Мы нашли любовь в безнадёжном месте

На рекламном щите было написано, что продаваемые в том киоске хот-доги можно есть без опасения испачкаться. Глядя на свои заляпанные кетчупом джинсы, Нико мрачно подумал, что ему давно пора бы перестать верить рекламе. Торопливо запихав в рот остатки хот-дога, он принялся оттирать пятно. Нельзя, чтобы Бьянка его увидела; сразу же скажет, что эти джинсы давно просятся в утиль и что в любом магазине он найдёт себе десять пар получше. Бьянка, конечно, была совершенно права. Порошки, умеющие отстирывать любые пятна, давно канули в Лету. Теперь, запачкавшись, люди просто выбрасывали одежду и шли в магазин за новой. Одно из преимуществ всеобщего благоденствия. Вот только Нико любил свои потёртые рваные джинсы и поношенную футболку с черепом. Бьянка как-то нашла для него точно такую же, только новую — Нико тогда так обиделся на старшую сестру, что не разговаривал с ней минут десять. Разве он виноват, что привязывается к вещам? Да, это глупо и старомодно. Ну и что с того? К ненужной вещи не привяжешься. В этих джинсах ему удобно. А уж о старом мобильнике он до сих пор вспоминает с тоской. Тут, впрочем, Бьянка ни при чём: это всё правительство. Решение перевести всю страну на сенсорные телефоны было принято на официальном уровне, и вот нежно любимый Нико кнопочный «Самсунг» издаёт последний писк и угасает навсегда, а улыбчивая девушка в строгой униформе протягивает Нико плоскую бездушную штуковину. Которой, между прочим, очень сложно воспользоваться, если у тебя все руки в кетчупе. Из телефона раздалась бодрая установленная младшей сестрой Нико, Хейзел, мелодия, а ему только и оставалось, что ворчать ругательства себе под нос. Тяжело вздохнув, он поднялся на ноги. Он знал, зачем звонит Хейзел. Он опаздывал к началу передачи; об этом легко было догадаться по тому, что прохожих на улице стало заметно меньше, а те, что остались, расселись по скамейкам, уткнувшись в планшеты. Даже на киоске, где продавались якобы неспособные испачкать вас хот-доги, появилась табличка «Перерыв до 18.00». Нико ускорил шаг. Получать нагоняй от сестёр ему не хотелось. Долго дожидаться лифта ему не пришлось — вернее, не пришлось совсем. В их недавно построенном двадцатиэтажном доме, где они получили квартиру полтора года назад после обретения статуса сирот и покровительства Геры, было восемь лифтов. Если честно, Нико вообще не помнил, приходилось ли ему дожидаться лифта хоть раз. Дверь была не заперта — не потому, что его ждали, а потому, что воровать сейчас никому не было нужды, — и Нико вошёл, торопливо разуваясь в коридоре и проходя в гостиную. Хейзел удостоила его кратким свирепым взглядом и снова уткнулась в плазменный экран. Бьянка кивнула на тарелку с пиццей на столике перед диваном. Он, впрочем, вполне наелся хот-догом, так что просто забрался на диван с ногами и спросил: — Что я пропустил? — Да ничего, — ответила Бьянка. — Всего минут пять как началось. Рассказывают, как ужасно жилось Америке до вмешательства богов. — Шш! — замахала рукой Хейзел. — Интересно же. Нико спорить не стал. Хейзел было всего пятнадцать, а значит, предыдущие Церемонии проходили, когда ей было пять и десять. Вряд ли ей многое запомнилось. А вот Нико был уже по горло сыт современной пропагандой, как наверняка и Бьянка. Та, впрочем, не выказывала никакого неудовольствия, сосредоточенно выковыривая оливки с куска Хейзел и перекладывая их поровну себе и Нико. — …но проблемы Америки тех лет не ограничивались экономическими, — продолжил голос в телевизоре. На экране спящие на улице бездомные сменились фермерами, в поисках спасения от наводнения забравшимися на крыши своих домов. — Природа часто была немилосердна к нашей стране. Каждый год по ней прокатывались ураганы, пожары, наводнения, землетрясения, засухи, уносившие тысячи, а в иные годы — и десятки тысяч жизней… Нико сделал глоток лимонада и поморщился: тот был тёплым. — А мороженое есть? — шёпотом спросил он Бьянку. — В морозилке. Хейзел снова зашикала, и Нико поднялся и направился на кухню. — Вам принести? — обернулся он в дверях. — Неси, конечно, — ответила Бьянка, а Хейзел проворчала: — Я давно говорила, что нужно завести робота. А ну цыц! Когда Нико вернулся с мороженым, грустный голос из телевизора рассказывал уже о болезнях. Эта часть больше всего запомнилась Нико из передач пятилетней и десятилетней давности; от вида больных раком детей у него тогда ещё навернулись на глаза слёзы. Он отвернулся, пытаясь скрыть их, но мама всё равно заметила и погладила его по волосам… мама. А спустя месяц она помирилась с папой, который развёлся со второй женой, и улетела с ним в Париж… Самолёты теперь почти не разбивались. Каждая страна была сферой влияния каких-нибудь богов, и они тщательно следили за порядком в небе и на земле. Но, как оказалось, посреди океана богов нет. Нико почувствовал, что снова готов расплакаться, и часто заморгал, вновь обращаясь к телевизору. — Бедность, стихии и болезни, — сказал голос. На экране теперь крупным планом отражалось лицо плачущей и определённо очень несчастной женщины. — Наряду с войной — три главных врага рода человеческого. И в борьбе с ними нам протянули руку помощи сами боги. На помощь Америке пришли боги Олимпа. Подарив нам своё покровительство, они искоренили бедность и неизлечимые болезни и укротили стихию. Когда весь мир оказался под покровительством тех или иных богов, воцарилось всеобщее благоденствие и необходимость в войнах отпала, а преступность снизилась до ничтожно малого уровня. О чём же попросили нас боги в благодарность за их неоценимую помощь? — Отказаться от нормальных телефонов, видимо, — буркнул Нико. Бьянка и Хейзел синхронно пнули его пятками с обеих сторон. — Теперь, когда боги сражаются с нашими врагами, у них не осталось времени на борьбу со своими. Между тем, мир полон чудовищ — гидр, химер, василисков… И они бессмертны. Будучи убитыми, они попадают в Тартар, где и остаются на какое-то время, но после вновь выбираются на землю. Боги тысячелетия положили на войну с ними. Они не могли прийти человечеству на помощь, потому что ежедневно и еженощно сражались с чудовищами. Но сто лет назад богам удалось запечатать Тартар так, что монстры могут прорваться оттуда лишь несколько дней в году и лишь в одном месте. Тогда они и обратились к людям, вновь открыв им своё существование и предложив помощь. Боги уничтожают врагов человеческих; люди убивают чудовищ. — Как же их много, — прошептала Хейзел: пока голос произносил эти слова, на экране промелькнуло множество древнегреческих чудовищ. — Чтобы не разрушить сковывающее Тартар волшебство, в месте явления чудовищ может находиться лишь определённое количество людей, причём отвечающих определённым требованиям. Каждый год на борьбу с монстрами отправляется двадцать четыре человека возрастом от четырнадцати до двадцати четырёх лет. В Америке проход открывается раз в пять лет. И год, когда мы отправим новых героев на древнюю войну, вновь настал. Через несколько минут в двенадцати храмах Штатов жрецы вопросят своих богов о том, какие двенадцать городов удостоятся этой чести. А завтра в каждом из этих городов пройдут церемонии Выбора, и мы узнаем имена двенадцати юношей и двенадцати девушек, что возьмут на себя тяжкую ношу спасителей всего человечества. Итак… до начала обращения к оракулам осталось всего несколько минут. Нико потратил эти несколько минут на мытьё посуды, а потом долго стоял и вытирал руки полотенцем, пока Хейзел не окликнула его: — Нико! Уже храм Аполлона! К Аполлону всегда обращались первым. Не потому, конечно, что он был главнее прочих богов; общение с богами происходило через оракулов, а оракул Аполлона в Нью-Дельфах был первым среди них. Рассказывая, кто такой Аполлон («Серьёзно? Кто-то ещё не в курсе?» — «Нико. Умолкни»), на экране показали Нью-Дельфийский храм — со всех сторон, снаружи и изнутри; он мало чем отличался от остальных храмов Аполлона. Множество колонн, барельефов, статуй — и много проникающего внутрь солнечного света. В телевизоре это смотрелось красиво, а на деле Нико чуть не сварился, когда полтора года назад они втроём молились богу врачевания о выздоровлении матери Хейзел, взявшей их под опеку после смерти родителей. Впрочем, с молитвами они тогда запоздали, потому что мадам Левеск (по мнению Нико) сошла с ума уже давно. Может, даже до того, как муж от неё ушёл. И то, что она выбросилась из окна, не стало для него такой уж неожиданностью. Так что Нико молился не очень искренне, а вот слёзы на глазах Бьянки его тогда удивили. Он и не знал, что она питала к опекунше тёплые чувства. К счастью, Бьянке вскоре исполнилось восемнадцать, и она взяла Нико и Хейзел уже под свою опеку. А статус сирот в благоденствующей Америке давал множество привилегий. Это был последний раз, когда Нико был в храме… если, конечно, не считать похоронной церемонии в храме Аида, о которой он предпочитал не вспоминать. Кто вообще посвящает храмы богу смерти и подземного мира? Брр. Камера показала белый мраморный алтарь, золотую статую Аполлона и священный лавр и наконец обратилась к Оракулу — пожилой женщине в роскошных одеждах, кажется, уже впавшей в транс. Сегодня от неё не ждали пространно-двусмысленных ответов на вопросы государственной важности; всё, что от неё требовалось — одно слово. И она произнесла его, невидящим взглядом смотря в камеру. — Литл-Рок. — Литл-Рок,— удивлённо повторил ведущий. — Штат Арканзас. — Что? — изумилась Хейзел. — Но… Аполлон всегда выбирал города Калифорнии или Флориды! — Или Гавайев,— напомнила Бьянка. — Ну… да. Он бог солнца и выбирал солнечные штаты. А Арканзас… — Арканзас не Аляска, — пожал плечами Нико. — Там тепло. Теплее, чем у нас. — Везде теплее, чем у нас, — проворчала Хейзел. — Шш! Зевса уже показывают. — Будто это мы болтаем, — буркнул Нико себе под нос. Вообще-то он и сам был слегка удивлён выбором Аполлона… может, богу просто надоело подходить к этому серьёзно, и он решил ткнуть в карту Штатов пальцем? Если так, мелким штатам повезло. Да и как там называют Арканзас — Земля Возможностей? Штат-Чудо? Вот и пожалуйста. — Как думаете, — прошептала Хейзел, — кого он сегодня выберет? — Нью-Йорк, — сказал Нико. — Вашингтон, — не согласилась Бьянка. Зевс всегда выбирал один из этих двух городов. Считалось, что он выбирает наиболее успешный, и соперничество всякий раз разгоралось нешуточное. Хотя гордиться тем, что именно из твоего города изберут двух почти смертников, конечно, странновато. — А что, если он тоже решит соригинальничать? — Я бы на это не поставил. — Хмм… если он выберет что-то другое, ты выбросишь эту футболку, — предложила Бьянка. — А если нет, ты побреешься налысо, — сердито проворчал Нико. Бьянка, кажется, серьёзно задумалась. Далась ей эта футболка! Принять решение она, впрочем, не успела. — Нью-Йорк, — произнёс жрец. Хейзел вздохнула. — Я думала, вдруг выпадет год скандалов, — сказала она. — Главное, пусть держатся подальше от Монтаны, — хмыкнул Нико. Хейзел ударила его по руке: — Ты что! Плохая примета говорить так! Теперь нас наверняка кто-то выберет! — Брось, — отмахнулся он. — Нашего города наверняка даже в божественном справочнике нет. Бьянка легонько пихнула его локтем и с укором покачала головой. Конечно, Хейзел волнуется. Она только что вошла в возраст, допустимый для жертв… то есть избранных богами героев. Это её первая церемония. Ей страшно. Не придумав ничего лучше, Нико похлопал её по плечу. На экране тем временем появился жрец Посейдона. — Провиденс, — произнёс он. Вот тебе и везение мелких штатов. Посейдон, видимо, пальцем в карту не тыкал, а выбрал «океанский штат». Интересно, боги и правда сами этим занимаются или поручают каким-нибудь секретарям? — Мне надоело, — сказал Нико. — Почему я вообще согласился смотреть с вами церемонию? — Тихо! — шикнула Хейзел. — И так про Зевса и Посейдона не дал послушать! — Кто в здравом уме станет слушать про Аида? — проворчал Нико. На экране появился мрачно-торжественный элидский храм. — Тот, у кого на футболке череп, — проворчала Бьянка. — Помолчи. Лучше бы, подумал Нико, они выбрались на пикник. Сейчас все таращились в экраны различных устройств, и везде было почти безлюдно. Он понял, как сильно был прав, когда жрица Аида произнесла: — Грейт-Фолс. — Грейт-Фолс, штат Монтана! — воскликнул ведущий, принимаясь молоть языком, но Бьянка, Нико и Хейзел его уже не слышали. В комнате повисло ледяное молчание. Такое же молчание повисло во всём Грейт-Фолсе.