Любовь?

По его лицу медленно стекали капли воды с кончиков каштановых волос, мокрый халат повторял все его изгибы, а на лице не было тех самых очков, без которых Джефферсон не мог обходиться на публике, и, наверное, именно из-за отсутствия этой детали он казался немного другим. Но не только отсутствие очков делало его другим человеком, но и тот самый уверенный взгляд сейчас казался растерянным и удивлённым. Мне хотелось рассказать ему обо всём, сказать всё то, что я так и не смогла сказать. Мне хотелось просто обнять его, почувствовать, что вот он здесь, рядом со мной, и что прямо здесь и сейчас я могу ощутить его тепло, и, снова и снова слышать его голос. Я так и не расскажу ему о том, что в один миг находилась на самом краю отчаяния, и я никогда не расскажу ему о том, что он слишком важен для меня, чересчур важен. Неловкая пауза длилась пару минут, пока Джефферсон снова не взял ситуация в свои руки. — Макс, так что ты здесь делаешь? — более утвердительным голосом произнёс он. — Ну… Я шла в сторону выхода из академии, и меня остановил ректор Уэллс. Он сказал, что звонил Вам несколько раз, но так и не смог дозвониться и поэтому попросил меня заглянуть к Вам домой, дабы убедиться в том, что у Вас всё хорошо, — невнятно произнесла я, надеясь на то, что моя ложь всё же хоть немного покажется правдивой. — А почему он сам не приехал? — У него были дела. Ещё с детства я совершенно не умела лгать, в то время как мои одноклассники строили из себя простудившихся актёров, нагревая градусник с помощью батареи и смотря мультики в тёплых постелях, я сидела за школьной партой и с надежей смотрела на часы. Я могла, и до сих пор могу лгать только себе, но не окружающем и иногда я действительно ощущаю, что мне не хватает этого умения в некоторых ситуациях, ведь мир построен на лжи, но, хотя бы моя совесть хоть немного, но будет чиста. — Хорошо, я верю тебе, Макс, — слегка улыбаясь, произнёс Джефферсон. — Почти, за исключением Джефферсона. Неужели он поверил? — произнесла я тихо вслух, даже не заметив этого. — Ты что-то сказала Макс? — Нет, нет, Вам послышалось. — Раз уж ты у меня в гостях, то приглашаю тебя на завтрак, повар из меня не очень, но может быть хоть что-то я и смогу сделать, не зря же в детстве кулинарную школу посещал. Ты пока спускайся, я переоденусь и совсем скоро подойду, чувствуй себя как дома. Я не уставала повторять то, что его дом это произведение искусства и кухня так же не оказалась исключением. Абсолютно тёмный кухонный гарнитур хорошо сочетался со светлыми стенами, белоснежной мебелью и даже посуда была подобрана под стиль. Марк Джефферсон вложил в этот дом всё своё видение в искусстве, его дом как отражение его фотографий — тёмный, но с проблесками света, который заставляет чувствовать тебя защищённым от тьмы, он такой же чёрно-белый, но, как и на фотографиях, ты ощущаешь не черствость и холодность, а спокойствие и тепло. Чаще всего ты ощущаешь это на фотографиях природы, но не тогда, когда смотришь в опустошённые взгляды людей, некоторые пытаются скрыть его за улыбкой, а некоторые так и остаются без маски. — Если хочешь, можешь посмотреть телевизор, пока я пытаюсь не сжечь дом. Голос Джефферсона раздался внезапно, что заставило меня вздрогнуть. Он всегда появляется неожиданно. — Мистер Джефферсон, как насчёт того, чтобы сделать главное американское блюдо на завтрак? — Ты имеешь в виду панкейки? Что ж, можно попробовать, осталось только рецепт найти. У тебя телефон рядом? — Ещё спрашиваете, да я без него никуда, — с ухмылкой произнесла я. — Тогда диктуй рецепт, а я найду нужные ингредиенты. После того, как мы нашли нужные ингредиенты, Джефферсон взял весь процесс, под свой контроль, отправив меня смотреть TV. — Чтоб тебя! — донеслось из кухни грозным голосом. Поняв, что дела не очень, я направилась к нему на помощь. — Мистер Джефферсон, всё хорошо?  — Да, да, Макс иди, всё хорошо, я просто порезался. Было очевидно, что Джефферсон пытался что-то скрыть, и, не поверив его словам, я подошла поближе. Всё его лицо вместе с пиджаком, рубашкой и джинсами были в муке. Смех невозможно было сдержать, и поэтому по всей кухне разошёлся громкий хохот. — Мистер Джефферсон, Вы уж простите, но шеф Рамзи определённо не оценил бы Ваши старания, да ещё и саркастичной шуткой приправил, — смеясь, еле-еле произнесла я. — Так вот значит как! — произнёс Джефферсон. И облако муки направилось в мою сторону, окутав меня. После муки в ход полетели взбитые яйца. В Джефферсона в ответ полетели кусочки сливочного масла и ягоды. Летело всё, весь пол был усеян мукой и всем, чем только можно. После того, как все продукты были задействованы в кухонной войне, оставалась пачка молока, которая дожидалась своей участи. Успев схватить последний боеприпас, я вылила всё содержимое пачки, на голову Джефферсона. Победа была за мной. В его глазах не читалась злость, в его глазах было неподдельное счастье. Он улыбался, а по его каштановым волосам стекала уже не вода, а молоко. Я стояла и просто смотрела на него, наши взгляды постоянно пересекались. Джефферсон слегка нагнулся в мою сторону, находясь в миллиметрах от моего лица и смотря прямо в мои глаза. Его губы слегка соприкоснулись с моими, и, почувствовав, что мой ответ взаимен он углубил поцелуй. Длинные пальцы зарылись в мои волосы, и легонько спустились к плечам, едва касаясь, и в этот же момент всё моё тело мгновенно покрылось мурашками, а из губ донёсся сдавленный стон. Его язык переплетался с моим, а поцелуй был с каждой секундой всё напористее. Я ощущала его мягкие волосы, в которые я так давно мечтала окунуться. Я чувствовала всё его желание и тяжёлое дыхание. Воздух неумолимо заканчивался, и связь наших губ находилась на грани обморочного. Отчаянно оборвав поцелуй, Джефферсон толкнул меня к стене, прижимая всем своим телом. Его пальцы рук судорожно гуляли, как будто что-то ища, в то время как мои пальцы всё ещё мяли его каштановые волосы. Резко схватив за обе руки, он так же, как и моё тело прижал их к стене, сжимая всё сильнее и сильнее. Его губы опустились ниже, оставляя плавную дорожку, а зубы слегка прикусывали шею. Ощущать боль и одновременно наслаждение было просто невыносимо. Сдавленный стон снова сорвался с моих губ и Джефферсон окончательно потерял самообладание. Взяв на руки, он резким движением чуть ли не кинул меня на стол. Терпеть возбуждение, переходящее из страсти в боль у него просто не было сил, и это было заметно. Нагнувшись, он снова вцепился в мои губы, покусывая их до крови, его руки до синяков сжимали запястья. Совершенно исчезли другие звуки, ни телевизор, ни птицы под окном, ничего кроме бешеного стука сердца, тяжёлого дыхания и сдавленных стонов. Я попыталась нагнуться чуть вперёд, высвобождаясь от крепкой хватки. Как ни странно, но мне это удалось, и я стала медленно снимать с него пиджак. Неожиданно Джефферсон отстранился.  — Нет, нет, нет, забудь Макс, не надо этого, это была ошибка, знаешь, когда человек один и ему не хватает тепла, то в тот момент, когда это тепло окончательно иссякает, он становится жертвой своих же потребностей, ища такое нужное для него тепло. Пойми, так не должно было быть, не должно, пусть всё это останется в прошлом, — тревожно произнёс он.