Нелюди

      — Ханна, хватит. Каждая новая попытка приносит тебе только больше страданий, не мучай себя.       Закат залил яркими красками небольшую уютную квартиру. В ней проживала молодая пара, настолько любящая друг друга, что им хотелось поскорее подарить часть этой тёплой любви ребёнку. Вот только даже медицина Готтлосграда не могла им помочь.       — Давай усыновим или удочерим кого-нибудь, — сидя на диване, продолжал уговаривать парень. Он крепко обнимал жену, прижав к себе, и ласково перебирал тёмно-каштановые слегка вьющиеся волосы.       — Ты знаешь, что это ничего не решит. Я хочу своего ребёнка, — тихим мелодичным голосом заговорила Ханна, не поднимая головы с плеча мужа. — Чтобы в нём текла наша кровь, чтобы до малейших деталей в нём угадывались наши черты. Я бы смотрела в его глаза и видела тебя, а ты — меня, но он был бы в сто крат лучше, чем мы вместе взятые. Мы бы растили его с самых первых дней, нет, минут и секунд жизни.       — Но ведь столько операций!..       Ханна отстранилась, но лишь затем, чтобы ласково коснуться ладонями лица мужа.       — Дима, не отчаивайся раньше времени. — Ханна ободряюще посмотрела на него тёплым карим взглядом, и Дима замер. Он не знал почему, но жена всегда могла вселить надежду лишь одним словом, взглядом, жестом. — Мне рассказали о кое-каком способе. Он довольно необычный, но сможет нам помочь.       Дима понятия не имел, что задумала Ханна. Ровно как подбирать для него нужные слова, она умела молчать и легко переводить разговор на другую тему. Всё, что смог вытянуть из неё Дима — это обещание, что она будет действовать осторожно и не вгонит себя в страшные долги перед какой-то группировкой. Ханна тогда лишь усмехнулась и сказала, что если лучшие врачи больницы, в которой Дима проходил практику, не смогли помочь, куда уж группировкам.       И через несколько месяцев Ханна сообщила, что беременна. У них должен был родиться сын. Они были счастливы.       Пока Ханна не скончалась при родах.       

***

      Саша сидел в цветущем саду и играл с котом. Иногда он косился на одноэтажный вытянутый дом, считал окна и думал, зачем жить такой толпой? Почему-то родственники матери держались вместе, и если места вдруг не хватало, они расширяли жилую площадь, достраивали новые комнаты. У них это так хорошо получалось, что ни снаружи, ни внутри дома не удавалось понять, с чего когда-то начиналась планировка.       Саша почувствовал мягкую лапу и отвлёкся от дома: кот настойчиво просил продолжить ласку, и мальчик предпочёл сосредоточиться на рыжей шерсти, а не на мыслях о доме. Отец разрешил ему поиграть в саду, а сам сразу направился к родственникам. Они приходили сюда примерно раз в полгода, обычно на какой-нибудь праздник, Саше это казалось глупым, а родственники причитали, что рады видеть Дмитрия почаще. Он не был им роднёй по крови, но являлся мужем покойной Ханны, а, значит, стал их семьёй навсегда. Саша понимал, что в какой-то мере это достойно восхищения, если бы не один весомый нюанс.       — А тебе, как всегда, интересней играть с волосатым животным, чем сидеть с родственниками, малыш Саша.       Мальчик обернулся, увидел троюродного брата и слегка улыбнулся. Лёша ходил уже в шестой класс, знал много того, чего не знал четырёхлетний Саша, и мальчику было интересно с ним общаться. А ещё брат был одним из немногих, кто относился к нему непредвзято.       — Тебе тоже, — ответил Саша, не отрывая рук от кота.       — Точно. Кто-то заговорил о работе и всё, пошла-поехала нудятина. Когда они перешли на налоги, я предпочёл убежать из-за стола. Знаешь, будь там маленький ребёнок, — намекнул Лёша, — они бы принялись играть с тобой, и стало бы не так нудно.       — Не нужны мне их игры.       — Ну да, с Бонифацием куда веселее.       Подросток присел на корточки рядом с Сашей, и кот стал получать двойную порцию ласки.       — Я тоже хочу жить с семьей отдельно, как ты, — признался Лёша.       — Так живите. — Саше это не казалось проблемой.       — Шутишь? Предки слишком боятся расстроить бабушку.       Ещё немного погладив кота, Лёша поднялся и ушёл в дом, помахав Саше рукой.       «Все боятся разозлить старую каргу. Их трясёт от одного вида этой пепельницы. Они улыбаются мне, играют, но стоит ей только появиться, как никто даже не решится посмотреть в мою сторону», — подумал Саша.       Он любил котов до щемящего в груди чувства, но даже времяпровождение с обаятельным Бонифацием вскоре надоело ему. Идти к застолью не хотелось, поэтому Саша не спеша шагал по деревянным половицам террасы, направляясь к внутреннему двору. Он надеялся найти тихое местечко, где можно интересно провести время. От поисков его отвлекла слегка приоткрытая раздвижная дверь, из которой периодически доносился тихий голос Дмитрия. Обрадовавшись, что его отец не составил компанию многочисленным родственникам, Саша воодушевлённо направился к двери, в скором времени перейдя на бег. Но услышав из комнаты ещё один голос, он резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Все надежды провести время с отцом пали прахом. Дмитрий был вместе с бабушкой.       — Этот ребёнок не принесёт ничего хорошего нашей семье, — тихо, но чётко сказала пожилая женщина. Голос её был скрипуч и непоколебим. Она привыкла к тому, что все внимательно слушают её. Бабушка была хозяйкой этого дома. Этой семьи.       Смекнув, что разговор пойдет о нём, Саша подошел поближе к приоткрытой двери, стараясь дышать как можно тише.       — Ханна была первым тому доказательством, — продолжила женщина, смотря будто сквозь Дмитрия. — Ты же сам видел, какая бледная и уставшая она была во время беременности. Словно все её силы высасывали изнутри. — Она закрыла глаза и сжала зубы. Лицо её исказилось от злобы. Так было всегда, когда она говорила или даже просто думала о внуке. — Этот ребёнок словно ел мою дочь изнутри!       Дмитрий знал дальнейшее развитие разговора, как и то, что он ему не нравится уже сейчас. Мог ли он высказать тёще свою точку зрения, попытаться переубедить? Мог. Он уже это делал. И ничего не добился.       — А когда он родился, она умерла. Тут же. Словно променяла свою жизнь на его. Никто до сих пор не знает причины. Даже ты, — хозяйка дома, наконец, взглянула прямо на зятя.       От слов бабушки Саше стало жутко. Она никогда не питала к нему любви, мальчик и не требовал этого, но фраза «Ребёнок словно ел мою дочь изнутри», будто заевшая пластинка, всё повторялась и повторялась в его голове. Обвинения больно резали душу Саши, заставляя задуматься: а вдруг он действительно принёс матери лишь страдания и, сам того не подозревая, убил её?       — Нам надо прийти к какому-то соглашению, иначе я больше не смогу тут появляться, — вот и всё, что ответил Дмитрий. Ультиматум.       Нравились ли ему родственники жены? Да. Любил ли он тёщу? Да. Но сына он любил и ценил больше. Хозяйка дома не имела над ним власти. Ей это одновременно нравилось и пугало.       — Я ничего не имею против тебя. Ханна была счастлива с тобой, ты являлся для неё достойным мужем… — Дмитрий был последним, что осталось у неё от дочери, она не могла потерять и его, поэтому женщина пообещала, заранее зная, что не сможет сдержать слово: — Я постараюсь что-то сделать со своими чувствами к нему.       Саша услышал, как отец и бабушка поднимаются с чего-то мягкого, дивана или кресел, чтобы вернуться к столу, и тихонько попятился прочь. Через пару секунд он уже юркнул за угол дома, и теперь никто даже предположить не мог, что ребёнок подслушал разговор.       

***

      Поздним вечером хозяйка дома стояла на крыльце и провожала тех, кто жил отдельно. Она переместила трость в другую руку и заметила на скамейке среди молодых низеньких яблонь мальчика. Словно почувствовав её взгляд, он повернулся, и они долго безмолвно смотрели друг на друга, пока Саша не спросил прямо:       — Бабушка, ты ненавидишь меня?       Дмитрий ещё был в доме, другие родственники или уже разъехались, или были внутри. Никто не мог помешать их разговору, Саша знал это.       Пожилая женщина не знала, что ответить внуку. Слишком поразил её взгляд медовых глаз. Словно заколдованная, она глядела в детское личико, отмечая, сколько всего оно позаимствовало у её дочери. Неожиданно на лице ребёнка отразилось высокомерие, а губы мальчика растянулись в гнусной улыбке.       — Знаешь, а мне плевать, — не дожидаясь ответа, промолвил Саша. — Ты всё равно старая карга и скоро умрёшь, так что и ненавидеть меня после твоей кончины будет некому.       Саша побежал к подъехавшему такси, зовя за собой только что вышедшего наружу отца, который непонимающе переводил взгляд то на кричащую тещу, то на сына. Мальчик выглядел счастливо и беззаботно, а его бабушка, не уставая, повторяла:       — Что за мерзкое дитя!              Странное и непонятное ощущение заставило проснуться посреди ночи. Интуитивно я почувствовал, что находился в комнате не один, и дело было вовсе не в лежащем рядом имбециле. Мои догадки подтвердились, когда я открыл глаза, однако уже потом стало ясно: не стоило этого делать.       Феликс не врал, когда говорил, что нет ничего невозможного для механика. Особенно если этот механик постоянно озабочен маниакальными идеями. Особенно если механик блондинка. С жёлтыми глазами. И зовут её Алиса.       Восседая на спящем и ничего не подозревающем Феликсе, она распаковывала краску для волос, лёгкий запах которой тут же разнёсся по комнате, но даже это не заставило напарника проснуться. Заметив, что я недоумевающе смотрю на неё, блондинистое чудовище приложила указательный палец к губам, исказившимся в нечеловеческой улыбке. Далее последовала покраска волос Феликса.       Это зрелище шокировало меня. Я плохо помнил, как именно разворачивались события той ночи. Ясно было лишь одно: мой мир уже никогда не будет прежним.       Утро тоже нельзя было назвать добрым, как и любое начало дня в доме Феликса. Я бы многое отдал, чтобы просыпаться в своей квартире, но вопреки желанию день за днём посещали лишь грустные мысли на её счёт. Соседи не оплатили компенсацию даже на треть, поэтому начинать ремонт было бесполезно.       Мне оставалось лишь, как заключённому на каторге, отсчитывать дни этого медленно тянущегося ада. Сегодня я насчитал четырнадцатый, ужаснувшись столь большой цифре. Но ещё больше пугало осознание того, что я начинал привыкать к жизни с тупым напарником.       Конечно, всё было не так плохо, как мне представлялось в самом начале. Феликс жил в старом доме, но в квартире сделал ремонт года через полтора, как заехал. Он откладывал на него каждую копейку и не скупился на материалы, кроме того для однушки площадь квартиры была выше среднего: просторная кухня, большая часть вещей хранилась в гардеробной, а в комнату получилось поставить двуспальную кровать, пусть и не очень широкую. После уборки тут можно было жить и даже с комфортом.       Но к чему я всё никак не мог привыкнуть, так это к груде металла. Он был не более чем роботом, как бы убедительно не подражал людям, но даже несмотря на это взгляд голубых глаз порой казался чересчур пристальным. Вот и сейчас андроид, которого все уже привыкли звать Лаки, смерил меня взглядом.       — Чего? — не выдержал я, отпивая кофе.       — Ничего, — ответил андроид, отводя глаза.       Поведение металлолома было странным, но я сослался на мысль, что кусок железа всё ещё глючит после случая в квартире Вероники.       — Перевяжешь меня после завтрака? — поинтересовался Феликс, поглощая содержимое тарелки.       — Тогда давай в темпе, мне тоже нужно в универ.       Феликс лихо смёл остатки завтрака и отправился за бинтами.       Мне всегда казалось, что нет ничего, способного оставить на Феликсе повреждения. Я уверился в этом, как только увидел действие силы контрактора. На моих глазах ему перерезали горло, стреляли в голову, вонзали нож в сердце, но всё было бесполезно. Феликс просто придерживал голову и сращивал шею, после пули он на несколько секунд терял сознание, но затем поднимался на ноги и сокрушал противника, а от ножа рана затягивалась в мгновения ока и, я уверен, сердце исцелялось также быстро.       Но серебро… Перевязывая Феликса и видя раны, оставленные столовыми приборами, я в очередной раз убедился в том, что оно действительно причиняет контрактору такую же боль, какую чувствовал бы человек. При этом Феликс также как и обычный смертный не способен избавиться от неё и мгновенно заживить раны. Ох, какая ирония! Горячо любимый металл приносит страдания ненавистному существу!       Свойства серебра я принял к сведению не для победы над демоном-насекомым. Я хотел с его помощью как-то отомстить Феликсу.       Его выходка с татуировкой… Каждый раз, когда я смотрел в зеркало и видел карабкающегося по спине волка, в душе мигом зарождалась всепоглощающая ненависть к имбецилу. Он воспользовался мной как холстом! Посчитал меня вещью! Ему просто взбрело в голову порисовать. Напало вдохновение. Уверен, он даже не задумывался над тем нормально ли это. Непростительная наглость! Как только я увидел творение его рук, сразу же поклялся придумать для Феликса изощренную месть. Заставить его не только страдать, но и сделать так, чтобы он вовек не забыл её. Чтобы плоды мщения были видны так же хорошо и чётко, как татуировка. И я не знал как, но был уверен: серебро поможет в этом.       — Готово.       — Спасибо, — поблагодарил Феликс.       Собрав папку и проверив карманы, он надел кожаную куртку, ещё раз оглядел комнату быстрым взглядом и потопал к двери.       Спустя некоторое время после его ухода в дверь постучали. Звонок сломался примерно неделю назад, поэтому теперь гостям приходилось взывать к хозяину квартиры таким способом. Благо, гостей у Феликса было мало, поэтому поломка не вызвала проблем, более того, напарник и вовсе махнул рукой на вышедшую из строя вещь.       Оторвавшись от сборов, я направился к двери.       — Александр Дэрикот? — спросил почтальон, стоило мне распахнуть дверь.       — Да.       — Вам посылка, — сообщил он, указывая взглядом на небольшую коробку в руках. — Вот здесь подпишите.       Поставив подпись, я взял посылку и закрыл дверь. Что же это? Не похоже на письмо от Вероники.       Повертев посылку в руках, я отправился на кухню за ножом, дабы распаковать её. Внутри лежала синяя подарочная коробочка. Только увидев её, я, наконец, понял что к чему. Наверняка это первый подарок отца. Он всегда был слишком занят на работе и не мог проводить со мной много времени. Я особенно тосковал по нему перед днём рождения, и, зная это, папа дарил подарок за неделю до праздника, чтобы хоть немного поднять мне настроение. А двадцать первого ноября он брал выходной и зачастую дарил ещё один подарок. Со времён раннего детства подобное стало традицией.       И что же папа придумал на этот раз? Решив не мучить себя догадками, я открыл синюю коробочку. Два жетона на средней толщины цепочке аккуратно лежали внутри. Украшение было отлито из серебра. Я долго смотрел на столь чудный подарок, затаив дыхание, а когда торжественное оцепенение пропало, потянулся к украшению. При более близком рассмотрении я смог заметить надпись на жетонах. На первом читалось «Noli timere odio», а на втором: «Bene vobis dabit amor». Что это? Своеобразное нравоучение родителя? Что ж, пусть так, я всё равно очень доволен и счастлив.       — Цвет напоминает глаза Феликса.       Голос андроида, раздавшийся за плечом, заставил вздрогнуть. Как давно он тут стоял?       — Не сравнивай такие прекрасные и важные для меня вещи с зеньками имбецила, — прошипел я, сжимая подарок в кулаке.       — Твоя ненависть к Феликсу не поддаётся моему анализу, — андроид перевёл взгляд с кулака на меня. Вид его был немного задумчивым. — Разве он не твой напарник? Какие у вас с ним отношения?       — Отношения? — переспросил я, не понимая, к чему весь этот разговор. Что же вдруг взбрело в голову этому металлолому? — Их нет. Ты был прав, когда сказал, что Громов — мой напарник. Всё, что связывает меня с Феликсом — работа. Он мне никто, — твёрдо произнёс я.       — Неужели совсем никто?       — Если тебе так нужна конкретика, то, пожалуй, он — моя игрушка, — ухмыльнувшись, сказал я.       — Даже если ты считаешь Феликса игрушкой, он единственный, кто проводит с тобой большую часть времени и от кого тебе не нужно скрывать почти всю свою жизнь. Хочешь ты того или нет, но вы близки.       — Вот только мне, в отличие от Феликса, не нужна эта близость.       Мне нужен только папа.       Но он затеял ремонт в доме и временно жил у старой карги. Бабка терпеть меня не могла, но они смогли прийти к соглашению: папа остаётся частью семьи, старая карга не осыпает меня проклятиями. Она держала слово. При папе. Наедине же нам было лучше не оставаться, хотя и при отце между нами стояла напряжённая атмосфера, из-за которой всем вокруг вешаться хотелось. А так как бабка была стара и немощна, она редко покидала дом, так что наведаться к отцу я не мог.       — Ты не боишься, что такая философия жизни повлечёт за собой то, что вы — люди называете одиночеством?       — Не слишком ли много ты думаешь? — мне уже порядком надоели рассуждения куска железа. Сведя брови на переносице, я сурово посмотрел на андроида, продолжая: — Да и не слишком ли странно ведёшь себя в последнее время?       — Ты прав, — согласился андроид. — Случай, когда я помог Феликсу пробраться в здание суда, моё отношение к нему, мысли и рассуждения — это всё странно, и я до сих пор не могу найти ответ на иррациональные действия.       Андроид ненадолго опустил веки, затем вновь поднял их и уставился в пол, вероятно, в очередной раз анализируя своё, как он говорил «иррациональное поведение».       — Не знаешь причину? Я тебе её скажу, — мне еле удалось сдержать предвкушение. Я сделал шаг и оказался возле андроида, совсем близко. — Всё, что ты делаешь, — я наклонился к плечу Лаки, — о чём думаешь, — повернул голову к его уху, — что «чувствуешь», — и тихо прошептал, довольно улыбаясь: — программа.       Я буквально почувствовал, как андроид впал в ступор, будучи шокированным насколько, насколько мог быть шокирован робот.       — Превосходно сделанная, новейшая программа, — уточнил я, встав на прежнее место и смотря в голубые глаза, напоминавшие цвет воды в бассейне. Эти глаза, не веря, глядели на меня. — Что такое? Ты выглядишь так, будто даже не допускал такой вариант ответа.       — Просто… я…       — Ты надеялся? Но на что? На то, что в тебе есть некое подобие чувств, проявление которых никак не связано с материнской платой, процессором и остальной твоей начинкой?       — Даже если так, что с того?! — голос Лаки был ломаным, словно он действительно испытывал эмоции. Какая превосходная, созданная программой иллюзия, затуманившая даже самого андроида!       — Пересмотрел «Буратино»? Хотя нет, это Пиноккио хотел быть настоящим мальчиком. Забудь, андроид. Тебе не повстречать добрую фею, которая сделает тебя человеком. Ты навсегда останешься роботом. Смирись.       — Нет! — резко крикнул андроид, сжав кулаки. — Пусть это всё и программа, пусть чувства являются её последствием, но если я запишу как можно больше данных, если доведу её до совершенства, то испытываемые мной эмоции будут ничем неотличимы от настоящих!       Я не смог сдержать смех. Бред этого андроида слишком веселил.       — Ты не перестаёшь меня забавлять, — остановиться и отдышаться было крайне трудно, но я смог. — Неудивительно, что оказался среди нас. Феликс тоже пытается что-то изменить в себе, чтобы снять клеймо контрактора. Я же даже не задумывался над тем, что отличаюсь от людей, поэтому с легкостью принял это. И ты прими то, что ты — андроид. Нелюдь в простонародье.       Повисла пауза. Окончательно успокоившись, я, склонив голову на бок, ожидал дальнейших слов или действий от человекоподобного робота, но он молчал, приоткрыв рот и уставившись в пол. Думаю, стоило всё же кое-что прояснить.       — Лаки, — от того, что я вдруг назвал его по имени, андроид чуть вздрогнул, — ты считаешь меня ужасным? Думаешь, я ненавижу тебя?       Он медленно поднял взгляд.       — Я плохо понимаю человеческие чувства. Но твои отличаются от отношения Феликса ко мне.       — Видишь, этот факт ты признаёшь. Так почему не признаешь, что ты просто андроид? Пойми, быть человеком — ни хорошо, ни плохо. Быть контрактором — ни хорошо, ни плохо. Быть андроидом — то же самое. Меня раздражает не твоё желание быть похожим на людей, а то, что ты не можешь принять себя.       — Я хочу стать лучше.       — Похвально. Но чем же ты плох сейчас? Быстрый, сильный, умный, ещё и неуязвимое тело, которое не болеет, а его части можно спокойно починить или заменить.       — Но у меня нет настоящих эмоций…       — Да, нет. И что? Ты не будешь творить глупости, охваченный гневом, не полезешь в петлю в моменты отчаяния. Что тут плохого?       Лаки молчал. Видимо, с этой точки зрения он ещё не анализировал.       — Ты даже не можешь толком сказать, зачем тебе это всё. Просто ради чужого признания? Чтобы угодить чужому мнению, не отличаться от других? Тогда это бесит меня ещё сильнее. Ты точно как Феликс.       Лаки поднял голову и внимательно посмотрел на меня странным взглядом, будто у него в голове вдруг выстроилась неожиданная логическая цепочка.       — Получается… Ты не ненавидишь Феликса?       Я холодно взглянул на Лаки и произнёс стальным голосом:       — А это уже не твоё дело.