Keep Out

      Я отстукивал по столу бессвязный ритм и остекленело смотрел в телефон с открытыми электронными билетами: Хайдерих, Вебер, Агияра. Будет ли достаточно троих?       Вылет уже послезавтра. Если очень захотеть, я еще успею съездить к Оракулу.       Внутри раскачивались нервозность и гнетущее ожидание от надвигающейся неизвестности. Как перед прыжком в темноту - на глубину, которую узнаешь, только после того как спрыгнешь.       В надежде успокоиться, я провел несколько утренних часов на стрельбище, пока проверял всё свое оружие. Затем три раза подряд почистил его, разобрал и собрал. Спокойнее не становилось.       Я кладу телефон экраном вниз и смотрю на направляющегося ко мне официанта.       Это был один из тех ресторанов, в который я и Ник часто приезжали в первые годы знакомства. Ему нравилась здешняя кухня, мне – тихая и камерная обстановка.       Чем ближе приближалось время назначенной с Комеручи встречи, тем больше я накручивал себя, уже десять раз пожалев, что поддался секундному порыву.       Весь день, с самого утра я нервничал - из рук все валилось, я не мог сосредоточиться на работе, в голове царил полнейших хаос и неразбериха. Пока после обеда в кабинет не зашел Хайдерих.       Я подпираю лоб ладонью и прикрываю глаза.              Вежливо постучав, Хайдерих заходит в кабинет, держа в руках увесистую, запакованную в пластик стопку бумаг. Изначально сопроводительную документацию должен был доставить Лэр – именно он ездил с Джеймом к Беронелли для разрешения «недопонимания» со стороны военных. Вот только когда дело касалось рутины, он испарялся со скоростью света и ловкостью всполошившегося лемура.       Я выглядываю на Хайдериха из-за ноутбука: - Лэр опять сбежал?       Он опускает бумаги на возвышающуюся гору альбомов из цеха: - Сказал, что ему необходимо подготовиться к поездке. - Ясно. – Я скрываюсь обратно за ноутбуком, заметив, как Хайдерих выразительно смотрит на забитую пепельницу.       Пока я был под надзором Иарэн, курил я сильно реже. Сейчас руки сами тянулись к сигаретам – организм требовал реванша недостатка никотина в крови. К спиртному они странным образом не тянулись.       Некоторое время Хайдерих стоит в ожидании, а после уточняет: - Все в порядке? - В полном. А что? - Вы здесь с пяти утра, а сейчас третий час дня. - Не вижу проблемы. – Я усиленно вчитываюсь в экран, всем своим видом пытаясь показать, что занят и не расположен к допросу. - Эдвард, - ладонь с длинными пальцами опускается сверху на край экрана, угрожающе накреняет ее. – Ты не завтракал, не обедал, выглядишь так, словно у тебя за дверью ревизор.       Он закрывает ноутбук, опирается другой ладонью о стол: - Еще и все утро провел на стрельбище. В чем дело?       Я раздраженно откидываюсь в кресле, втыкаюсь в Хайдериха взглядом исподлобья. - Скажешь? – он не меняется в лице. Годами отработанный взгляд, что вколачивал в асфальт оппонентов на переговорах, с Хайдерихом не работал. - Это глупость. - Сначала скажи, а потом уже решим, глупость это или нет, - с хладнокровием настаивает он.       Я снимаю очки и отрывисто тру покрасневшие глаза: - Забудь. Просто чушь в голове.       Он не отвечает, продолжает молча ждать, когда я начну говорить. - Пытаюсь все успеть. - Успеешь. - Нет. Ты не понял. Я должен всё успеть. Я не могу просто взять и оставить Штаб. Я должен оставить инструкции на случай, если со мной что-то случится, нужно обсудить с Беронелли план поставок, меры на случай очередных проблем с военными, и… Чертов самолет, я три года не летал, ты-то наверняка летал каждый день, для тебя страх перед полетом звучит как полная чушь!       Я не особо задумывался о том, какие слова хлынули из меня наружу. Долгие часы на стрельбище не стабилизировали нарастающую, мрачнеющую с каждым выстрелом в подвешенную мишень панику. Разборка и сборка оружия не уняли колотящей до локтевого сустава дрожи. - Мы летим наугад, потому что я съездил к какой-то ведьме, потому что именно я поверил, что в Трансильвании что-то есть! Что если нет? Что, если я ничего там не найду? Загоню нас всех в могилу раньше, чем найду брата!       Я замолкаю от внезапно прижавшихся ко мне губ, часто заморгав. Пока я неосознанно перешел на повышенный голос, Хайдерих обогнул стол, склонился, оперся ладонями о подлокотники и круто развернул лицом к себе. - Подожди, что ты делаешь! – я рывком отодвигаю его, сдвинув брови.       Слишком быстрое переключение окончательно размешивает мысли, загустевшие как ртуть.       Он неотступно придвигается обратно, вонзаясь намагничивающим взглядом в самый центр зрачков: - Взгляни на меня, – негромко говорит он. В голосе – ни капли просьбы.       Я подчиняюсь, трудно сглатываю. - Ты полетишь не один, с тобой буду я, – сказал он очень спокойно. – Марш-броском по рабочим вопросам ты загонишь себя обратно под капельницу, так и не успев сесть в самолет. - В четыре часа встреча с Ником, – со злым упрямством отзываюсь я. Какую бы предательскую уверенность ни вселяли его низкие, без насмешки интонации, заведенная тревожность просто так не хотела выметаться. - Замечательно. У тебя будет запас времени - чтобы ты остыл, обдумал, что собираешься сказать ему, заодно и пообедаешь.       Я натянуто киваю - скорее для вида, чем по-настоящему соглашаясь.       Он скользит сканирующим, темнеющим с каждой секундой взглядом по моему лицу, по закушенной губе: - Ты меня не слушаешь, - проговаривает он, взяв за подбородок. Большой палец надавливает под нижней губой, заставляя разомкнуть зубы. - Слушаю, слушаю я. Просто… - Просто что?       Я беспомощно выдыхаю носом. - Не знаю. Не могу успокоиться. - Я так и понял. - Ты говоришь правильные вещи, я согласен с тобой. - Я вижу. - Стой, что ты делаешь? - Ничего такого. - Хайдерих!       Он перехватывает за взметнувшиеся запястья, впечатывает их в подлокотники и решительно прижимается губами обратно, сразу глубоко проникнув в рот. Тело тянется само, натягивается звенящей струной, расходится снопом искр, когда Хайдерих коротко прикусывает за язык, не сильно, но так медленно, отчетливо, что из меня вырывается хриплый стон.       Он отвлекается от меня, чтобы вкрадчиво, с подчеркнутой почтительностью прошептать: - Я не сделаю ничего, что бы вам не понравилось.       Взгляд такой, что убери он руки с запястий, я бы все равно остался на одном месте. - Мне продолжить?       Вразрез с вопросом о разрешении, его широкая ладонь опускается на колено, уходит вверх к бедру, обводит ремень джинсов, замирает на пояснице. Я замечаю на его пальцах пару серебряных колец, которых никогда прежде не было. - Нет. - Нет?       Он находился так близко, что я бездумно вдыхаю его запах: горько-густой. Порох и машинное масло.       За оттаявшим инеем в обводке зрачков что-то меняется. Хайдерих отстраняется и опускается на колени.       Мысли не поспевают за его действиями: он рывком стягивает меня по креслу ближе к себе, выдергивает рубашку из-под ремня, задирает с живота, проходится прохладными пальцами по вздрогнувшей коже.       Я торопливо ловлю его предплечье, распахиваю глаза: - Притормози, что ты…       Он отводит мою руку, приподнимает светлую бровь: - Не хочешь отправить своего секретаря по делам? – и опускает голову. Тонкие губы обводят кожу над пока еще застегнутым ремнем, зубы настойчиво кусают, оставляя две дуги пунктирных следов.       Я тихо охаю, укус болезненно отдается внизу живота. Неловко врезавшись ладонью в телефон, я снимаю трубку, глядя, как Хайдерих оперативно расправляется с ремнем, пуговицей, спускает зубами молнию. Бедра реагировали с бессовестной готовностью, как нарочно напоминали, что у меня давно никого не было, колени сами расходились.       Едва справившись с голосом, я отправляю Аджи к Джейму, чтобы они оба еще раз проверили, все ли готово к отлёту.       С грохотом вбив трубку обратно на базу, я хватаюсь за спинку кресла возле виска - до побелевших костяшек, когда обжигающее дыхание, раскрытый рот и язык накрывают меня всего – плотно и влажно.       Слишком близко, внаглую уверенные пальцы обхватывали у основания, двигались вслед за ртом.       Хрипло простонав, я вскидываю подбородок. Не вцепиться бы автомейлом – плечо ему сломаю.       Он железно удерживает под коленом, принимает глубже, его голова опускается ниже. - Вот черт, - вырвалось на выдохе, - а-ах…       Он совершенно точно игрался со мной: менял темп, отводил рот, гладил языком, не дотрагиваясь до самого чувствительного места, словно планировал довести до бессознательного состояния, чтобы я сам выпрашивал не останавливаться.       Я впиваюсь стальными пальцами в жалобно хрустнувший подлокотник, удерживая рвущийся голос.       Этот рот будто того и ждал, надеялся, что я буду сдерживать себя. Горячий язык проходится по самому верху, губы смыкаются обратно, сдвигаются вниз, ускоряясь.       В голове шумело вскипающее море, такое же синее, как его глаза, на мгновение взглянувшие на меня. Я зажмуриваю ресницы, цветная вспышка за закрытыми веками прокалывает до ступней, выбивает из горла протяжный, неузнаваемый стон.       Часто дыша, я обмякаю, не слыша окружающих звуков за грохотом сердца.       Хайдерих неспешно отстраняется, сильно сглатывает, не поменявшись в лице. Взгляд падает на его слегка припухший, покрасневший рот, на двинувшийся на горле кадык. Я жарко вспыхиваю всей шеей, когда он неспешно оттирает костяшкой указательного край рта.       Он неторопливо приводит мою одежду в порядок, попутно оставляет невесомый поцелуй у косточки бедра с умиротворением в каждой черте правильного лица. От этого жеста внутри что-то обрывается, щемит до обжигающей жалости и стыда.       Слова просто исчезли из головы. Онемевший, я смотрел, как Хайдерих приглаживает края рубашки - там, где ведомая его жадностью отлетела пуговица, виновато прикрывает глаза. Он застегивает джинсы, ремень, обхватывает за пояс и возвращает в прежнее положение, как будто ничего не случилось.       Я неуклюже берусь за его плечо затекшими пальцами, судорожно думая, что я должен был сказать.       Вот тебе и граница с субординацией. Вот тебе и разрешение влезть в личную жизнь. Еще и на работе. При свете дня. В собственном кабинете.       Я беспомощно продолжал держаться за плечо Хайдериха, не решаясь поднимать глаза.       Еще и кончил так быстро.       Хайдерих придвигается лицом, мажет носом по горящей щеке, не размыкая кольца объятия. - Думай лучше об этом. Хорошо? – низкий, бархатный шепот раздается у уха. Под косточкой челюсти остается легкий поцелуй.       Я вымученно киваю. Затем протягиваю ему закрытую бутылку воды со стола, впихиваю ему в потеплевшие, влажные после меня пальцы, ощущая жгучую неловкость.       Он прислоняется виском к моей щеке - так, чтобы я не видел его лица: - Спасибо.       Ошалевший от произошедшего мозг отказывался обрабатывать поступающую информацию. В теле расплелись все мышцы, связки и сухожилия. Двинуться не было никаких сил. - Поднимись. Не стой на коленях, – глухо выдавливаю я, глядя куда угодно, только не на светловолосую макушку слева в поле зрения.       Он снимает с подлокотника стальные пальцы, поднимает к себе, приникает к ним губами.       Методы борьбы с паникой контрактника у Хайдериха были живописно прямолинейны. А помнится, совсем недавно орал ему в лицо, что он мне никто – ни жена, ни партнер.       Я задушено вдыхаю и принимаюсь рассеянно размешивать сахар в чашке кофе.       Теперь, похоже, надо бы пересмотреть некоторые пункты?       Смотреть в глаза Хайдериху не было никаких сил и мужества. Вместо судорожного обдумывания всех худших исходов поездки в Трансильванию теперь в голове бешено вертелись мысли о том, что будет дальше, после того, как Хайдерих просто взял и сделал то, что сделал.       Ни жена. Ни партнер.       Просто контрактник.       Проклятье, как нормальные люди с нормальной жизнью обсуждают подобные вещи? Наверняка есть какие-то правила.       В его присутствии меня парализует до пальцев ног, связно думать не выходит. Наваждение какое-то.       На встречу с Ником я взял с собой Джейма, расплывчато отделавшись от Хайдериха тем, что Комеручи будет меньше психовать в присутствии знакомого сопровождающего. Не потому, что мне срочно нужно было побыть вне диапазона собственного телохранителя.       Он сделал вид, что поверил. Я сделал вид, что не понял этого.       Джейм занял место у дальней стены возле барной стойки, увлеченно просматривал какой-то журнал. Бармен тщательно натирал бокалы, вполголоса переговаривался с ним, пряча за завитками усов деликатную улыбку, предназначенную только для постоянных клиентов.       Я отпиваю кофе и, поморщившись – вкус не такой, каким я его помнил, - опускаю чашку на блюдце. На столик падает вытянутая тень подошедшего человека.       Я поднимаю глаза и вижу Ника.       Он заметно похудел, щеки впали, подчеркивали выпирающие челюстные кости и изможденный, проваливающийся в черноту взгляд. Черное пальто со вздернутым до острых скул воротником делало его похожим на взъерошенного, голодного с зимы ворона, шляпа и темно-синий шарф усиливали схожесть с птицей. - Двойной эспрессо, – жестко приказывает он подоспевшему официанту, не дав тому и рта раскрыть. - Сию минуту, – официант услужливо кивает.       Ник четкими движениями снимает перчатки, шляпу, пальто, швыряет на пустующий стул. Одергивает идеально выглаженный пиджак бордового цвета, садится напротив и оборонительно скрещивает руки на груди, всем своим видом демонстрируя нетерпимость и раздраженность.       Я почему-то вдруг ясно представил возле него Франческа: примерно одного роста - Ник на пол-ладони выше – в помятом, заляпанном машинным маслом халате, на носу перемотанные скотчем очки, волосы собраны в низкий хвост с неряшливо торчащими прядями, вечно ищущий взгляд на границе безумства и частичного присутствия.       И Ник, чистый, одетый с иголочки, как зеркальная сторона одной медали. Он надменно смеряет Франческа ледяным взглядом, не скрывая брезгливости в искривленных губах, и резко отворачивается.       Тот беспечно смеется, неловко сводит полы халата ладонями в карманах и тянется к нему. - Ну? – требовательный голос Комеручи выхватывает меня из некстати ожившего до рези спазма воображения. - Я хотел поговорить, – механически повторяю я то, что сказал ему в прошлый разговор. - Интересно, о чем? – голосом, не предвещающим ничего хорошего, обрывает он. – О том, что соизволил вспомнить обо мне через месяц?       Во взаимодействии с Ником была пагубная привычка, взращенная годами и правилом отстаивать свою точку зрения в бесконечных спорах - рабочие вопросы решались только тогда, когда одной из сторон предоставлялись исчерпывающие обоснования собственной правоты в полном объеме. Несмотря на нездоровую практику, на бесчисленные споры, стремительно перерастающие в ожесточенную словесную перепалку, каждый из нас до безумия любил доводить другого.       Именно благодаря этим кровавым словесным дуэлям я стал известным в узких кругах оружейником – Стальным. А Ник – поставщиком Стального. Тем, кто знал и умел решать вопросы задолго до их возникновения.       Но то было очень давно.       Теперь, разговор с Ником по умолчанию был перетягиванием каната без какой-либо цели и удовольствия. - Мне известно, что ты ведешь активную работу с моим механиком. Не желаешь посвятить меня в детали столь близкого и доверительного союза?       Он ощетинивается: - Нам с тобой обоим известно, любой союз не вечен. А тот, что начинается с доверия, превращается в дерьмо.       Я выдерживаю его взгляд – острый, неприязненный и абсолютно чужой, в нем не было место разумным доводам, – и поднимаю чашку. - Чего ты хочешь, Элрик? Взревновал к своей шавке? Боишься, что некому тебя будет собирать после твоих приключений?       Я со звоном опускаю чашку на блюдце, так и не отпив.       Это моя паранойя, или я понял больше, чем можно было услышать со стороны? Не так ведь он глуп, чтобы угрожать. - Нет. Франческ не моя шавка. Он занимается исключительно тем, что ему нравится и к чему душа тянется. Тебе ли не знать? – мягко произношу я.       Он дергается как от удара. Если я угадал - а я, похоже, угадал - бил я в нужное место.       Поставки сырья для исследований Франческа, спустя некоторое время после их первого знакомства, организовывал именно Ник. Бесхитростный Франческ, бывало, упоминал, что тот частенько интересовался, каких материалов нужно больше. Дорогие и редкие виды сплавов, покрытий, паст и масок для плат преподносились в виде подарков и сводили с ума моего механика в лучшем смысле.       Комеручи отгибается от спинки стула, медленно ставит локти скрещенных рук на стол и вкрадчиво говорит: - У него, как и у тебя, появилась отличная замена в лице Беронелли. Сколько ты платишь ему? - Сорок процентов, – не меняясь в лице, я озвучиваю увеличенную вдвое ставку Люка. Ник не проверит. С ним наше партнерское соотношение было сорок на шестьдесят. В его пользу.       Он презрительно кривится и демонстративно поворачивает голову к окну.       Официант бесшумно приносит кофе – на блюдце лежал запакованный в матовую фольгу квадрат горького шоколада – и так же бесшумно уходит.       Повисшее молчание затягивалось. Мы сидели друг напротив друг и никто не хотел облегчать другому задачу, заговорив первым.       Заступаться за Франческа напрямую я не хотел – он не маленький, чтобы я крыл его собой, далеко не беспомощен и безропотен. И все же, провести границу стоит. - Франческу неважно, с кем и где работать, пока есть работа, особенно если условия выгодные. - Я не собираюсь переманивать Рейкха, – перебивает он раздраженно, продолжая рассматривать прохожих за окном. Сделав несколько больших глотков кофе, он с усмешкой бросает: - Он ведет себя как конченый идиот. Все, что он делает вместо того, что должен, это выбешивает меня.       Не поднимая взгляда, я потираю край блюдца и как бы случайно роняю: - Снимаешь на нем свой стресс?       Он резко поворачивается ко мне: - Решил примерить роль мамочки? Ты скажешь или нет, какого хрена соизволил встретиться лично? Уж явно не для того, чтоб морали мне читать.       Когда-то незнакомец. Когда-то лучший друг.       Я сглатываю от накатившей огромной усталости, что разом легла на плечи тяжеловесными мешками цемента.       Когда-то, давным-давно. - Послезавтра я лечу в Трансильванию. Франческ останется в городе. Я не планирую лезть в ваши отношения. Это твое дело. И дело Франческа. Но Ник, я не позволю тебе его калечить. Надеюсь, сломанные очки – это худшее, что я увидел и еще когда-либо увижу.       По мере того, как я говорил, лицо Ника менялось. Он каменеет, застывает каждым мускулом, совсем как Хайдерих, когда я ставлю его перед фактом без дополнительных объяснений. - Ты идиот, - яростно каркает он, - ты такой же идиот, как Франч! Господи боже!       Франч, должно быть, Франческ? Занятно, чрезвычайно занятно.       Я приглашающе взмахиваю ладонью: - Продолжай. Я давно от тебя ничего не слышал, приятно получить хотя бы нецензурные комплименты.       Он с яростью хлопает по столу, от чего звякает посуда: - Ты собрался к черту на рога, ты хоть знаешь, куда тебе конкретно нужно попасть? В Трансильванию! Куда, блядь, конкретно? Кого ты возьмёшь с собой? Итальянскую шлюху и пару псов? Сколько ты их знаешь? Месяц? Да ты головой двинулся!       Я откидываюсь, изучающе смотрю на своего бывшего партнера по бизнесу, пока тот орал, не обращая внимания на то, что на нас уже оборачивались за соседними столиками. - Раз уж ты больше не работаешь со мной, я не обязан обсуждать с тобой свои личные дела. Не потому ли ты отказался от неустойки – чтобы не иметь со мной больше никаких дел?       Он осекается под моим похолодевшим взглядом, рот его расплывается в язвительной усмешке. Быстрым движением Ник достает бумажник, выдергивает из него деньги и впечатывает их между чашек кофе. - Твоя упертость, уверен, поможет тебе выбраться из всего того дерьма, в которое ты так норовисто лезешь, Элрик.       Похожие слова он говорил, когда мы заключали наш первый контракт на производство партии оружия. Тогда он как в воду глядел – заказчик оказался мутным, условия – ненадежным. Долгое время после он припоминал мне, что я не послушал его и сделал всё по-своему.       «Новичкам везет, а?» - приговаривал Ник каждый раз, когда всплывали новые проблемы и уведомления от его юристов.       «Новичкам везет, но точно не в твоем случае», - едко смеялся он. А в цепких глазах плескалось беззлобное веселье.       Я прикрываю глаза, остро ощутив, как мне этого не хватало и не хватает. Прямая ругань Ника всегда работала как отрезвляющая пощечина в запое, как ушат ледяной воды после затяжного бреда. Его никогда не заботило, что и кто о нем думает, как он выглядит со стороны. - Твоими молитвами, – негромко отвечаю я.       Он обтирает рот салфеткой, скомкав, отбрасывает: - Уволь. В твоей псарне, если хорошенько покопаешься, найдется и священник. Он лучше пойдет на эту роль.       Я коротко киваю, глядя ему в глаза.       Он стремительно встает, сдергивает свои вещи со стула, одевается и, уже развернувшись, чтобы уйти, вдруг оборачивается, опирается о край стола и низко наклоняется ко мне: - Объясни мне одну вещь. Ты для этого захотел встретиться? – он жестко выставленным указательным режет воздух спиралью. – Чтобы сказать это?       Я киваю еще раз. - Ты ни черта там не найдешь, только покалечишь себя еще раз, – раздельно цедит он. – Помяни мое слово, Эд. - Благодарю за беспокойство. – Я встречаю его взгляд сдвинутыми бровями и выставленным подбородком.       Он несколько долгих, со сквозящим в исхудалом лице уничижением, секунд не сводит с меня взгляда, медленно распрямляется, надевает шляпу. Эмоции слезают с его лица как старая краска с машины, которую уже нет никаких сил ни чинить, ни перекрашивать.       Ник проводит пальцами по полям федоры: - Раз мы закончили, с вашего позволения, - дрогнув, я смотрю, как он отвешивает издевательский поклон, отгородившись полями шляпы, надвинув её на глаза, - откланиваюсь, «босс».       Не проронив больше ни слова, он уходит не оглядываясь.       Сдавленно выдохнув, я подпираю лоб взмокшей ладонью. Ко мне подходит встревоженный официант. - Счет, будьте добры, – я светски улыбаюсь ему и тянусь за бумажником.       Он моргает и с ответной улыбкой сообщает: - О, не стоит, сэр. За вас уже заплатили. За вас и вашего гостя.       Я растерянно оглядываюсь по сторонам: в ресторане из посетителей остались только я, Джейм и несколько парочек, которым явно было не до комплементов незнакомцу. - Вот как. Могу я узнать, кто это был?       Официант задумчиво пожимает плечами: - Точно сказать затрудняюсь. Могу лишь сказать, что это не наш постоянный гость. Темноволосый молодой человек. Хм, или он был в кепке? Простите, я не обратил внимания. - Он что-нибудь сказал? - Только то, что не хотел мешать вашей беседе. Также просил передать вам это. – Официант протягивает запечатанный воском конверт и осторожно кладет его на стол. - Благодарю вас. - Будем ждать вас снова.       Я настороженно смотрю на конверт, коротко встряхиваю. Ничего металлического. Бумага была чистой, без каких-либо следов. Неразборчивые символы на печати, которую я с опаской вскрываю.       В руки выпадает вложенная записка от руки. Ровным, прямым и сухим почерком, будто писал не человек, а машина.       «Ты уверен?».       То, что я вижу дальше, заставляет отшатнуться, с грохотом задев стол.       Я с ужасом глотаю воздух, холодея всей кровью в жилах.       Простыня, покрывало и одеяло залиты свежей, темной кровью. Яркими, неестественно светлыми пятнами выделялись каштановые и золотые волосы. Мозолистые и большие руки, что в детстве часто ложились мне на затылок – вздернуты цепями к столбам кровати, голова опущена. Грудная клетка и живот вскрыты и выпотрошены между голых ног. Зияющая кровавая пустота на том месте, где должны были быть органы и жизнь.       Посаженный на колени, распятый, он тянулся руками ввысь. С таких же светлых, как у меня, волос, стекала кровь от черной раны в виске.       И за его спиной, с детства казавшейся широкой, в такой же позе, абсолютно нагая, тонкая, хрупкая, изломанная, с вывернутыми и торчащими из вскрытой кожи мутно-белыми костями… - Босс? В чем дело? Босс!       Я дергаюсь, когда на плечо ложится тяжелая ладонь, рефлекторно перехватываю стальными пальцами и вскидываю безумные глаза.       «Ты уверен?»       Мерре сдвигает густые брови, опускает взгляд на стол. Я резко накрываю фотографии конвертом, впечатываю в него немеющую ладонь. - Джейм. – Я лихорадочно сглатываю пересохшим горлом.       В конверте еще четыре фотографии.       И одна единственная записка.       Я говорил максимально тихо и спокойно, зная, что если заговорю хоть немного громче, то за секунду подниму здесь всех на уши, переверну каждый дюйм этого ресторана. От того, как я стискивал стальные пальцы, автомейл надсадно вибрировал до самого крепления в груди.       Джейм меняется в лице, взгляд его становится колким и собранным. - Проверь камеры. Мне нужен темноволосый парень с конвертом, возможно в кепке.       Не слушающимися от дрожи пальцами я убираю конверт во внутренний карман пиджака и хватаю Мерре за предплечье, когда тот сухо кивает и стремительно отступает. - Джейм. Без лишнего шума. Понял? – я в упор смотрю на него.       Он утвердительно двигает подбородком: - Вчера вы забыли в ресторане бумажник. Возможно, были не одни. Возможно, не вчера, а позавчера. Совершенно точно на неделе. Проверю все записи.       Следующие два часа пронеслись удушающим туманом. Я курил на улице, ждал, пока Джейм просматривал записи с камер. Проклятый конверт жег сквозь пиджак и рубашку. Запах крови и пепла стоял в ноздрях, оседал на зубах.       Черное бешенство, что я из последних сил сдерживал в себе все годы, прекратило грызть. Оно с утроенной яростью впилось в самое мясо, пророча на этот раз раздавить до самого конца.       Такие же золотые, как у меня, волосы, капающая кровь с прядей. Отец всегда оставлял их в беспорядке, зная, как мама любила сама заглаживать их ему за ухо.       Сигарета улетала за сигаретой, закипающий пепел слетал под ноги в снег. Невидящими глазами я смотрел перед собой. В них жгло, то ли от дыма, то ли от боли в пустоте под самым сердцем.       От непрошенных воспоминаний хотелось выть, как воют озверевшие от ран и загнанные в угол волки. До хрипоты и булькающего клокота.       Этой ночью я отключился только под утро. Я видел сны, заполненные горьким дымом от горящего особняка и тошнотворно-бурым снегом, тяжелой занавесью падающим вдали от бушующего огня.       Высокая и худая, подобно ивовой ветке, она бесшумно скользит вдоль окна без портьер, не поворачивается ко мне, только наклоняет голову, как если бы пыталась услышать глухого. - Кость еще не выкована.       Её голос обливает спину пронизывающим холодом. Я сжимаю левой рукой правый рукав толстовки, там, где отсеченная по плечо рука туго утянута тройным слоем бинтов и кричу, пытаясь перекрыть нарастающий вокруг шум. - Я не понимаю! Говори по-человечески! - Ты помнишь, как она пахла. Каким был запах, когда она ждала? Горьким и влажным. Ты помнишь, каким он был, когда она была счастлива и любила? Сладким и терпким.       Она говорила будто с кем-то другим, не со мной. А после, неестественно дергается, задирает голову и, найдя на потолке бесчисленные строчки из увязшего во времени списка, считывает вслух: - Жгли как ведьму, порвали как шлюху, выпотрошили как свинью на убой. Раздвинь ей ноги, волосы не спали – держаться удобно. - Заткнись! – желудок сворачивается комком, подскакивает в отвратительном рвотном позыве. - Уже не скулит. Щенок был громче. Собаки-предатели должны сдохнуть в забытье.       Я сокращаю бесконечное расстояние, хватаю её за плечо, остервенело дергаю на себя: - Заткнись! Заткнись!       Она обращает ко мне лицо с белесыми глазами, с хрустом напрягает шею и сходя на нежный шепот, произносит: - Уже не больно, милый. Вытекло так много крови. Устала. Жжется, все жжется и сверкает. Как те искры на Рождество. Мы встретились на Рождество, помнишь? В объятиях снега и омелы. Ты помнишь?       Я отшатываюсь, отдергиваю пальцы, впиваюсь в нее распахнутыми, невидящими от жгучей пелены глазами. - Уже не больно, любимый. Совсем не больно, – опустошенно договаривает Оракул и улыбается ласковой, искрящейся от любви улыбкой Триши Элрик.       Я стираю запотевшее зеркало, тяжело опираюсь о край раковины, до рези и пятен в глазах зажмуриваюсь.       Лэр молча курил, слушал, не перебивал, мерил пружинистыми шагами кухню в ночных сумерках. Я вызвонил его в ночь накануне вылета. - Маркус Хан, – повторяет он, когда я заканчиваю. – Знакомое имя. Поганое имя.       Я тянусь за сигаретой, Агияра предлагает вспыхнувшую дешевую зажигалку. - Когда хочешь свидание? – он пристально следит за тем, как я затягиваюсь с его ладони и выдыхаю дым. Уж больно пристально. - Для начала – информация о нем и его местоположении.       Он стоял нахально близко. Но всё его бахвальство разом отошло на второй план. Он будто остыл – или затаился в ожидании. - А как же личный визит, несколько подарочков и прелюдия в виде объятий? – он скалится, совершенно точно имея в виду не то, что говорил.       Я тру безымянным дергающийся от тика глаз: - Переговоры предоставляю тебе. - Польщен. А что же Церебр твой? - А что с ним? - Он ищет Хана. - Так и есть. - Ты приказал? Или его собственная инициатива? - Приказал.       Лэр самодовольно скалится: - Он не найдет его. Ты и сам знаешь.       Вместо ответа я просто затягиваюсь и тут же давлюсь. Меньше чем за половину дня я выкурил две пачки, легкие протестовали саднящими спазмами и мутью в мозгах.       Агияра безразлично пережидает, пока я прокашляюсь. - Наш общий знакомый, не будем ни на кого указывать пальцем, вдруг решил, что с него хватит теоретического ученичества. Хер знает, что там было, но он порвал все связи с Ханом, и я очень удивлюсь, если он будет рваться к нему обратно.       Он по-змеиному вытягивает шею, выгибает угольные брови, отчего его лицо приобретает притворную невинность: - Не смотри на меня так, всего лишь говорю то, что слышал.       Я сбиваю пепел в придвинутую Лэром пепельницу. Вокруг его горла отчетливо проступали следы, оставленные моими стальными пальцами. С мрачным удовлетворением я отмечаю, что они все еще свежие - какое-то время они еще будут там - как клеймо вчерашнего разъяснения.       Хайдерих упоминал о методах, которые использовал Хан: жесткая дисциплина и подчинение, психосоматическое давление. Но Лэр говорит о теоретической части. - Что это за теоретическая часть? – спрашиваю я прежде, чем понимаю, что не хочу слышать ответ. - Подробно разъясняющая, что значит быть псом своего хозяина. – Лэр прикусывает зубами кончик фильтра. Разговор откровенно доставлял ему удовольствие. Он даже не прилагал усилий, чтобы скрыть это. - Собака никогда не должна отставать от своего хозяина. Она должна предугадывать его действия и бежать впереди.       Он нехорошо усмехается и посмеивается, заметив мой остановившийся взгляд: - Не думал же ты, что все эти манеры – это хорошее воспитание родителей?       Я действительно так думал.       Значит, наставник Хайдериха – действительно тот, кто мне нужен.       Блядь.       Наслаждаясь произведенным впечатлением, Лэр продолжает: - Не знаю, кто его вырастил, но такую четкую дрессировку в него вбил точно Хан. Больше некому. – Он явно знал больше, чем говорил.       Я остро понимаю, что мне неприятно это слушать.       Паскудное выспрашивание за спиной. - Хайдерих не мой пес, а я не его хозяин, - тихо говорю я и приканчиваю сигарету. – Он принадлежит сам себе. Он свободный человек.       Лэр резко замолкает, а затем громко смеется, запрокинув голову. Отсмеявшись, он утирает глаза: - Только ему этого не говори! Таким, как он, тяжело без цепи и ошейника.       Таким как он. - Лэр, – протянул я, почти ласково, с бархатным обещанием в голосе.       Он поспешно меняет тон, скорее почувствовав, чем услышав угрозу: - Хочешь Хана – получишь Хана. С какой каёмочкой подать блюдце? С голубой? – он многозначительно поигрывает бровями.       Отмахнуться от него и просто кивнуть было проще, чем воспользоваться словами. Я некоторое время старательно вминаю тлеющий окурок в пепельницу. - Слушай, - вдруг говорит Агияра и хищно прищуривается, - не помню, чтобы к своему контракту прикладывал инструкцию по эксплуатации, поэтому - я тут подумал, тебе не повредит дополнительная справочная информация. - Ты на редкость болтлив сегодня. Что с тобой случилось?       Он игнорирует выпад и настойчиво продолжает: - Используй меня. Мерре не решит всех твоих проблем.       Я не сразу понимаю, о чем речь, а затем, заледенело смотрю на него, отчего он рефлекторно расправляет плечи. - Я не приказывал следить за мной.       Об инциденте знали только я и Джейм – я лишь расплывчато обозначил, что кто-то не может дождаться встречи со мной в Трансильвании. Фотографии никто не видел, кроме меня. - Тебе и не нужно. Эта опция включена по умолчанию. – Сквозь самодовольство в изогнутом рте проступает настороженность. Лэр предусмотрительно и совсем немного отступает от меня.       Я обмериваю его тяжелым взглядом и раздельно цежу сквозь зубы: - Я не приказывал. Следить за мной. - Понял-понял, – он активно кивает. Я оставляю давно потухший окурок в покое, и Агияра заметно расслабляется, бросив опасливый взгляд на стальную кисть, не закрытую перчаткой.       Обшарив каждый угол ресторана, просмотрев все записи с камер наблюдения, Джейм ничего не нашел. Курьер словно под землю провалился, не оставив после себя ни единого следа.       Прошло слишком много времени с того момента, как Хайдерих сказал, что найдет своего наставника. Я устал ждать. Ожидание выгрызало во мне дыры, как лютые от голода крысы дощатый пол, стены и все, что попадалось им под зубы.       Я смотрю на свое лицо в отражении запотевшего зеркала.       Любой ценой я должен попасть в Трансильванию, узнать всё, до чего только смогу дотянуться. Любой ценой.       Нет нужды дожидаться, когда Хайдерих сдвинется с мертвой точки. Лэр для этой работы подойдет лучше. Его не заботит ни мораль, ни совесть.       Я перевожу дыхание и отворачиваюсь от собственного отражения, оборачиваюсь полотенцем и выхожу из ванной.       Следуя указаниям, Аджи забронировал номера в гостинице. Он ожидаемо расстроился, когда узнал, что со мной не полетит.       Взглянув на него поверх очков, я сдержанного обозначил, что в Румынии преследую далеко не развлекательные цели и не планирую подвергать опасности жизнь своего единственного и незаменимого секретаря.       Немо пожевав губы, он нерешительно, как бы издалека спросил, планирую ли я вернуться целым и невредимым.       «Был бы у меня у самого на это ответ», - ответил я, глядя в окно сквозь ленту дыма от сигареты.       Был бы у меня ответ.       Ты полетишь не один, с тобой буду я.       Железный, спокойный голос Хайдериха звучит в голове так по-настоящему, что я оборачиваюсь проверить, не стоит ли он сам за моей спиной.       Я стал слишком много думать о нем, о его присутствии в моей жизни. Всё это неправильно. Так не должно было быть.       Непозволительные мысли, непозволительные ощущения, граничащие с безумием, когда Хайдерих находился на близком расстоянии.       То, как говорил про него Лэр, не выходило из головы.       То, как Хайдерих стал дотрагиваться – вышибало холодный расчет, одновременно душило и оживляло закаменевшее сердце, с головы до ног заливало жаром.       Не хочешь отправить своего секретаря по делам?       Вкрадчивый, пронизывающий голос въелся под кожу.       Я все еще чувствовал его широкую ладонь под коленом, как длинные пальцы задирают рубашку с низа живота.       Было неловко просто взглянуть на него, шея горела вместе с субординацией, вместе с моим положением. Я не мог разобраться, не мог сопротивляться, когда он встал на колени, тело просто с позором капитулировало.       Идеальная выправка, безупречные манеры, хладнокровие и сдержанность в каждом жесте. Такие люди, даже стоя на коленях, могли бы разрушать цивилизации, топить негласным требованием подчинения.       Никогда не встречал похожих на него.       По его лицу было сложно понять, о чем он думает; он никак не выражал своих эмоций, когда говорил с кем-либо, а те микроскопические перемены, что мне удавалось замечать, происходили так редко, что проще было бы назвать его стальной рамой – даже в этом выборе слов было бы больше эмоций.       Но среди всего этого наслоения панцирей, чья прочность неожиданным образом варьировалась от моей настойчивости и упрямства, нашелся один удивительный изъян.       Хайдерих мог злиться.       И как бы он ни хотел это скрыть от меня – в личном контакте это бросалось в глаза. С другими людьми он надевал стоическую маску буддийского монаха, вежливо наклонял голову и буднично говорил то, что от него требовали этикет, ситуация и желаемый им результат беседы.       Со мной он просто плевать хотел на субординацию: будь то режим питания, работы, отдыха или здоровья. Он был единственным из всех знакомых мне людей, кто даже стоя на коленях держал ситуацию под контролем.       Переодевшись в домашнее, я ставлю на письменный стол чистый рокс и наливаю виски.       Перед вылетом необходимо было выспаться, но сперва я хотел все тщательно обдумать. Алкоголь часто с этим помогал.       Итак, со мной едет Хайдерих, Агияра и Вебер. Выбирая между Вебером и Иарэн, я склонялся ко второй. Я ничего не имел против Кая, но в свете дневных событий хотел узнать её поближе.                     Просмотрев несколько раз её досье, я был ошеломлен, увидев в графе возраста число «49». Она выглядела максимум на тридцать лет: невысокая и стройная, как зеленоглазая куколка с крутыми черными локонами, тщательно уложенными и обрамляющими точеное лицо.       Примерно столько было бы сейчас маме.       Пользуясь случаем, когда я невольно заглядывался на его мать, Лэр регулярно напоминал мне: обворожительно злопамятна и нецензурна до зубной рези. Выглядел он, говоря все это, трусовато и нервно, будто был уверен, что Иарэн стояла за углом с поднятым наизготовку скальпелем.       Иарэн носила исключительно платья, темных, насыщенных оттенков, отделанные кружевом. Лаковые туфли на острой шпильке в тон. Роковой образ сглаживал белоснежный халат и стетоскоп на шее.       Днем после обеда, решив все же поговорить с ней напрямую, я направился к её кабинету. Я не хотел подслушивать или становиться свидетелем сцены, не предназначавшейся для третьего лишнего, но невольно стал им, подойдя к двери. - Детка, иди сюда. Подойди ко мне, сказала! Вот так. Не дергайся, иначе станешь решетом. Чудесно.       Я вскидываю брови от интонаций Агияры и останавливаюсь с застывшей в воздухе рукой в нескольких сантиметрах от дверной ручки.       Её голос был нежно-сладким и жестким. Так приманивают нашкодившего питомца, чтоб он не сбежал от угрозы в интонациях. Из кабинета доносится неразборчивый шорох, затем приглушенное ругательство. - Ну-ну. Не дергайся, я сказала. – Я непроизвольно ежусь от предупреждающих нот в её ангельском голосе. Жертва Иарэн низко охает, раздается звук скрипнувшего стола. - И последний. Вот так, молодец. - Какое коварство, колоть меня сразу после того, как мы закончили.       Я в удивлении замираю от низко проурчавшего голоса Вебера. - Иначе ты бы не дался. - Расчетливо. Мне нравится. - Иди. - У тебя сумасшедшие руки. И запястья. Такие изящные и нежные… - Иди! – судя по звукам, она неумолимо отпихивала от себя увлекшегося Кая. - Иду, – покладисто соглашается он.       Я успеваю сделать несколько поспешных шагов прочь от кабинета, прежде чем дверь распахивается, и я встречаюсь с Вебером лицом к лицу. - Босс! – негромко восклицает он. Застопорившись на мгновение, он тщательно закрывает за собой дверь. - Добрый день, Кай, – благодушно приветствую я. - Замечательный день, не правда ли? – он неловко переминается с ноги на ногу, заслоняя собой дверь. - Полностью согласен, - я сдержанно киваю, - Иарэн у себя?       Со смущением, непривычным для его лица, Вебер отходит в сторону, пропуская: - Да, босс, у себя.       Взявшись за дверную ручку, я вопросительно смотрю на него: - Все в порядке?       Напряженный и большой, как гора, он продолжал топтаться на месте: - Да, босс. Все в норме.       Я нажимаю на дверную ручку: - Меня не касается личная жизнь моих людей, Кай, – я захожу в кабинет, плотно закрыв за собой дверь.       На тонкой ткани ширмы проступала изящно изогнутая тень - Иарэн приводила в порядок одежду.       Я молча подхожу ближе, обхожу ширму.       Она застегивала на обнаженной спине платье, неловко вывернув запястье. Я подступаю к ней сзади, останавливаю ее руки. Она не вздрагивает - смотрит через плечо, прикрыв глаза веером густых ресниц.       Сдвинув края шелковистой ткани, я поднимаю язычок молнии вверх, полностью застегивая на ней платье. Белая кожа её спины была покрыта густо набитой татуировкой в виде чешуи, завораживающе переливающейся от черного до зелено-синего оттенков. - Благодарю вас, господин Эдвард. - Несмотря на внушительную разницу в возрасте, она все еще обращалась ко мне исключительно на «вы».       Поправив волосы, она поворачивается ко мне лицом, и её глаза, без привычной черной оправы, казавшиеся ярче обычного, расширяются, по чертам пробегает тень.       Я запоздало тянусь к очкам.       Когда я уже перестану забывать снять их после работы? - Нет-нет, не нужно. – Она поспешно останавливает меня за стальное запястье. – Оставьте. Прошу вас. – Тихо говорит она, с болью улыбнувшись.       И я вдруг понимаю. Похожее выражение я видел у Вебера, в нашу первую встречу. - Вы знали его.       Она никак не реагирует на догадку, плавным движением стягивает белый халат с койки. - Ты знала моего отца, - увереннее повторяю я, не отрывая от неё взгляда. – Вот почему ты так хотела работать на меня. Ты и Вебер. Не потому что нужна страховка от Лэра.       Она огибает меня, идет к столу, прислоняется к его краю, держа в опущенных руках халат, что так и не надела. Сделав долгий, глубокий вдох, она трудно выговаривает, обращаясь к полу: - Мой… покойный муж, Валентайн, очень долгое время работал с Хоэнхаймом.       По наитию я прислоняюсь к столу рядом, затаив дыхание.       Я впервые за все время пришел в этот кабинет. Иарэн обставила его в приглушенных зеленых и древесных тонах. Мягкий желтый свет, исходящий от ламп, успокаивал, окно было зашторено.       Неуловимым образом здесь было спокойно и уютно - как тихая, уравновешивающая гавань посреди бушующего моря. Только запах медикаментов, прозрачный стеллаж вдоль стены напоминал о сути работы его владелицы.       Хрупкими пальцами Иарэн комкает халат, не сводя провалившегося в прошлое взгляда с пола под ногами.       Они познакомились во время стажировки, по нелепой случайности отца и Валентайна определили в одну лабораторию под руководство одного и того же профессора. Будучи младше мужа на восемь лет, в семнадцать Иарэн родила первого сына – Рэми, старшего брата Лэра. Было тяжело, практически невыносимо учиться и следить за ребенком. Всеми силами Валентайн удерживал их маленькую семью на плаву, цепляясь за любые возможные подработки. Нехватка денег, нехватка времени, терпения и нервов едва-едва компенсировалась пылкой любовью.       Вспыхнувшее соперничество за место в лаборатории, уязвляющее обоюдную гордость Хоэнхайма и Валентайна, закончилось тем, что они сблизились. В этот же период Иарэн познакомилась с Тришей. - Мягкая волна каштановых волос и - что меня больше всего поразило – доброе лицо, с глубокими - зелеными как у меня - глазами.       Иарэн закрывает глаза, чтобы не видеть призрак, стоящий прямо напротив неё. - Клянусь, я тогда подумала, что эта девчушка слишком хороша для Вана. В юности его характер… - она качает головой, не закончив фразы. - Если Триша была ножнами для его неконтролируемого характера, Валентайн играл роль камня-противовеса. Он держал его в узде, насколько это было возможно. Хоэнхайм вел себя как заносчивый юнец: вечно спешил, рисовался, стремился что-то доказать, будто его целью было завоевать весь мир. Он горел идеями, эти идеи разрывали его изнутри, не позволяли останавливаться на чем-то одном. Пробудить в нем вдумчивость и терпение, заставить повзрослеть смогла только Триша.       Я опустошенно смотрел на свои руки. Образ, что описывала Иарэн, не укладывался в голове. В моей памяти отец был человеком несокрушимой сдержанности с жестким, немногословным характером, как надежно собранные кольца кольчужной рубахи. - Вы знали, что он ухаживал за ней два с половиной года, прежде чем она позволила надеть на свой пальчик кольцо? Она рассказала мне об этом за несколько дней до церемонии, по секрету. Боялась, что я не одобрю этот союз, что я назову её легкомысленной дурочкой, связавшейся с несерьезным самодуром, не знающим, что такое жизнь и ответственность. - Мы были главными свидетелями Хоэнхайма и Элрик. Небольшая, скромная свадьба из десяти человек, фотограф и священник.       Я помнил эти фотографии.       Свадьба в золотых цветах, стены украшены шелковыми лентами, весь зал усыпан свечами и белыми, пышными лилиями.       Мама бережно хранила снимки в альбоме из кожи изумрудного цвета и каждый раз, когда отец надолго оставлял её в одиночестве, она сидела у камина, листала тяжелые от веса фотографий страницы. - Вы знаете, над чем работал ваш отец. В конце концов, это был вопрос лишь времени – нападение на лабораторию, на его дом, несмотря на все принятые меры. Нам нужно было бежать, как можно скорее покинуть лабораторию, предупредить Хоэнхайма о том, что среди его людей предатель. Валентайн заплатил за тот звонок жизнью. Ранения были не критическими, но он очень быстро и слишком много потерял крови.       Щурясь как от ветра, она иронично хмыкает: - Врач, не сумевший спасти собственного мужа. После этого мой старший сын уехал в другую страну, Лэр вернулся со мной в Японию.       Она вдруг замолкает, словно все накопившиеся слова разом иссякли вместе с желанием говорить. Сгустившуюся тишину нарушало механическое тиканье настенных часов. - Я хочу, чтобы вы знали, – твердо произносит она, – я здесь не ради отмщения или чувства вины. Вернувшись в этот город, я не ожидала, что сразу же столкнусь с вами.       Покачав головой, она горько посмеивается: - Это ужасное издевательство вселенной. Первым, кого я встречаю после возвращения – старший сын любимого, близкого человека. - Ты поэтому связалась с Хайдерихом?       Она выставляет точеный подбородок, в этом движении отчетливо проскальзывает тень Лэра – он делал точно так же, когда я подлавливал его на словах. - Он связался со мной раньше, без имен, без конкретики, просто сказал, что есть один человек, на которого я захочу работать.       На языке вертелся вопрос, озвучить который значило перечеркнуть все приложенные усилия, чтобы понять Хайдериха.       Иарэн, сама того не зная, помогает мне в борьбе с самим собой: - Благодарю вас, – очень тихо шелестит она. Так тихо, что мне приходится наклониться к ней. - За что? – так же тихо спрашиваю я. - Я была уверена, что вы выгоните меня тем утром.       Распрямившись, я сцепляю ладони между колен и, после короткой заминки, отвечаю: - Не могу сказать, что не хотел. Особенно после того, как ты, глядя мне в глаза, врала об истинной причине своего желания работать на меня. Страховка от Лэра? Быть моим личным врачом? Чушь.       Я устало снимаю очки, протираю их краем пиджака: - Ты не первая, кто делает вид, что говорит правду, а я делаю вид, что поверил.       Надев очки обратно, я перевожу на нее внимательный взгляд. - Вам не понравилось, как я говорила о своем сыне. Почему?       Её простой и прямой вопрос поставил в тупик. Действительно, почему?       Нахальный, льстивый, скользкий, но вместе с тем, он не вызывал во мне неприязни. Скорее утомление.       После неприятной истории с передозировкой шептаться за его спиной стали чаще. Сплетни расползались со скоростью света, обрастали фантазиями – одна хуже другой. - Возможно, потому что к тому разговору он уже начал работать на меня. А нужен ли контроль кому-то из моих людей, решаю только я, – с нажимом подчеркиваю я. – Даже если я ошибся с выбором, и со временем Лэр заставит меня пожалеть о нашем контракте, ответственность будет на одном мне. Понимаешь, о чем я?       Она вздрагивает, лицо её проясняется: - Да, босс.       Я отстраняюсь от стола и коротко похлопываю Иарэн по плечу: - Ты хорошо обустроила этот кабинет. Здесь очень здорово, Иарэн.       Не шелохнувшись, она смотрела, как я стоял боком к ней, убрав одну руку в карман джинсов, завороженная и пронзенная фантомом из прошлого, что все еще жил в ней, в каждом ее вздохе и ударе сердца.       Поймав болезненный взгляд, я тепло и очень искренне улыбаюсь ей одними глазами.       Иарэн безотчетно прижимает раскрытую, дрогнувшую ладонь к своей груди, со стороны сердца, не сумев справиться с лицом.       Близкий человек моей матери, названная сестра не по крови, прошедшая сквозь годы удушающей боли от горя, переломившая в себе ненависть и жажду отмщения.       Смогу ли я когда-нибудь так же смириться? - Аджи. Что это? – я показываю ему отснятый скан, призывая к ответу. - Прекрасный номер с двумя спальными местами, комфортабельными креслами и лучшим видом из кона, – мгновенно рапортует он, отвлекшись от опрыскивания очередного букета роз от Беронелли. - Перезакажи. - Босс!       Я вдавливаю листок в стол Аджи: - У тебя выборочная глухота? Отдельный номер – означает отдельный номер. - Но босс! Хайдерих настаивал на том, что как телохранитель в чужой стране он обязан быть с вами в течение всей поездки, включая присутствие в номере. – Он непримиримо поджимает губы. - Вам виднее, - сконфуженно добавляет он, поежившись от моего тяжеловесного взгляда.       Я выхожу из приемной, слыша тяжкий, несогласный вздох за спиной.       Искусство переубеждения отказывало моему секретарю, когда в дело вступал Хайдерих – тот мертвого переманит на свою сторону. Уверен, под конец их обсуждения номера Аджи сам предложил бронь на двухместный вариант. И что это за внезапный поток цветов от Беронелли? Какие цели он преследует, оказывая столько внимания Аджи?       После встречи с Ником я всеми силами избегал Хайдериха, решив до вылета свести контакт с ним к минимуму, понятия не имея, что значит всё то смятение и мешанина внутри вместо адекватной оценки собственных действий.       Утром я передал через Аджи сообщение, что на сегодня Хайдерих свободен - его обязанности возьмет на себя Джейм. Трусливо, но заставить себя находиться рядом с ним, чувствовать его присутствие в метре от себя казалось невозможно трудным. Возникшее напряжение стало буквально осязаемым – оно ломило кости, не позволяло дышать всеми легкими.       Я просто не мог заставить себя. - Эдвард!       Я вздрагиваю от голоса, оборачиваюсь, считая, что уже надумал себе голосовые галлюцинации и, не успев сделать короткий вдох, оказываюсь в сумасшедше крепких объятиях.       Не размыкая рук, он делает несколько шагов ко мне, я делаю столько же вынужденных шагов назад, скрипнув подошвой ботинок, и натыкаюсь лопатками в стену. - Ты меня избегаешь? – низкий, густой выдох возле уха.       Пульс подскакивает, предательски учащаясь. - Что? Нет! С чего ты взял? - Тогда в чем дело? Не хочешь видеть меня? – настойчиво уточняет он, отклоняется и смотрит прямо в глаза. Этот взгляд когда-нибудь пробьет меня насквозь, как зазубренная стрела, если выдирать – то только с мясом.       Я резко отпихиваю Хайдериха от себя, старательно разглаживаю пиджак там, где коснулись его руки: - Я ясно выразился в сообщении, которое передал через Аджи. У тебя масса времени отдохнуть, собраться, заняться личными делами, – механически говорю я, глядя куда угодно, только не на него – на его линию челюсти, горло, широкий разворот плеч.       Близость Хайдериха прожигала весь воздух вокруг, затягивала нутро накаливающимся узлом.       Что за реакция такая, что за, мать его… - Значит… ты так сильно хотел меня видеть, что решил отослать прочь? Смею ли я сделать такой вывод, основываясь на ваших действиях, мой господин? – осведомляется он, обегая меня взглядом, в котором будто навелась резкость.       Я вспыхиваю, отрываюсь от разглаживания несуществующих складок и втыкаюсь в него рассредоточенно-напряженным взглядом. Найдя в себе силы, я с предостережением рявкаю: - Замолкни!       Склонив голову набок, он с нарочитой покорностью замолкает, опирается обеими, раскрытыми как зубья капкана, ладонями о стену. Выждав мгновение – будто предоставлял возможность оттолкнуть – он наклоняется.       Я безвольно замираю, не смея пошевелиться, боясь думать, что он будет делать дальше.       Он наклоняется ниже, к шее, я сглатываю и непроизвольно отвожу подбородок.       Его губы медленно дотрагиваются до открывшейся шеи, тонкие, прохладные, именно там, где бился пульс. Он подступает вплотную, на поясницу ложится ладонь, не удерживающая, не принуждающая, дозировано прощупывающая свою территорию.       Он на мгновение отводит губы, чтобы дотронуться ими выше, под ухом, возле горящей мочки, задевает носом. Ладонь на пояснице, едва осязаемая, разносила прокалывающую до затылка волну оцепеняющего напряжения.       Он в третий раз дотрагивается сомкнутыми губами, проверяя, насколько далеко позволено зайти на этот раз. И, словно издеваясь, отстраняется, опускает ресницы, закрывая темнеющее море, плещущееся вокруг расширившихся зрачков.       Пальцы сами находят ворот его рубашки, зло дергают на себя, не дав отойти.       Меня просто впечатывает в него, набрасывает с такой силой, что думать становится больно. Его рот впивается в мой, я слышу, как сбивается его дыхание, как он едва слышно, низко стонет, не ощутив сопротивления, которое был готов получить в ответ.       Он поспешно поддерживает меня за поясницу, проникает языком, и удивленно охает, когда я кусаю за него.       Неразборчиво пробормотав что-то на немецком, он судорожно вжимается до конца вплотную. Между бедер втиснулось колено – вжалось, втираясь так, что тело само, не спрашивая позволения, стиснуло раздвигающую ногу, осело, вдавливаясь.       Дернувшись, я судорожно упираюсь ему в грудь стиснутым кулаком, не представляя, что именно намерен сделать – ударить, оттолкнуть или заставить обнять крепче, придвинуться еще ближе, еще сильнее.       Хайдерих перехватил моё запястье, отвел к себе на плечо и, не отпуская горящие, пульсирующие губы, сместил колено, вырывая хриплый стон.       Ошалевшее тело само двинулось вперед-назад, руки сами обхватили за спину, теряя связь с рассудком.       Укусы перемежались с зализыванием, рехнувшееся сердцебиение гнало по жилам адреналин – и когда в самый раз было вырваться, оказалось уже невмоготу.       Верхняя часть тела, что отвечала за принятие решений, просто-напросто вырубилась.       Ближе, еще, чтобы я мог почувствовать, как ты реагируешь на меня, что так же как я ничерта не соображаешь.       Вернуться бы в кабинет, поставить на колени, взять за затылок, пригнуть к себе, смотреть, как смотрит снизу вверх, как открывает рот.       Колено между бедрами вжалось, втираясь ближе некуда, железный обруч из рук держал крепко – не разорвать, не вырваться. Оставалось только всем весом осесть бедрами, не в силах справиться с входящим под кожу жаром.       Прекрати, остановись, сам я не смогу, прошу тебя, - отчаянно думаю я вслух, сминая на широкой спине пиджак, дрожа до кончиков пальцев на ногах.       Хайдерих резко останавливается, с судорогой вминает ладонь в поясницу и прижимается лбом к моему, лицо задело быстрое, поверхностное дыхание. Глаза его потемнели, как штормовое море – зрачок заполнил всю радужку. Стало почти тихо, только у Хайдериха колотилось сердце – так близко в сомкнувшемся объятии, что казалось почти собственным.       За что ты так со мной. В коридоре, где может увидеть кто угодно.       Почему, почему не могу контролировать себя, когда ты так близко, когда дотрагиваешься до меня. - Не смотри так, - сипло просит он, перехватывая дрогнувшим ртом воздух, - ты лишаешь меня рассудка.       Кто еще кого.       Бедро Хайдериха отстранилось, позволив сдвинуть ноги, привалиться лопатками к стене, перевести дыхание, вспомнить себя.       Я облизываю вспухшие губы и, помедлив, хрипло спрашиваю: - Как ты хочешь, чтобы я смотрел?       Рот Хайдериха был в не меньшей степени истерзанным – он неестественно алел на бледном лице, под нижней губой прерывистыми штрихами проступали следы от моих зубов.       Не замечал за собой прежде склонности так яростно кусаться.       Тяжело привалившись локтем и запястьем к стене, он не отвечает, пристально смотрит - то ли раздумывая, не лучше ли закрыть рот своему контрактнику снова и на этот раз не останавливаться, то ли жалея о произошедшем.       Не может быть, что он не ожидал отдачи. После того, что делал со мной, что делает, как ведет себя, как смотрит. Даже его голос другой, когда говорит со мной наедине.       Может, так ему станет понятнее.       Неотрывно следя за ним, я прикладываю пальцы к его груди, спускаю вниз, обвожу широкую пряжку ремня, покрытую скандинавской вязью: - Мне нравится твой ремень.       Он рывком перехватывает за запястье, не отстраняя, но и не позволяя двинуть рукой дальше. Словно боялся. Завороженный, застывший, распахнув глаза, он трудно сглатывает.       Беснующийся адреналин затихал, оставляя после себя пронизывающий холод и гнетущую тоску.       Я выворачиваюсь из хватки и отстраняю его от себя на безопасное расстояние. Пошатнувшись, он делает тяжелый шаг назад. - У тебя сегодня выходной перед самолетом, – ржаво напоминаю я неслушающимся ртом. – Езжай домой. - Эдвард. - Езжай, говорю. У меня еще дела, нужно успеть все подготовить до отлета, – поясняю я, увидев, как на первой фразе в его лице тускнеют эмоции, перекраиваясь жестким сожалением. - Я не буду тебя отвлекать. - Будешь. – Я сжимаю дернувшиеся губы. – Езжай.