Временно

Её милое лицо выглядит слишком спокойно и непринужденно в тот момент, когда Лобода достойно и четко отвечает на поставленные вопросы. Катин голос не дрожит, ни один мускул лица не дергается. Наверное, потому что она - профессионал. Или просто успокоительные таблетки действуют слишком хорошо. Новость о том, что Анатолий жив ничего кроме неприятностей не приносит. Это значит, что нужно вновь окунуться в дерьмо прошлых проблем и пережить это вновь. Для слишком стрессоустойчивой Кати это было пределом. Валера, полная её противоположность, смотрел на экран планшета и видел ситуацию с другой стороны. Для него вести диалог с предателем означало только одно: встать на его сторону. Он всегда отличался обостренным чувством справедливости, поэтому любую попытку вранья пресекал на корню. Это было его правилом, которое он считал верным, с которым ему было легче жить. Веди быть честным намного правильнее, чем быть крысой, хоть и не всегда выгодно. Но искать выгоду в той катастрофе было слишком низко, как не посмотри. Он до последнего не верил, что Катя - девушка, которую он выбрал, а значит всецело доверял, смогла так просто и мило улыбаться тому, кто убил… как её теперь называть? После убийства… любые разговоры о ней были негласно запрещены между ними. Все всё прекрасно понимали и не хотели тревожить незалеченные раны друг друга. Эта катастрофа показала, кто есть на самом деле и расставила все на свои места. Но что делать, если новое приобретенное место не устраивало человека, и как вернуть себе прежнюю жизнь? - Катя, - требовательно звучит, слишком требовательно, - ты ничего не хочешь мне сказать? - он забирается на свою крышу, где обосновал приют для беженца, куда можно было прийти, изолировав себя от общества больных на голову людей. Больными он считал именно тех, кто не бывал в зараженной Москве и не видел того ужаса, в котором они жили. Она стоит спиной к нему и он чувствует, что разговор не будет легким. Раньше он не отличался особой чувствительностью, но именно после тех трех месяцев в карантине заставили научиться видеть людей насквозь. Это хорошая привычка, когда ты не знаешь, кто есть твой друг, а кто враг. - Хочу, - девушка поворачивается к нему и он видит все тот же невозмутимый взгляд, от чего нервы накаляются до предела. Валера терпеть не может безразличных тонов, лиц, да и вообще всего, что связано с равнодушием. Для него, как красная тряпка для быка, означало, что человеку это совершенно не интересно, когда сам Валера рвал и метал по той или иной причине. - Какого черта ты там… - он начинает кричать, но Катя его перебивает. - Мне сделали проездную карту. Теперь я могу въезжать в зону карантина без проблем. Только на определенное время, - она говорит слишком спокойно, по сравнению с парнем. - Класс, я очень рад за тебя, - огоньки злости мигают в его глазах, что заставляет девушку напрячься и держать оборону. - А что мне нужно было делать? - журналистская привычка - разговаривать с оппонентом в подобном ему тоне срабатывает молниеносно, - я ехала туда, не зная, с кем буду говорить. А когда приехала и увидела его, мне нужно было бросить всё и уехать? - Да, уехать! - он начинает размахивать руками, пытаясь передать все свое раздражение ей. - Я звонила в контору, но мне дали задание и я должна была его выполнить, - её волосы развиваются от потоков ветра, солнце играет с её локонами, но на этот раз это не так завораживает парня. И ему совершенно не хочется любоваться ею. Хочется одернуть и спросить, где та Катя, которая была с ним в той Москве. - Как ты могла спокойно разговаривать с ним? - вопросов становится больше, и все, что так долго копилось в них, разом выплескивается наружу, - после того, как он держал Айжан взаперти, как он ставил над ней опыты? - это был первый раз, когда он назвал её имя вслух. И сейчас это было не так больно, как он предполагал. Её имя вырвалось совершенно случайно, и когда он услышал его, вдруг захотел повторять его вновь и вновь, будто то, что так долго делать было запрещено, вдруг стало дозволенным, - как он убил Айжан? - Да никого он не убивал!

Сердце пропускает удар. Потом еще один. И еще.

Глаза парня в миг становятся пустыми, как артезианская вода, что в них отчетливо читается немой ужас. Это, конечно, не подобающе: страх в глазах мужчины, но когда этот немой ужас не за себя, а за самую огромную ошибку в его жизни, вполне допустимо и оправдано. И ему уже совсем не важно и не интересно, как и почему Катя согласилась быть там и чем она думала, когда мило улыбалась Анатолию. Сейчас в голове пульсирует одна мысль: "Все зря". Он сразу понимает, что её можно было спасти, что если бы не та ситуация, то Айжан сейчас бы была рядом. Ему вдруг во всей красе предстает мир таким, какой он есть на самом деле, будто своими словами Катя сняла с него эти чертовы розовые очки. Валера нервно сглатывает, пытаясь проглотить новость о том, что весь этот месяц жил рядом с убийцей. Именно убийцей. И это нельзя сравнивать с тем, что он так же, как и она убивал мураний. Он делал это, чтобы спасти остальных. Она сделала это, чтобы уничтожить Валеру. Он боится озвучивать это даже в пустой комнате, но факт остается фактом: он каждый день, каждую минуту думал о ней, вспоминал. И с каждым днем на воле, которая больше походила на тюрьму, понимал, что именно с Айжан он был настоящим. - Что? - звучит так жалко и тихо, что ему приходится прокашляться, - что ты сказала? - Валер, - девушка надеется исправить положение, поэтому подходит ближе к парню. Но близость, которая ранее успокаивала его, сейчас действует с обратным эффектом. Он делает несколько резких шагов назад, не желая прикасаться к ней более, - послушай… - Ты сейчас серьёзно? - его нервный смешок выдает всю напряженность момента, - это сделала ты, да? - Серьёзно, - крик девушки не выводит Валеру из оцепенения, - и Лобода тут не при чем. Парень готов завыть от бессилия. Готов бить кулаками о землю, кричать, срывая связки. Лишь бы не признавать того, что в смерти АЙжан виноват он. Это ведь ему так хотелось уйти, это ведь он так небрежно бросался холодными фразами. И это ведь он так порывался убить её. Прикрываться фразой о том, что это была её последняя просьба, было легко. Намного легче, чем остаться с ней до конца и быть рядом ежесекундно. И это происходило не потому что Валера - слабак, а потому что здоровая и независимая ни от кого Катя выигрывала на фоне слишком зависимой от Валеры Айжан. И когда понимание всего этого, как ледяная вода из ведра обрушивается на потерянного парня, все труды Айжан, которые привели к колоссальным изменениям внутри Валеры рушатся, как карточный домик. В нем вдруг просыпается та прежняя злость, а на лице виднеется звериный оскал. - А знаешь почему? - Катя с вызовом смотрит на него, привлекая внимание парня на себя, - да потому что твоя Айжан... - девушка начинает надрывно кричать, как ее тут же перебивают. Он резко дергает её за локоть, прижимая к холодной стене, чей холод она теперь чувствует спиной. Две мускулистые руки упираются по разные стороны от ее головы в железную стену, заключая в плен. Валера смотрит тяжело, даже с некой ненавистью, которая без особого труда читается в его глазах. Он делает глубокий вдох, чтобы более менее успокоить себя. Но как это сделать, когда речь идет о самом родном человеке? Он никогда и никому не позволял поднимать тему о ней. Тогда почему Катя может делать это так легко и просто? - Моя Айжан, - он делает акцент на первом слове, как бы показывая, что это никогда и не будет обсуждаться, будто это так и есть на самом деле, - моя Айжан, - он повторяет это вновь, более спокойнее, - будь ты на ее месте, - он почти не замечает, как Катя нервно сглатывает, - она тебя никогда бы и пальцем не тронула. - Я должна была бросить тебя? - ее голос срывается. И после этой фразы он вдруг понимает, что сам, совершенно самостоятельно бросил тогда ее. И от этого становится так противно и гадко, что в глазах мутнеет. Она чувствовала, все абсолютно. Чувствовала, как ему не приятно, как не хотелось быть тогда рядом. И, кажется, сейчас он почувствовал всю ее боль на себе. Почему сейчас, когда ее уже нет? Нет на совсем. - Уйди, - презрительно бросает он ей, и резко одергивает руки. Он не сразу замечает, как тонкая струйка крови стекает с разбитой о стену костяшке, но становится странно и обидно, что боли не чувствуется. Дико хочется разорвать на кусочки все, что попадется под руку, лишь бы избавиться от этого липкого чувства зверской обиды и беспомощности. "Катя, если ты сейчас уйдешь - мне конец, понимаешь?" Он вдруг отчетливо понимает, что теперь, с сегодняшнего дня он не сможет с ней. Он также понимает, что до этого в жесткие рамки нового мира загонял себя не он, а она. Это она придумывала дурацкие правила, которых он почему-то должен был придерживаться и соглашался с этим, как с должным. Но мир другой. Каждый пишет свою жизнь для себя сам. И никто не может сделать это за тебя или заставить перестроить что-то, как хочется ему, а не тебе. - Валера, - Катя вскипает вновь, - ты ничего не понимаешь. - Не понимаю! - он резко разворачивается к ней, бросая что-то на пол. Вроде-бы гиря, с грохотом приземляется на бетонный пол, заставляя молодых людей успокоиться и сбавить тон, - я не понимаю, - почти по слогам процеживает он, делая свой голос проникновенно жестоким. - Мир не делится на черное и белое, как ты привык, - жалкая попытка объяснить ему что-либо. - А на что делится? - это был сложный вопрос, ответ на который каждый должен был придумать сам. Создать свою правду, свой мир, в котором будут действовать собственные правила. он чуть наклоняется, чтобы заглянуть в её глаза. В глаза, которым он безоговорочно верил, а они врали ему. Врали. Врали. Так бессовестно и правдиво, отчего становится еще паршивее. Быть обманутым, конечно, не самый большой страх людей, но поистине самый противный, - на мудаков и тех, кто им прислуживает? Ему становится ужасно, вернее, невыносимо жалко того, что то время, когда она была совсем рядом, так бесполезно упущены. Когда он мог беспрепятсвенно прикасаться к ней, ощущать мягкие шелковистые волосы на своих руках, бархатистую кожу под пальцами и трепетание ее тела от собственных прикосновений. Она была так беззащитна и уязвима, что заставляло сердце сжиматься до предела, отчего скулы сводило судорогой. Она была слишком дорога ему, поэтому всю её боль он чувствовал на есбе. Ее тревожный взгляд он видел отчётливо даже сквозь черные, как ночь, глаза. И было противно. Ни в коем случае не от нее. От себя. От собственного бессилия. От того, что сидит без действия рядом, вместо того, чтобы носиться по всей Москве, спасая ее. Но тогда хотелось спасти другую. Ту, которая точно не превратится в следующий миг в монстра и не будет убивать людей. Это успокаивало и внушало надежду на то, что еще жив. Но почему тогда он не понимал, что будет жить до тех пор, пока жива Айжан? - Ты лежал на земле, - Катя психует и кричит, кажется, громче, чем он, - а она сидела на тебе, - её ор выводит парня из собственных раздумий, что кружились вихрем в голове. Валера поворачивается в ее сторону в пол оборота и кидает презрительный взгляд. Он смотрит долго, пытаясь разглядеть каждую черточку ее лица. И понять, что так привлекло его в ней. Правдивость, которой в итоге в ней не оказалось? Или упрямство, которое в итоге играло против него. И ничего в ней нет, что могло так манить. Да сейчас и не привлекает, как раньше. Говорят, в далеке от идеальной жизни чувства обостренны до предела. Почему самое сильное чувство в тот момент так неожиданно потухло? Потому что его идеальная жизнь была в том карантине. - Просто уйди, хорошо? - шепот, пробирающий до костей. Тогда он искал родную душу. Того, кто бы мог поддержать его, а он мог положиться на этого человека. Как бы он не отрицал, как бы не противился, с каждым днем ада становилось яснее: один в поле не воин. Но как он смог забыть Айжан? Ту, которая сделала из него человека? Именно человека, который не размахивает кулаками, не орет на каждом шагу, а идет прямо к цели, не сбиваясь с пути. Он до сих пор не мог понять, как одна хрупкая девушка без посторонней помощи смогла переменить целого человека. Он ведь всегда был таким: вольный шалопай, которого безмерно любила мать. Именно с матерью он всегда был добр. Всегда чувствовал острую необходимость защищать её. Именно она принимала его таким, как он есть. И только тогда, он становился собой. Только когда Катя скрывается из виду он может глубоко дышать. Но с каждым вздохом, воздуха становилось меньше. И это не панические атаки или удушье, это просто организм выталкивает из себя эту новость. Жить столько времени бок о бок с предателем, думая, что этот человек именно тот, кто никогда не предаст - слишком больно и неоправданно. Мысли вновь возвращаются к Айжан. Рядом с ней он был настоящим, искренним. Не боялся показать себя с другой стороны. Не с той, которой его вме знали. Не боялся показаться слабым. Ведь как можно быть слабым, когда ты отвечаешь за жизнь другого. Она самая первая увидела его другим: таким переживающим за все и гиперответственным. Она принимала его таким, какой он есть, не пытаясь переделать под себя, сломать. И за это он был ей благодарен. Не мог сказать это вслух, поэтому менялся сам для нее. Это было его личное желание - быть другим. Он редко думал об этом, но его прежняя жизнь не была для него идеальной. Его дикое стремление в спасении населения от "грязных" исходило прежде всего от желания спасать. Это было для него важно - быть полезным. Он не нашел себя в чём-то полезном, поэтому его бездействие вылилось в красные подтяжки и ботинкы на высокой подошве. Но когда появилась возможность спасать, и не кого-то со стороны, а именно ближнего, он понял чего так не хватало раньше.Когда ее не стало, вдруг осознал, что еще не готов, что если в следующий раз не сможет кого-то спасти, то больше никогда не сможет жить нормально. Нормально в его понимании означало жить во благо чего-то.

" Не бросай меня, Валер"

Его имя из ее уст звучало так мелодично и успокаивающе, что ему казалось, что сейчас вокруг все хорошо, и нет никакой войны за жизнь. И с некой досадой Валера понимает, что больше никогда не сможет услышать этот голос и свое имя в его исполнении. Она больше никогда не будет злиться на него, и он несмотря ни на что, отдал бы жизнь, чтобы еще раз увидеть, как она осуждает его за что-то. Ведь злость это тоже чувство. Но думать об этом сейчас нет никакого смысла. Сила мысли еще с того света на этот не вернула. Но ведь у него был шанс…. Он уверен, что никогда не забудет, как она будучи человеком, просила о помощи. Но он не помог. И это бремя он будет нести в себе всю жизнь. И никогда не забудет, как низко поступил. Любит ли он ее? Конечно, любит. Иначе как объяснить ту боль, что с каждым днем нарастает в груди от одной мысли, что среди выживших никогда не увидит её. Одно он знает точно: не забудет никогда. Потому что невозможно забыть человека, который есть твоя жизнь. Для кого сейчас жить теперь? Кому верить? Они так спешили на волю, а когда она рядом, руку протяни, хочется обратно, в ту Москву. Страшное желание, но оправданное. Там нет лживых людей, которые будут улыбаться тебе в глаза, а когда ты отвернешься, убьют тебя со спины. Там все проще: есть свой, а есть чужой. Решение вернуться в карантин и мстить тем, кто заставил страдать тысячи судеб, в том числе и Айжан, и Валеру, приходит само собой и кажется наиболее верным. Желание мстить долго, безжалостно перекрывает все жизненнонеобходимые потребности. Она бы не одобрила и, вероятно, просила бы остаться. А когда он слушал её? Всегда. И так же всегда знал, что убьет любого за нее. Мысль об этом не угасала ни на минуту. И с этим было как-то легче жить. Вернее, пытаться жить. В последнее время, это напоминало пародию, от которой лихорадочно хотелось смеяться, чем проживать и чувствовать. Катастрофа никак не сломала его. Она просто сделала его другим человеком, который поменял взгляды на жизнь полностью. И эта даже заслуга не катастрофы, а Айжан. На следующий день он набравшись смелости, открывает её альбом, который лежал в рюкзаке самых необходимых вещей. Это была поистине вещь первой необходимости в критических ситуациях, когда вытаскивал его на поверхность воды, когда он безрассудно тонул в гуще мыслей и тревог. Когда тоска накатывала и затягивала в свою воронку молниеносно. Это было его жаропонижающим, когда чувства вскипали до предела. Порой было успокоительным, когда злость достигала пика. Переместив все самые нужные вещи, в числе которых объяснимо был потрепанный альбом, на эту крышу, которая на время стала для него приютом, он долго рассматривает бурлящую жизнь города, которая была ему чужда. Медленно листая страницы, тщательно рассматривая каждую, он возвращается на три месяца назад, когда Айжан была живой, а он выживающим. Именно так все и было, так и осталось. С небольшими лишь изменениями. Айжан больше нет. А он продолжает жить, вернее выживать. Он легко проводит двумя пальцами по рисунку старого себя и слегка улыбается, невесело шмыгнув носом. Старая привычка с того рисунка. Из той жизни. Валера не сразу замечает, но что-то явно изменилось в альбоме с того момента, как он последний раз просматривал его. Лишь после того, как заключительная — как конец истории — десятая страница становится не последней. Ему вдруг кажется, что это всего лишь его собственный бред. Бред сумасшедшего, неуравновешенного психически человека. Такое бывает. Но это не бред, не чья-то злая шутка. Новая страница есть и он её видит. Видит, как с чуть пожелтевшего листа на него смотрит парень. С темными волосами, по-своему мудрыми глазами и пистолетом в руках. Ему потребуется минута, а может и больше, чтобы понять, что молодой человек, изображенный на бумаге - это он. Валера вертит, с осторожностью, в руках альбом, переворачивая с ног на голову, пытаясь понять, как новый рисунок оказался в альбоме. Она ведь не могла найти его, так не прикрыто лежащего в рюкзаке. Дрожащая ладонь ложится на лист бумаги в нажде уловить чужое тепло. Он закрывает глаза, облегченно вздыхая, будто прикасается к ней. Внутри него всё обрывается, когда он понимает, что в последние часы жизни она была с ним. Точнее, до последнего часа. А теперь она всегда будет с ним. На этом листе бумаги, где изображен он. Глаза парня чуть щурятся, пытаясь рассмотреть запись в нижнем углу, едва заметную и такую аккуратно выведенную карандашом.

"Вспоминай меня иногда. А… "

Он резко роняет голову на руки, прислоняясь лбом к бумаге. И она пахнет нежно и еле уловимо. Она еще пахнет ей. Парень срывается с места, прихватывая с собой альбом и спешит вниз, на землю, где все не так как надо, где все чужое. Но он куда-то бежит, теряя бдительность, не замечая прохожих, забывая о страхе, что кто нибудь вот-вот нападет. Ведь это сейчас не самое важное. Тату салон, где была сделана именитая татуировка на шее, был на удивление пуст. Валера чуть улыбается воспоминаниям, но вновь шмыгнув носом, скоро распахивает дверь и залетает в помещение, отогнав от себя все прочие мысли. Здесь уже работают другие люди, мебель стоит как-то не так, непривычно. Но сейчас это не играет особой роли. Он глубоко вдыхает, прежде чем рассказать зачем пришел. Запястье неприятно саднит, но Валера почти не чувствует дискомфорта. Сидя на своей крыше, на самом краю, наблюдая за закатом жгучего солнца, он держит в руках альбом. Переводит взгляд на запястье, где на сплетении вен виднеется синяя буква. Буква "А". Он проводит большим пальцем правой руки по свежей татуировке и улыбается. Прохладный вечерний ветер приятно охлаждает, солнечный шар приобретает глубокий желтый окрас. А он все продолжает водить пальцем по запястью, не от боли вовсе, а от приятно разливающегося чувства в груди. Теперь не забудет. И теперь не страшно. Теперь она с ним.