и спокойствие, а не битвы, хватки и извечные проблемы, не получалось даже привыкшему находить варианты избегания неприятностей рассудку. Видно, в такой задаче он был бессилен.       Да, я была не знатоком в делах любовных и никогда особенно не интересовалась известными книжками, которые девчонки из эльфинажа, умеющие читать, передавали из рук в руки, а потом обсуждали невероятные истории. Когда все хотели серенад под окном, мне снились райские пташки и розовые лошади, и это вполне устраивало; днем же времени на мечты не оставалось – я, чувствуя себя должницей перед женщиной, приютившей сиротливого ребенка с улицы (это сейчас я могу величать ее гордо «мама» или «мать», а тогда она воспринималась именно так – женщина с заскоками, не больше, не меньше), помогала по дому, бегала в лавку за травами, разносила какие-то записки, в общем, пыталась изо всех сил помочь и унять грызущую совесть. Времени на подростковые потребности не оставалось, хотя с местными мальчишками мне и удалось пару раз поцеловаться, но это было так, детские шалости и любопытство, не более того. О чем-то более серьезном если и шла речь с кем-то – с матерью ли, решившей стать «подружкой», с Изабеллой ли, которая просто жить не могла без интриг – то быстро сводилась к шутке и забывалась. О том, как эта самая таинственная и неизведанная любовь должна выглядеть, проявляться и чувствоваться мне до сего момента было наплевать, а сейчас я была в недоумении, потому что просто этого не знала. В старые, как мир, байки, что от нахлынувшей зависимости (на данный момент это определялось именно так, и, черт возьми, Хоук, в таком случае, просто идеально подходил) от человека сердце трепещет, а разум молчит, не верилось, а ничего другого в арсенале не было. Как и людей, у которых можно было бы об этом спросить: Изабелла поднимет на смех, после разболтав это кому-нибудь еще, Гаррет, будь он неладен, тоже отметался. Из тех, кого я знала неплохо, оставались только Андерс и Варрик, но к первому идти тоже было, если не ложно, то уж страшно — целитель представлялся проницательным и умным человеком, а достойно соврать в нужный момент у меня может не получиться. Конечно, рассказчик-гном мало походил на всеведущую подружку, но…       Я снова потрясла головой, заставив темные волосы вновь свалиться на плечи. Какого Архидемона мне вообще нужно это знать-то?

***

      Несмотря на все душевные терзания, врожденное любопытство взяло верх. Нет, так вот просто заваливаться в таверну и кричать что-то вроде «Люди, а что такое любовь и с чем ее едят?» я не собиралась, но тактично поинтересоваться у арбалетчика, если выпадет шанс, никто не запрещал. И, несмотря на все мысленные тирады и споры двух половин – реалистки и полной, но проницательной дурехи, — я шла повидаться с проинформированным Хоуком, чтобы разобрать хоть немного из записей, обнаруженных у убитых бандитов.       Идти пришлось уже в потемках: в полдень заглянул Алдес, передал какие-то рукописи и просидел фактически все оставшееся время до заката, скептически оглядывая хаотично разбросанные вещи и устеленную листами столешницу. Брат успел поведать и о самочувствии маменьки, которое стремительно ухудшалось, и о том, что храмовники теперь наведываются в дом городских эльфов чуть ли не каждый час с проверками на скрывающихся магов, малефикаров и одержимых, и, конечно, не забыл упомянуть о прекрасной девушке, имя которой до сих пор оставалось окутано туманом. На последнюю тему он болтал, без малого, полтора часа, и мысли мои опять стали вертеться вокруг надоевшей дилеммы.       — А что вообще, по сути, любовь? Ну, например, для тебя же? Простое наблюдение со стороны и пересказ впечатлений потом мне? Или что-то более заумное? — ехидно тогда поинтересовалась я, в душе надеясь, что Алдес, тихо обидевшись, начнет говорить о чем-нибудь другом.       — Ари, — задумчиво протянул он. Мне хотелось ругнуться, да, но пришлось промолчать — не люблю это чертово сокращение, но от него всегда веет каким-то домашний уютом, что и язык не поворачивает сказать слова против. — Любовь — это когда достаточно просто видеть человека, когда достаточно наблюдать за ним издалека, не прикасаясь, делать из него мечту, но когда всенепременно эгоистично хочешь его всего: и тела, и души. Такого умного ответа я не ожидала и от удивления даже распахнула рот. Если учесть, что брат до этого лепетал совсем невразумительные фразы, вроде «Она так прекрасна, да, идеальная, цветочек-солнце», то реакция являлась вполне оправданной.       В «Висельнике» пришлось задержаться надолго: сначала Изабелла допытывалась, откуда взялись синие тени под глазами, не желая верить, что мне пришлось разбираться в бредовых записях, но согласившаяся с тем, что такое возможно, взглянув на острый и корявый почерк на страницах, которые пришлось притащить с собой, потом медленно подтянулась остальная разношерстная компания. Похоже, они действительно собирались играть в карты. К концу третьего часа неспешного разговора, я окончательно перестала следить за своими картами и прилично захмелела, не в силах вспомнить, сколько и чего выпила. За языком следить было сложно, и тема, преследовавшая меня целый день, снова всплыла.       — А ты любила когда-нибудь, Изабелла? — тихонечко поинтересовалась Мерриль. В отличие от всех, она составляла компанию Андерсу, оказавшемуся убежденным противником алкоголя, и совершенно не интересовала игрой, а просто наблюдала, изредка отвечая или задавая вопросы.       — Конечно, — усмехнулась пиратка, выкидывая одну из карт на стол. — Но, знаешь, милашка, я больше люблю свободу. А любовь — это вечные обязательства, обвинения, ревность и еще куча неприятных моментов. Мне вполне хватает ночной страсти, а вот от близости я уже натерпелась.       — Тогда почему любовь в песнях бардов побеждает все на свете, а не похоть? — спросил гном. По его лицу было прекрасно заметно, что у самого на этот вопрос ответа, даже примерного мнения, не имеется.       — Наверное, потому что барды чересчур романтичные натуры и путают понятия? — в тон Тетрасу ответил Андерс, выдвигаясь вперед. Кажется, дело шло к спору, но неожиданно маг вполне миролюбиво добавил: — Когда-то Командор рассказывал, что одна из его спутниц во время Мора, бывший бард и послушница Церкви, частенько творила странные и неубедительные вещи, которые не способна оправдать даже самая искренняя и сильная любовь. Может, он и преувеличивал, но примерно так все и бывает: если действительных причин нет, то либо «на все воля Создателя», либо «во имя любви».       — Ты еще забыл «да восторжествует справедливость», — довольно громко добавил Фенрис, заставив всех теперь следить за борьбой двух тяжелых взглядов. — По-моему, любовь — это то, что заставляет идти вперед и защищать человека, к которому привязан просто так. Разве нет?       — Ты мыслишь как раб, — выдохнул целитель и отвернулся. Похоже, несерьезный настрой бурлил теперь только во мне.       — Блондинчик, а ты бы разве не все сделал, чтобы защитить любимую? — снова влез гном. Отступник поморщился, но все-таки кивнул.       На минуту все замолчали.       — А по-моему, любовь — это чувство, заставляющее дышать ради того… — тихо и быстро выговорила долийка, но замолчала на полуслове, покраснев.       — Похоже, все уже высказались! Даже Маргаритка не промолчала! — расхохотался Варрик. — Только наша новоиспеченная подруга молчит и слушает.       Я же спокойно допивала пиво, решив, что про меня вообще позабыли. Не тут-то было.       — А что я? Я ничего, — на меня уставились пять пар заинтересованных глаз. — В смысле, мои теоретические и практические знания примерно на одном уровне — ниже среднего. Так что мне и сказать-то нечего.       — Странно, — арбалетчик нахмурился, после добавив вполне доброжелательно: — Изабелла, у нее явно к тебе иммунитет.       — Это почему же? — ривейнка удивленно склонила голову на бок. — Я не так развратна, как тебе кажется, гном.       Я почему-то рассмеялась. Выражение у пиратки было то еще — слишком честное, до абсурда чистое и невинное, что в правдивость слов совсем не верилось. Спустя пару мгновений хохотали уже все. Серьезная тема любви была быстро забыта под очередной тост, окончательно стерший из воспоминаний остаток вечера.

***

      Ночью мне почему-то снилось продолжение посиделки. Я точно знала, что этого не было и просто не могло быть, потому что… В общем, в реальности люди не превращаются друг в друга. Сначала повторялся разговор, только с одним лишь различием — во время каждой из реплик появлялось видение, иллюстрирующее слова. То я подписывала бумаги с обязательствами, то шла куда-то, зажав в зубах нож и розу, то просто стояла, смотрела на темную, мощную фигуру и дышала. Закончилось все тем, что я оттолкнула Хоука с линии атаки и… Предположить, что случилось дальше, было легко, но именно в этот момент мои глаза открылись.