Keep Out

      Мы знали друг друга достаточно долго, чтобы у каждого из нас накопился обоюдоострый компромат. Ник как-то сказал: да если б он только захотел, за всю ту информацию, которой владеет, выручил бы целое состояние, и никакая чушь вроде совести или морали не остановили бы его.       Это был один из тех вечеров, когда я допоздна задержался в его доме. Ник уже не первый час напаивал меня, со снисходительным удовольствием наблюдая, как я балансирую на краю невменяемости.       Перед тем как уйти спать, Фоза мягко напомнила отцу: если он завтра вовремя не проснется и не заплетет ей волосы в школу – его ждут серьезные последствия. Тот с важным видом кивнул, а когда она скрылась на лестнице, ведущей на второй этаж, торопливо принялся проверять, все ли будильники включены. Он с каменным лицом старательно игнорировал то, как я веселился над ним, ухмылялся и комментировал внезапную суету.       Развалившись в кресле, я лениво потягивал виски со льдом, глядя в потрескивающий камин – единственный источник света в гостиной. Подрагивающие тени причудливо плясали на паркетном полу, стенах и потолке. - Что бы ты сделал со всеми этими деньгами?       Недостатка в средствах он никогда не знал, и потому – было вдвойне любопытно, на что ему эта прорва денег.       Ник расслабленно качнул роксом, посмотрел на огонь сквозь стекло и крупные кубики льда: - Есть у меня пара идей. - Например? - Слышал когда-нибудь о реконструкции позвоночника? - Хм… Слышал, от Франческа. – Я морщу лоб, попытавшись вспомнить ту бесконечную лекцию от своего механика, суть которой укладывалась в одно слово – «невозможно». – Что-то из разряда фантастики? - Из ахриненно трудноосуществимой фантастики! – он широко ухмыляется. Моя формулировка явно пришлась ему по вкусу. - Я бы вложился, найдись подходящие руки. - Не высекай вы с Франческом искры друг из друга … - хмыкаю я в рокс.       Он с неприязнью ощетинивается: - Нужен мне твой безумный механик! Он псих натуральный! Найду лучше.       Я выразительно поворачиваю к нему голову и, растягивая слова, интересуюсь: - Ну и как? Нашел кого-то лучше Франческа?       Ник уязвленно нахохливается: - Я пока не занялся этой идеей всерьез, - нехотя отвечает он.       Он долго выдыхает, закидывает ногу на ногу и подпирает согнутыми костяшками висок. - Непростое это дело. Для успешной отработки технологии нужны опыты. Сам понимаешь – подойдет только человек со сломанным хребтом. А такие в наше время либо мертвы, либо овощи, не пригодные для операции. - Почему именно реконструкция позвоночника? Ты поставщик до мозга костей. Какая тебе медицина! – мелко посмеиваюсь я. - Тебе-то что, Эд? – он уклончиво отмахивается. - Хочу и все. Левая пятка утром приказала.       Я перегибаюсь к нему через подлокотник и расплываюсь в пьяной улыбке: - О-о-о, посмотрите-ка, да у нас тут поставщик с задетым самолюбием. - Заткнись!       Я раскачиваю перед его носом рокс с недопитым виски, продолжая: - Оружие, сырье, химия, люди, информация, поезда, самолеты, даже воздух! Разве тебе недостаточно? - Завались, - огрызнулся он, вспыхнув. Вопреки ожиданиям он больше ничего не добавляет. Нахмурившись, он смотрел на камин, явно не собираясь больше продолжать тему, будто уже пожалел, что вообще открыл рот.       Выдержав на его профиле долгий взгляд, я нейтрально спрашиваю: - Когда думаешь начать? – не ответит и ладно. - Непременно. Как только солью достаточно информации на Стального, - язвительно отзывается он, - и закрою парочку свежих счетов.       Рассмеявшись, я поднимаю рокс, расплескав виски на красивую рубашку Ника: - Выпьем же за это! За взаимный компромат и парочку свежих счетов!       В голове стоял затихающий звон встретившихся роксов, вслед беспечно брошенному тосту двух безумцев, что скрепили свои негласные клятвы на жизнь вперед.       В последующие годы не было ни единой утечки информации. Ни с моей стороны, ни со стороны Ника.       Франческ не приставал с расспросами, только изредка бросал на меня колкий взгляд, не отвлекаясь от осмотра свежеустановленного крепления. Он, конечно же, знал, что Ник приезжал.       Разговор длиной в двадцать пять минут. Вытянувший из нас двоих столько сил, что мы оба под конец, казалось, смогли преодолеть разделяющую нас пустоту на несколько шагов.       Ник внимательно слушал, придвинув кресло вплотную к кровати. Информацию о Хайдерихе я опустил, в общих чертах обрисовав, что он раньше работал с Маркусом и владел определенной информацией о Шальных Руках. - Торговля детьми, – вздернув верхнюю губу, он с презрением скривился. – Дьявольщина. - Думаю можно отследить оставшихся по их старым каналам торговли.       Ник задумчиво потер рот большим пальцем: - Если они еще функционируют. Такие каналы обычно хорошо маскируются. - Есть несколько точек, через которые они могли проводить сделки.       Он с сомнением качнул головой: - Даже с точным местоположением будет сложно вскрыть этот гадюшник. Там может быть не только канал торговли. Черт, да все что угодно. - Рано или поздно что-то да всплывет, - упрямо перебиваю я, - информации настолько мало, что любая мелочь сгодится чтобы зацепиться хоть за что-то! - У тебя нет столько времени копаться в мнимых мелочах, - жестко парирует Ник. – Ну найдешь ты огрызки их сетки, которая уже годами не отрабатывает: схема поменялась, расположение поменялось, того, кто управляет снабжением – заменили или грохнули уже десять раз. Что делать будешь? Дальше ковыряться и выжидать когда выдадут себя?       Ник раздраженно переложил ногу на ногу и, убедившись, что я слушаю и не собираюсь больше перебивать, тяжеловесно продолжил: - Послушай меня. Торговля детьми – не то же самое что наркотики. Такое дерьмо очень хорошо и глубоко прячут, любые улики стирают вместе с причастными. Это не то же самое, что легальная торговля оружием по спецзаказам. Понимаешь?       Сжав сигарету дрогнувшими пальцами, я сделал горчащую глотку затяжку. - Я понял тебя – это не мой уровень. Только выбора у меня, как видишь, нет. Ал был в Трансильвании – целый - пока не столкнулся с Донованом. Я понятия не имею, где он сейчас и живой ли вообще. - Эта дьявольщина затянет тебя – не успеешь и глазом моргнуть. - Как будто я не знаю! – рявкаю я. – Как будто я, мать твою, не знаю на что я подписался! Будь ты на моем месте – что бы ты делал, а? Просто сидел бы и ждал? - Как минимум встал бы сперва на ноги, - спокойно сказал он, похолодевшим тоном. – Не далеко ты убежишь на одной ноге и костылях.       Отвернувшись, я зло выдыхаю синеватый дым, едва не растерев остатки сигареты в стальных пальцах.       Он устремил на меня изучающий взгляд, словно раздумывал, нужно ли озвучивать вполне логичный вопрос. - Твой телохранитель когда-то работал с ними. Ты доверяешь ему?       Конечно же, он заметил, что о Хайдерихе было упомянуто меньше всего деталей. - Доверяю, - твердо ответил я, глядя ему в глаза.       Ник нечитаемо усмехнулся, медленно затянулся и сменил тему: - Сколько сейчас твоих людей выделено на поиски? - Один. Я нанял чистильщика, - неохотно поясняю в ответ на его вопросительный взгляд. - Давно пора, - с одобрением хмыкнул он. – Хорошо. Отсутствие лишнего внимания к еще неостывшим следам сыграет тебе на руку.       Его реакция заставила меня в очередной раз задуматься, правильно ли я поступил, заключив контракт с Агиярой. - Как, говоришь, зовут его? - Агияра Лэр. А что?       Ник прищурился, перебирая в голове бесчисленные имена и лица тех, кто ему знаком, или о ком он слышал: - Японец?       Я уставляюсь на него, нахмурившись: - Да. Ты знаешь его? - Слышал кое-что. Но не уверен, что это тот человек. У того, о ком я думаю, есть странное прозвище. То ли японец, то ли китаец. Несколько лет назад знатно навел шороху на востоке. За ним тянется чертовски грязный след по всему миру. Скажи-ка, этот твой чистильщик – жадный? - Жадный? – переспрашиваю я, подняв брови. - Лэр? Не сказал бы. Обычный.       Насколько это возможно для человека его специальности. - Хм, – Ник сбивает пепел с сигареты, отмерено стукнув по ней. – Не забивай голову, тогда. Подумай лучше вот о чем: в этой связке не клеится кое-что. В Греции тебя не подрезали - хоть и был отличный шанс – так, припугнули, как по мне. В Трансильвании - даже с учетом того, что ты был приманкой - очень технично накрыли.       Он сосредоточенно барабанит пальцами по подлокотнику: - Плюс, смена лица: затратная операция, длительный период восстановления, новые документы, подставная жена, такая же рука, как у тебя. Так не действуют, когда все под контролем. Выглядит больше как беспорядочная подчистка старых хвостов перед подготовкой к побегу. - Тоже об этом думал, - мрачно говорю я. – Хайдерих с осени снимал с меня их слежку. Слишком много усилий. - Кого Хан мог бояться? - Иарэн покинула страну, моя семья больше не представляет для него угрозу, лаборатории уничтожены, записи отца перешли в его руки, - я запинаюсь и вскидываю голову. – Он хотел продать разработку военным. Но он не боялся их, наоборот – хотел как можно выгоднее провернуть сделку. Думаешь, Маркус смог воспроизвести и перепродать вакцину?       Ни один химик не выдаст свою формулу. Даже лучшему другу. - Учитывая сколько они вместе работали? Такие пронырливые ублюдки залезут в любую дырку без мыла.       Ник знакомо скривился как от старой зубной боли. - Дьявольщина, - страдальчески простонав, он вжался затылком в спинку кресла. – Час от часу не легче. Богом клянусь, Элрик, ты просто мастер наживать врагов. - В этом нет смысла, - упираюсь я. – Им же проще выкупить разработку, если Хан избавился от того, кто мешал сделке. - Подумай, – Ник впивается в меня цепким взглядом. – Торговля детьми. Разработка Хоэнхайма в конечном итоге доходит до военных. Шальные Руки начинают без разбора подчищать хвосты - так скоренько, будто им на яйца наступили, да так сильно, что они вышли из затяжного подполья и высунули нос. Ну?       Забыв про тлеющую уже до фильтра сигарету, я разжимаю похолодевший рот: - Чистка со стороны военных. Они избавляются от свидетелей.       Ник напряженно стучит по своему подбородку, сосредоточенно примолкнув. - Но почему дети? Для чего?       Он невольно рассмеялся от прозвучавшего вопроса: - С разработкой твоего отца, обладая нужной информацией, которой у Хана было в достатке, как думаешь, что можно наворотить? - Она была нужна чтобы лечить болезни, помогать людям, спасать жизни! Армии она для чего? - А если… вот что, - обрывает он сам себя, выпрямившись. Он нацеливается в меня безапелляционным взглядом. – Отложим этот разговор.       Я смаргиваю, подумав, что ослышался. - Что? Как это отложим?!       Он тушит сигарету, тщательно вминая её в пепельницу. - У меня есть один человек, - говорит он очень тихо. Так тихо, что мне приходится податься к нему ближе, чтобы расслышать. – Когда-то она работала на Мустанга.       Его лицо ожесточается неозвученной угрозой.       Я замираю, по хребту проходит неприятный озноб. Именно так Комеручи выглядел, когда поднимались крайне неприятные вопросы об утечке сведений, влекущие за собой вполне конкретные последствия.       Я отчетливо киваю, показывая, что понял. - Сиди на жопе ровно. Не дергайся. - Он указывает выставленным указательным на мои ноги. – Твоя задача сейчас встать.       Мельком взглянув на наручные часы, Ник забирает у меня оставшийся фильтр сигареты с неосыпавшимся пеплом, кидает его в пепельницу и поднимается: - Как ты любишь – быстренько, не получится это дерьмо расхлебать. - Он одергивает выглаженный пиджак в мелкую полоску. - Скажи спасибо своей привычке лезть на рожон.       Он окидывает меня требовательным взглядом, поджав бледные губы: - Не отсвечивай. Хоть тут и хорошая охрана, через окно тебя прекрасно видно с соседних зданий. Мертвым - ты своему брату без надобности. Понятно изъясняюсь? - Понятно, - пришибленно отзываюсь я. - Свяжемся позже.       Не знаю, что я почувствовал от его последних слов больше: страх перед предстоящим «связыванием» или облегчение – от того, что между нами еще не всё кончено. По крайней мере наши личные размолвки не повлияли на рабочие отношения – если закрыть глаза на подрыв моего кабинета и саботаж с грузом минувшей осенью. - Эдвард, - зовет Франческ, вырвав меня из плена воспоминания, - мне нужно чтобы ты перевернулся.       Отозвавшись неразборчивым мычанием, я переворачиваюсь на живот, и обхватываю подушку как спасательный круг. - Будет больно – говори. Сразу, - донесся голос Франческа. - Угу, – я покрепче схватился за подушку, непроизвольно задержав дыхание.       Франческ наклонился, звякнув инструментом. Подняв тумблер на тестере для прозвонки контактов, он приближает яркую лампу ближе к креплению, и влезает щупом в нутро откинутой защитной пластины. - Я сказал – сразу! – рявкает он, когда я молчаливо дергаюсь всем телом. – Не терпи!       Он с чувством отвешивает мне увесистый подзатыльник: - Какого хрена, Эд! Хочешь, чтобы я шел вслепую? Или не будем проверять?       Я уткнулся сырым лбом в подушку, проскрипев: - Будем. Извини. - Извиню, когда говорить начнешь где больно и сколько по шкале, – информирует он с едкими интонациями Комеручи, - чтобы я знал на сколько убавлять.       Металлический скрежет возобновляется, тестер приглушенно гудел сбоку. Я напрягаю спину, сдавлено прошипев. - Здесь? Сколько? - Мне откуда знать? – я зажмуриваюсь, стискивая зубы. – Шесть?       Франческ оценивает мой сломавшийся голос, подкручивает на тестере рукоятку. Электрический спазм до бедра ощутимо стихает.       Прохладная ладонь вдавливается мне в спину, фиксируя: - Ты обедал?       Я натянуто киваю, мертвой хваткой вцепившись другой рукой в матрас. То, как Франческ копошился в нервах, ощущалось дребезжащей в костях стаей насекомых. - Режим соблюдаешь? - Иарэн меня вперед ногами вынесет, если я начну артачиться.       Она в буквальном смысле считала каждую мою выкуренную сигарету. Каким-то образом она всегда знала, сколько осталось в оговорённой перед лечением квоте. - Понизим морфин? - Зубы заговариваешь? - И не думал даже. Так, к слову пришлось.       Знать бы наперед, какой уровень боли предстоит со вторым автомейлом. Хоть примерно. - Эдвард? - …понизь. - С завтрашнего дня. Согласен? - Согласен.       Закончив, Франческ помогает повернуться на спину и сесть. Скользнув по моему замкнутому лицу нечитаемым взглядом, он просто предлагает: - Ты можешь спросить. - Не хочу. – Не так мне больно, чтобы начинать выбалтывать подноготную.       Он вдруг солнечно улыбается: - Или – могу ответить я. - Вот уж обойдусь, - сварливо вскидываюсь я, - мне достаточно своих мозгов! - Ну разумеется, - благодушно отзывается он, собирая кейс, - я ни на секунду не сомневался в тебе. - И что это значит? - То, что ты заносчивая задница. Плохое состояние не идет на пользу твоему вспыльчивому нраву. – Он с чувством, с куда большим усилием, чем того требовалось, выдергивает провод от тестера из розетки.       Я подтягиваю к себе бедра, уперевшись ладонью в кровать. Сжав и разжав губы, все-таки озвучиваю: - Ты надоумил? – рано или поздно все равно бы спросил. Франческ явно хотел об этом поговорить: то ли чувствовал себя виноватым в непрошенном сводничестве, то ли злился – не разобрать. - Скорее утешил. - Не хочу знать. – Я предусмотрительно выставляю перед собой раскрытую ладонь, с ужасом представив, как проникаюсь подробностями личной жизни своего бывшего поставщика.       Эта территория – точно не та, где приемлемы мои следы. - Не так утешил, - насмешливо покачивает он головой, развеселившись от моей сконфуженной мины. - Не хочу. Знать. Не мое. Дело.       Франческ язвительно ухмыляется: - Тоже мне, святоша.       Он сматывает длинный провод, фиксирует клипсами с торца, чтобы не размотался при транспортировке. - Ник и без моих нотаций приехал бы к тебе. Пока он в городе, и пока еще есть возможность. - Собирается куда-то?       Франческ отсутствующе смотрит перед собой, рассеянно теребя рукоятку упакованного в защитный чехол тестера: - Я так понял, в Италию. - Что это его вдруг домой потянуло?       Со своими корнями Ник предпочитал не поддерживать связь чаще необходимого. Ездил туда редко и без удовольствия, возвращался непременно в скверном расположении духа.       Его семья придерживалась старых итальянских традиций. Не совсем законопослушных. - Понятия не имею, – Франческ собирает остатки инструментов в кейс. – Но он прямо-таки настаивал, чтобы я ехал с ним. - Поедешь? - Не раньше, чем закончу здесь, – говорит он как нечто само собой разумеющееся. - Тебя здесь не будет в мою реабилитацию, - договариваю я за него, чувствуя, как язык примерзает к нёбу.       Когда Франческ работал над первым автомейлом, он не отходил от меня ни на шаг. Может, поэтому и не было осложнений. Под его бдительным контролем любая техника вела себя благопристойно – она совершенно точно знала кто здесь главный и у кого прав больше. - Я пробуду здесь столько, сколько потребуется, - мягко обещает он.       Не больше. Не меньше.       Я поворачиваю голову к окну, всеми силами пытаясь прогнать ощущение загнанности в угол. Мы оба знаем, что я не в праве держать его при себе. Я ведь даже не плачу ему толком. Сам он заговорил о деньгах, только когда закончились все запасы и отложенное на «черный день». - Ты никогда не думал о том, чтобы переехать в мой Штаб и работать официально?       От неожиданного вопроса он роняет закрытый кейс. Не будь внутри бесчисленных креплений – грохот стоял бы чудовищный.       Обезоружено взглянув на меня, он поднимает кейс, бессмысленно отряхивает его – полы в клинике Иарэн идеально чистые, с них можно крошки подхватывать, не прибегая к правилу трех секунд. - Сговорились, - обиженно констатирует он. - Это не ответ, знаешь ли.       Зря спросил – Франческ выглядел так, словно я вывалил ему на голову незаслуженный мешок с кирпичами а затем отхлестал по лицу. - Мы уже говорили об этом, - отнекивается он, дрогнув подбородком. - Мы говорили об этом три года назад.       Я буквально припер его к стенке, сгреб за ворот халата и потребовал ответа: какого черта он с его мозгами ютится в своей затхлой квартире-лаборатории, когда я способен предоставить ему целый этаж, а то и два, хоть три – если надо. Он даже спит где попало!       В тот раз он отговорился тем, что у него горел срочный заказ и перемещение оборудования не укладывалось в рассчитанные сроки. Я отстал, предупредив, что вопрос не закрыт.       А сейчас что за причина? - Ник предложил нечто подобное? – мне почти удается выдержать ровный тон.       Комеручи настаивал, чтобы Франческ завязывал со своей работой, значит – готовил иное предложение, более официальное, на контрактной основе? Не похоже на него. С его радикальным отношением к компромиссам, Ник скорее отправит людей для принудительного достижения согласия.       Франческ уклончиво пожал плечами, выдав куда больше недосказанности, чем хотел бы показать.       Неловкий, худой, с сухощавыми и удивительно сильными узловатыми пальцами, он с нашего первого знакомства отвечал на некоторые мои вопросы так, словно они риторические и не требуют уточнений.       И только сейчас я осознал, что эта прицельная манера была очень похожа на манеру Хайдериха – уходить от прямого ответа, когда того требовали обстоятельства прошлого.       Мы знаем друг друга вечность.       Мы с Ником знали друг друга вечность.       Я неслышно выдыхаю и говорю, так, чтобы он услышал, что я имею в виду: - Я не настаиваю.       Он натянуто смеется, слабо и блекло: - В твоем Штабе слишком чисто. – Будто его руки были слишком грязными для работы на такого как я.       Со скрипом я удерживаю вопрос за зубами и отвожу взгляд.       Разница в возрасте между нами ощущалась очень редко, но когда это происходило – становилось по-настоящему не по себе.       Франческ опустил ладонь на стальное крепление на ноге и уверенно сжал: - Я пробуду здесь столько, сколько потребуется, Эд. Тебе не о чем беспокоиться. Я все рассчитал.       Я долго смотрю в его глаза, прячущиеся за толстыми стеклами очков, прежде чем кивнуть в ответ.       Вернувшись, Хайдерих не стал расспрашивать о причине внезапного молчаливого эфира, только бросал на меня ощупывающий взгляд, проверяя, захотел ли я говорить и сколько времени мне еще необходимо, чтобы захотеть. Я изредка поднимал голову, ловил пронизывающий взгляд, и сразу же склонялся обратно к ноутбуку.       Он ёмко поинтересовался как прошел осмотр, выслушал сдержанный ответ и на этом оперативно закруглился.       Пока я работал, он неприметно сидел в кресле, углубившись в книгу. Я старался не обращать на него внимания, но всё равно чувствовал себя загнанным в угол – я остро нуждался в одиночестве, чтобы наедине с собой обдумать все то, что произошло за последние дни. В особенности – разговор с Ником.       Хайдерих не дотрагивался до меня больше необходимого, говорил негромко и кратко. Если не считать нескольких моих приступов рвоты и вспышек слабости.       Подождав, когда я выпью две капсулы, он набросил поверх одеяла плед, отвел с моего лица прилипшие волосы и, встретив мой пристальный взгляд, спросил: - Что такое? - Устал.       Продолжив перебирать короткие пряди, Хайдерих опустил ресницы: - Это всё? – теплые пальцы очертили линию скулы, челюсти, успокаивающе погладили костяшками подбородок, словно знали, какой ответ последует дальше. - Хочу побыть один.       Широкая ладонь тепло легла на левый локоть. - Хорошо. Тебе не холодно? - Нормально. - Положить грелок? - Не нужно.       Я рефлекторно жмурюсь от невесомого поцелуя в уголок рта. Прохладные губы бережно дотронулись до кожи. - Позволишь остаться в коридоре?       Воспользовавшись моментом, длинные пальцы уже переместились на запястье, обхватили под косточкой, дотронулись до пульса. - Угу. Ты как раз успеешь съездить к себе.       Он вслушивается в мой голос, считывая, имел ли я в виду именно то, что сказал, или необходимо уточнение. - Следующий обход через сорок минут. - Я помню. - Эдвард? - М? - Я люблю тебя. - В глазах цвета яркого неба отчетливо плескалось беспокойство. - Поезжай, - мягко отвечаю я. – Со мной больничный спецназ во главе с Иарэн и Франческом.       Он ощутимо сжимает на мне ладонь. В ярких глазах прибавилось сомнения – он не хотел оставлять меня здесь одного. Наедине с вереницей приборов, капельницей и раскрытым ноутбуком. Последний раз когда я настаивал, чтобы он уехал, закончился не самым лучшим образом.       Хайдерих перекладывает мой телефон к подушке: - Позвонишь? – или, другими словами – давай не будем играть в гордость?       Я сдерживаю смешок: - Куда же я денусь?       Он смеряет меня долгим взглядом, точно прикидывал, влезу ли я в кошачью переноску, а если влезу – сможет ли он вынести меня из клиники тайком, безопасно миновав Иарэн и всех привратников на своем пути.       Я отвечаю насмешливо-спокойным молчанием. - Хорошо, – расслабившись, он кивает. - Отдыхай.       Дотронувшись губами до моей щеки, он отстраняется. Переобувшись в зимние ботинки, накинув пальто, он бесшумно выходит из комнаты.       В кресле лежала оставленная книга с темно-фиолетовой закладкой, спрятанной в толще страниц, на подоконнике – ваза с целыми, еще не нарезанными фруктами. Небольшой остро отточенный нож лежал рядом. Без объятий длинных пальцев, казалось, он утратил всю свою пригодность.       Мысли о последнем разговоре с Комеручи назойливо крутились в голове.       Ник всю жизнь имел дело с незаконной деятельностью, вращался в среде, где каждое слово могло стоить жизни, а любой неосторожный контакт с его окружением был бы достаточным основанием для смертного приговора со стороны правительства. Черт, убивают и за меньшее, когда дело касается главнокомандующего.       Какие могут быть общие дела у Ника и бывшего подчиненного Мустанга? Что это за человек?        Чего я ни разу не делал – так это подкоп под военных. Это уже не просто «лезть на рожон», это прямая конфронтация с армией, от которой я из года в год отбиваюсь, чтобы не связывать с ней своё производство. Никакие союзники – которых у меня всё еще недостаточно – не помогут справиться с отдачей.       Насколько я осведомлен, Мустанг крайне умный, хитрый и целеустремленный человек. Волевой характер и неизвестные мне мотивы его деятельности делали из него троянского коня, внутри которого могло быть всё – абсолютно всё – что угодно.       Ник не тот человек, кто просто возьмет и выдаст информацию локального уровня исключительно для того, чтобы я знал, с кем он ведет дела и кто его информатор. Хотел испугать, надавить, чтобы я был бдителен? Вряд ли.       Поездка в Трансильванию могла кончиться куда хуже, но даже имеющиеся последствия сделали общую картину яснее, чем она была много лет назад.       Ник не единственный человек, кто косвенно связан с Мустангом. Лэр тоже его упоминал - всего раз, как бы между делом. Аккуратно прощупав, работал ли я когда-то на полковника. Какие дела могут быть у чистильщика и не самого последнего человека главнокомандующего?       Связка с военными в несколько десятков раз усложнит мне жизнь.       Я вытягиваю автомейл, потянувшись к потолку, а затем сжимаю стальную, с гладко обточенными пальцами, ладонь в кулак.       Ник прав. На одной ноге я далеко не убегу. Удаленный контроль и поиски не мой вариант, я должен взяться за это лично. Нужно как можно быстрее встать.       Я отодвигаю ноутбук, стаскиваю с себя одеяло, оголяя ноги.       Поверх старых шрамов, которые оставил Франческ, когда в первый раз сумел спасти левую ногу, пролегли свежие следы прошедшей операции. Они выступали из-под края стального крепления как корни: яркие и ломанные, с застывшей кровью под кожей.       Мой механик поработал на славу, отупело думается мне.       Второе крепление выглядело иначе: ребристое на внешней стороне, с уплотненной коленной чашечкой. Несколько вспомогательных трубок уходили в основное отверстие, выделенное под стыковку. Они были наполнены прозрачно-голубым схватившимся гелем, жестко фиксирующим выступающую конструкцию в статичном положении, предотвращая возможный люфт.       Я аккуратно обвожу холодные края предварительного крепления. Через несколько суток Франческ поставит второй автомейл, и начнется вторая в моей жизни реабилитация. Мне будет не до выяснения настоящей причины, почему мой чистильщик и бывший поставщик выбрали одну страну.       Где-то там, на поверхности крепления, нанесено личное клеймо Рейкха – свернувшийся в кольцо змей, кусающий себя за хвост, увенчанный острыми кожистыми крыльями вразлет. Безупречный знак Уроборос, знаменующий бесконечную цикличность жизни и смерти.       Иронично, подумал я, впервые увидев это клеймо на стальной руке, разглядев выгравированные вручную, залитые темно-серой, матовой краской тонкие линии – оттиск души моего механика.       Иногда мне казалось, что он так много вложил в меня, что во мне, должно быть, уже жило две души: моя, и его, переполненная одному ему известным прошлым. Каждая деталь, каждый штифт, болт и гайка, каждая трубка, подведенная к механическому сердцу, обточка, гравировка и подгонка – годы тяжелой работы, и бог знает каких последствий того, что он видел до и после встречи со мной.       Проведя ладонью по стыку живой кожи и стали, я крепко сжимаю крепление.       Франческ вынуждено провел установку основания и болванки под наркозом.       Более детально о возникших трудностях при установке «болванки» докладывала позже Иарэн, оставшись со мной наедине. Среди них: кровопотеря - прогнозируемая, оперативно купирована; повреждение нервных стволов - стыковка и последующая реабилитация покажет насколько тяжелыми будут последствия.       Незнакомо переменившись в лице, она слушала, как я неуклюже благодарил её за помощь моему механику во время операции. Двадцать восемь часов – хоть и с помощью её команды – это очень суровый отрезок времени, даже с учетом того, что они сменяли друг друга. - Босс, прошу вас, не стоит. Это моя работа. – По тому, как дрогнули её губы, я понял что совершил ошибку, едва начав этот разговор. - И тем не менее, в моих же интересах поблагодарить тебя, – я непреклонно качаю головой, отчего-то чувствуя досаду. – Если бы не ты и Франческ, меня бы здесь не было.       Агияра приосанилась, нервным движением поправила очки и ровно повторила: - Это моя работа, господин Эдвард.       И всё. И я до сих пор ломал голову – чем я обидел своего второго медика, что в ее потускневших глазах стояли слезы.       Если проблемы возникли еще на стадии пробной установки «болванки», то что будет, когда Франческ приступит к полноценной стыковке автомейла?       Вариантов представлялось немного, всего три: либо я буду ходить, либо автомейл не приживется, либо… система нервных соединений не выдержит. Она сломается, и меня парализует до конца жизни.       Я надеялся на свою живучесть. Даже если последствия скажутся позже, через несколько лет – мне было плевать. Главное – выйти отсюда на своих двоих как можно быстрее.       Я делаю короткий, натужный выдох, сдавливаю переносицу заледеневшими пальцами, до рези в глазах зажмуриваюсь и возвращаю одеяло на прежнее место.       Из-за нескончаемого потока медикаментов и ощущения собственной уязвимости трезво оценивать происходящее выходило паршиво.       Как по-идиотски. Сказал, что устал, но стоило тебе выйти за эту дверь, как меня затопило тоской по твоему присутствию. По этой длинной тени, падающей на кровать, укрывающей мои ноги. По глубокому взгляду, дотрагивающемуся до личного пространства и сердца.       Ты остался.       Но действительно ли тебя это устраивает - быть рядом со мной? Действительно ли ты почувствовал себя свободным? Хоть немного?       Я говорил так уверенно, когда, омытый сумраком, ты стоял у стены с заложенными за спину руками. И вот теперь, стоило остаться наедине с собой, я снова об этом думаю.       В голове не укладывалось, как просто и прямо ты предложил показать мне свой дом - место, где ты вырос.       О своём я помнил всё и ничего.       Все эти воспоминания были хуже всего. Драгоценные и отчетливые. Острые, как глоток битого стекла.       Какое-то время - быть может пять минут, а может, больше - я смотрю перед собой, не видя экран ноутбука, открытого документа. Черные по белому буквы на короткий миг смазало, отшвыривая внутренним взором назад, в прошлое.       Иллюзорные вспышки над когда-то величественным и казавшимся несокрушимым, как воля отца, особняком. В воздухе кружил снег или пепел – не разобрать. В ноздрях и глотке стоял запах свежей, стекающей по искалеченной руке крови.       Толчки прошлого, как вестник с плохими новостями, всегда застают врасплох, именно когда меньше всего готов. Их не предугадать, не предсказать, что может спровоцировать их шаги.       Перед глазами стояло уродливое, неестественно дергающееся, как в замедленной съемке, зарево, разносящее по зимнему небу щупальца огня.       Не оглядывайся, брат! Спасайся!       Ты должен выжить, чтобы я вовремя успел к тебе.       Телефон, нарочно оставленный рядом, молчаливо призывал сдвинуть пальцы ближе, открыть список контактов и выбрать нужный.       Было бы проще выйти в окно, чем бороться с этим животным ужасом, сковывающим внутренности, в ожидании неотвратимо приближающегося дня стыковки.       Нет ничего позорного в страхе, сказал давным-давно Франческ, глядя в мое перекошенное лицо. В руках он держал первый автомейл, выточенный с нежностью и трепетной любовью, вдохновленного чужой болью и пытками садиста.       Я отодвигаю телефон подальше, зная, что все равно позвоню.       Но не сейчас.       Я справлюсь. Всегда справлялся. И этот раз не исключение.                     Еще с первой пристыковки я помнил это чувство потери уверенности в собственном теле: вот ты по привычке используешь пальцы, не задумываясь, легко и естественно как дышать. А мгновением позже стискиваешь зубы в тщетной попытке ухватиться за воздух, доказать телу, что способность двигаться сохранилась.       Ну не без ног же я совсем, со злой усмешкой подстегивал себя я, решив пересесть в инвалидное кресло сам, без посторонней помощи. Мог же с одной рукой.       Спустя час после обхода мне захотелось «пройтись» по коридору, доехать до приглянувшегося еще с первого пребывания в клинике панорамного окна, откуда открывался красивый вид на внутренний двор. Сейчас он, должно быть, весь усыпан снегом.       Я аккуратно подтягиваю бедра. Раны под бинтами немедленно напоминают о себе пульсирующими спазмами.       Гнусные мерзавцы. Уж переживете как-нибудь. Я и так практически не встаю – только до туалета, и то, чтоб сохранить при себе остатки гордости в присутствии Хайдериха. Который, если б я не материл его каждый раз, чтобы он вышел, с радостью бы заменил медсестру.       Уперевшись стальной ладонью в кровать, я сдвинулся к краю кровати. Сделав глубокий вдох, я проверил как стоит оставленное медперсоналом инвалидное кресло. Колеса не шелохнулись, значит на тормозе.       Покрепче ухватившись за подлокотник, я рывком подтягиваю шаркнувшее кресло и спускаю здоровую ногу, перенося на нее вес. Бедро пронзило судорогой от нагрузки. Сдув с лица выбившуюся прядь волос, я напрягаю живот и отталкиваюсь от кровати.       Спустя четверть часа агрессивной войны с собственными конечностями, разменявшись на ушибленную ступню и долгие переговоры с самим собой, я изможденно откидываюсь к кожаной спинке, успешно забравшись в кресло. Больничная рубашка неприятно липла к взмокшей спине.       Стянув с кровати плед, я разравниваю его на коленях, подтыкаю под бедрами для надежности, чтобы ноги были полностью закрыты.       Оттерев со лба испарину, я хмуро смотрю на панель управления. На кнопках были японские иероглифы.       Надо бы попросить у Иарэн инструкцию. Судя по всему, конструкция поддерживала автоматизированный режим. Решив не испытывать судьбу и не тыкать куда попало, я снимаю кресло с тормоза и хватаюсь автомейлом за колесо.       Потратив еще четверть часа на укрощение чудища из Японии, я наконец выезжаю в коридор.       Вся нагрузка пришлась на автомейл – левой рукой провернуть мощное колесо оказалось непосильной задачей.       Снова Франческ будет ворчать – он за последние дни постоянно подлатывал кровящий пробив у крепления. Рана затягивалась мучительно долго: повреждение было на стыке плоти и стали, в самом неприятном месте. От меня теперь круглосуточно несло биогелем – Франческ пытался обмануть моё тело, заполняя плохо затягивающиеся пробивы густым составом, стимулирующим заживление.       Сквозные повреждения были хуже всего: они долго зарастали, часто открывались и кровоточили из-за повреждения кровеносных сосудов, а заживая, оставляли после себя воспаленную спайку-рубец. Если этот рубец плохо сформируется- потребуется пересадка кожи, из раза в раз напоминал Франческ.       Лучше б меня свинцом нафаршировали – вытащил, зашил и дело с концом.       Донован хорошо знал куда бить. И как бить. - Мистер Элрик, сэр, позвольте полюбопытствовать, куда вы направляетесь? – вернул в реальность голос дежурной на этаже медсестры.       Я поспешно останавливаю кресло, чуть не врезавшись в нее.       Держа в крепких, мускулистых руках небольшую стопку папок, женщина внимательно смотрела на меня, ожидая ответа. - Прогуляться.       Она зажимает под мышкой папки, достает блокнот, похожий на тот, что был у Иарэн - только этот был меньше - и пробегается по своим записям: - Вам необходимо сопровождение. Вы не нашли пульт для связи? Одну минуту, я немедленно свяжусь с ответственным. Пожалуйста, оставайтесь на месте, не совершайте резких движений.       Я невесело хмыкаю под нос. Ситуация комично походила на учтивое задержание опасного преступника со всем входящим в вип-пакет уважением.       Кстати говоря, ни в одном из пунктов регламента Агияры не было прописано об обязательном наличии сопровождении, если пациент хотел «прогуляться». - Я бы хотел подышать свежим воздухом. Без компании.       Дежурная хмурится, обводит меня критичным взглядом: - На вас не совсем подходящая для погоды одежда. Вы должны быть одеты теплее. В вашем состоянии очень легко простудиться, застудить раны, ноги и руки. Это чревато воспалительными процессами, которые могут препятствовать выздоровлению. – Она достает из кармана рацию. – Это не займет много времени. Сотрудник подойдет к вам в течение двух минут.       Я сдерживаю подскочившее желание устроить скандал. Вместо этого, я со всей искренностью натягиваю на лицо жалостливую, виноватую мину. Учитывая моё состояние, было не сложно вызвать прилив жалости и добиться своего. - Спасибо за беспокойство. Не волнуйтесь, - я вымученно улыбаюсь, заглядывая в нацеленные в меня глаза, - я просто хочу отвлечься от обстановки. Я недолго, у вас не будет проблем.       Она с сомнением щурится, разглядывая моё бледное лицо. Её черты несколько смягчаются, но голос остаётся выработанно-ровным: - Ну хорошо, - к моему облегчению она прячет рацию обратно в карман.       С одной стороны, я хорошо понимал причину жесткого контроля: если с пациентом, по совместительству «боссом», Иарэн что-то случится – будь то внезапно упавший волос или случайный чих, первым, у кого полетит голова – будет именно дежурный, который это допустил.       А с другой – еще немного и я окончательно заплесневею в четырех стенах.       Дежурная делает запись в блокноте, несколько раз обводит написанное: - Госпожа Агияра уже смотрела вас сегодня. Прежде чем я вас отпущу, давайте пройдемся по некоторым вопросам. Итак, по десятибалльной шкале: как вы себя чувствуете? Головная боль? Головокружение? Слабость? Тошнота? Спазмы?       Я последовательно отвечаю на поток вопросов, чувствуя неимоверную усталость.       Женщина тщательно записывала озвученные цифры. Завершив допрос, она прикладывает два пальца к внутренней стороне моего запястья и прикрывает глаза, отсчитывая про себя пульс.       Удовлетворительно кивнув, она продолжает напутствие: - На каждом этаже есть интерком, если вы заблудитесь – пожалуйста, обратитесь к охране или к любому другому сотруднику.       Она чуть наклоняется ко мне: - Мистер Элрик, вы являетесь приоритетным пациентом в клинике. Если по какой-либо причине у вас не будет желания лично связываться с сотрудниками, но вам понадобится помощь, прошу вас, воспользуйтесь жестом, - она показывает сложенные пальцы, - и в течение двух минут вас найдут.       Другими словами: не совершайте глупостей, мистер Элрик, каждый метр клиники под камерами. Ну хоть в комнате не было видеонаблюдения, и на том спасибо. - Договорились? – более дружелюбно спрашивает она.       Я ёмко киваю.       Медленной улиткой я добираюсь к намеченному окну. По обе стороны от минималистичных рам стояли керамические кашпо с пышными, сочно-зелеными живыми деревцами. Сквозь стекла без тонировки проникало зимнее солнце. Внутренний двор был засыпан снегом, скамейки и вымощенные кирпичом дорожки – тщательно очищенны.       Оазис для блуждающих по длинным, стерильным коридорам без запаха.       Я рассматриваю уходящий вдаль холл, стены с вывешенным регламентом для персонала и больных, доску с объявлениями и напоминаниями. Все двери были плотно закрыты – они не подавали признаков жизни, будто я был единственным пациентом на этаже.       Правила в клинике Иарэн были жесткими, соблюдались с доскональной точностью. И при этом, каждый из персонала выглядел так, будто абсолютно удовлетворен своей работой.       Где-то за поворотом слышится приглушенный разговор. Один из говорящих, не стесняясь эмоциональности, сразу перешел на агрессивный тон, второй отвечал на выпады тихо и размеренно.       Совсем как Хайдерих – он говорил похожим образом, когда нужно было убедить собеседника в том, что принял его сторону.       Нахмурившись, я отъезжаю от окна и приближаюсь к повороту, незаметно выглядывая. - Альфонс! – выкрикивает человек, оказавшийся Люком, в расстегнутом пальто поверх синего костюма, с переброшенным через плечо винным шарфом. Побагровев лицом, он удерживал моего телохранителя, вцепившись в его рукав. - Я сделал всё, что ты хотел, я делал всё, что ты хотел! И теперь ты говоришь мне это?! – он взбешенно сверкает глазами.       Выдержав паузу, Хайдерих вымученно улыбается ему, совсем как я, когда объяснялся с дежурной медсестрой, поймавшей меня в коридоре: - Осмелюсь предположить, что ты поступал так, потому что сам этого хотел и так тебе было выгоднее? Не помню, чтобы принуждал тебя к чему-либо.       Я с неприятным скрипом под ребрами слышу боль в его голосе. От её отзвуков неприятно холодит затылок.       Дернувшись, Беронелли сжимает рот в нитку: - Когда ты приехал ко мне во Францию и уговаривал на контракт, ты по-другому разговаривал! – он впивается в руку Хайдериха; кожаные перчатки плотно обтягивают проступившие костяшки. – Что изменилось? Прошло всего несколько месяцев! В чем дело? - Ни в чем, - лаконично отвечает тот, глядя своему бывшему контрактнику в глаза, - наш контракт закончился. Ты забыл?       Застыв, я смотрел на них – своего поставщика и телохранителя, которые удивительным образом гармонично смотрелись, стоя друг напротив друга.       Как идеальная пара, безупречно подходящие друг другу: оба примерно одного роста. Люк – с лоском и высокомерной уверенностью в каждом движении, изящными руками, правильно очерченным лицом, в подобранной со вкусом одежде, подчеркивающей стройную фигуру и узкую талию. И Хайдерих – шире в плечах, с замерзшим взглядом, источающим подчиняющую уверенность и спокойствие. Как две половинки целого, волею случая раскиданные по разные стороны баррикад.       Беронелли отталкивает его к стене, упирается стиснутым кулаком: - Проклятый контракт на твоих условиях, на твоих! Тебе ли не знать, почему я согласился на него. Не делай вид, будто между нами ничего не было! – он не повысил голоса, говорил жестко, практически выплевывая каждое слово в лицо сохранявшему хладнокровие Хайдериха.       Не шелохнувшись, мой телохранитель смотрел на Люка с неприметным сожалением. Настолько неприметным, что выражение его лица могло сойти за издевку или искреннюю грусть. - А что между нами было?       Тот хватает его за ворот толстовки, дергает на себя, и шипит в приблизившееся лицо: - Не прикидывайся идиотом. Я теперь для тебя никто?       Мой телохранитель медленно высвобождается из рук Люка в перчатках и негромко, бархатно отвечает: - Ты кто угодно, но не никто, - и дотрагивается до плеча моего поставщика, подчеркнуто сдержанно.       Никогда не захочу, чтобы ты меня так касался. А Люку, кажется, наоборот нравится – он будто привык к этой манере прикосновения, будто после него разговор по умолчанию становился ближе, откровеннее, влек за собой физический контакт, после которого все произнесенные сгоряча слова теряли смысл.       Он подается ближе, подставляется под широкую ладонь, позволив длинным пальцам скользнуть ниже: - Я знаю, как тебе хочется, всегда знал, - тише произносит он. - Я же вижу, как ты до сих пор смотришь на меня. Хочешь поиграть со мной? Хорошо, давай поиграем, я не против.       Хайдерих опускает глаза, неторопливо оглаживает плечо, локоть, затем предплечье Беронелли. В спокойном лице отражалось только поверхностная отстраненность. Он молча слушал хрипловатый и вкрадчивый голос Люка. - Три года назад, когда ты еще не работал на меня, ты помнишь, что сказал мне той ночью?       Длинные пальцы продолжали лежать на предплечье поверх пальто. Хайдерих коротко морщится, стирая оцепенение и смеется: - Боже, Люк, ты ударился в ностальгию? Пожалуйста не нужно, тебе это не к лицу.       Люк, казалось, не заметил перемены, продолжив шептать: - Я думал о тебе, там, во Франции, после того как ты уехал осенью. Ты ни разу не спросил, каково мне был без тебя.       Еще в «BlackMail» я понял, что Люк обладает завидной выдержкой и самоконтролем, которые он тщательно упаковывал во внешнюю браваду для внешних лиц. Только сейчас он не скалился обыденным самодовольством. Сейчас он выглядел как человек, которому просто-напросто разбили сердце.       Хайдерих отпустил предплечье Люка, не притронувшись к запястью. Вместо этого он согнутыми костяшками пригладил галстук своего бывшего контрактника сверху внизу и очень тихо обронил: - Каково тебе было без меня, Люк? – тебе интересно, понимаю я. Тебе и в самом деле не всё равно.       Тот прикусывает губу, берет его за запястье другой руки и уводит вниз, к своему ремню.       Хайдерих не сопротивляется, отчего Люк прерывисто вдыхает, сокращает оставшееся пустое пространство между ними и прислоняется всем телом. - Я знаю, как тебе хочется, как удовлетворить твои потребности. Знаю, как никто другой. - Люк… - от шершавого голоса Хайдериха я рефлекторно вздрогнул. - Что мне сделать, чтобы ты вернулся? – решив, что он на правильном пути – еще немного и его бывший телохранитель устанет играть в недотрогу - Люк податливо заглядывает ему в лицо. - Ты спрашиваешь об этом спустя столько времени? - Проклятье, да, спрашиваю! Я думал, после того что между нами было во Франции…       Хайдерих с наигранным интересом слушал, слегка приподняв брови.       Беронелли отшатывается, не получив ожидаемой реакции - той которая, судя по его лицу, должна была произойти со стопроцентной вероятностью. Но отработанная схема дала непредвиденный сбой. - Да что с тобой? Ты ведешь себя как совершенно другой человек! - Люк, - Хайдерих внезапно нежно обводит большим пальцем вздрогнувший сжатый рот Беронелли, с красиво очерченными губами, - возвращайся домой. Разорви контракт со Стальным и больше никогда не возвращайся. Здесь тебя больше ничто не держит, - произносит он с проскользнувшей, ледяной угрозой.       Я застываю, уверенный, что ослышался.       Почему? Ты же сам хотел, чтобы он работал со мной.       Или… Люк уже выполнил ту часть, которая входила в твой расчет?       Я безотчетно стискиваю подлокотник кресла, поймав отвратительную мысль.       Действительно ли ты настаивал на контракте с Беронелли, чтобы помочь восполнить потерю Ника? Или ты решил убить двух зайцев одним выстрелом: отладить работу Штаба. И отомстить Люку.       Мой поставщик меняется в лице, безотчетно отступает назад, наткнувшись на потемневший взгляд, не сулящий ничего хорошего. - Не твое дело, с кем я работаю. Больше я на это не куплюсь, - отрывисто рявкает Люк. – Я подписал со Стальным контракт на год, в отличие от тебя он человек слова! В постели ты говоришь одно, а на деле…       Хайдерих качнул головой, прикрыв глаза - будто хотел отгородиться от некстати промелькнувшего воспоминания: - Это был досадный приступ слабости с моей стороны. Не больше. Ты с самого начала… - безвкусная улыбка изгибает его рот. – Для тебя это всегда было игрой. Ты знал, на что идешь. Я никогда и ничего не обещал тебе. Мои условия всегда были простыми и понятными. Только ты, похоже, неправильно всё понял.       Люк дергается как от звонкой пощечины. Его плечи опадают, пальцы, затянутые в перчатки, бесконтрольно сжимаются в кулак, не сумев сдержать боль. - Какой же ты… ублюдок, - он натянуто, глухо смеется, надломив брови. – Бесчувственная мразь.       С трудом взяв себя в руки, Люк надменно выставляет подбородок: - Черта с два я разорву контракт со Стальным. Тебе придётся постараться лучше, гораздо лучше, чем ты обслуживал меня во Франции.       Хайдерих смеряет его ленивым взглядом: - Я вынужден настаивать. - Дьявол с тобой, Альфонс! Не вмешивайся в мою работу! Ты же мне небезразличен, незачем быть такой сукой! - Уезжай. Не приближайся к Эдварду. Твое присутствие ничем хорошим не кончится, - непреклонно повторяешь ты.       Будто что-то поняв, услышав, как ты произнес моё имя, или заметив, как твой голос неуловимо изменился, Люк замолкает. Острое понимание пронзает его так внезапно, что он неожиданно даже для самого себя смеется – с искусственной веселостью - и легкомысленно бросает: - Ты… Ты спишь с ним. Не так ли?       Закаменев, Хайдерих аккуратно приводит в порядок свою толстовку, расправляет плечи, встаёт в вышколенную, идеально ровную позу. Еще немного и он бы заложил руки за спину. - Это не твоё дело. - Черт, - Люк ошеломленно проследил его движения, - ты и правда спишь со Стальным! Поразительно, ткнуть в никуда и угадать. Как ты его уложил? У него на лбу написано, что он гетеро! Он же в моем клубе девок снимал!       Хайдерих медленно разминает шею, отведя подбородок. Черты его правильного лица постепенно затягивало жесткостью.       Потеряв самообладание, Люк безжалостно оскаливается: - Ну и как он? Встаёт на колени, как ты любишь? – почувствовав, что затронул что-то важное, он переходит на шипение. – Что, попал в точку? Твой долбанный контроль - даже в койке - любого с ума сведет. Или с ним ты сдерживаешь себя?       Хайдерих отзывается угрожающим молчанием, крылья носа вздрагивают от резко втянутого воздуха. Беронелли расплывается в елейной усмешке, заметив: - О, неужели он в курсе какой ты, когда трахаешься по-настоящему? – он не сводил с тебя пристального взгляда. - Ему это нравится? Или все еще сдерживаешь себя, играешь роль нежного возлюбленного?       Беронелли подступает ближе, вкрадчиво продолжая: - Нет, ты ведь не такой. Уж кто-кто, а я хорошо знаю, как ты любишь доводить до беспамятства, как тебе нравится заставлять кричать под тобой, пока не услышишь, как молят остановиться. – Он прищуривается, наслаждаясь произведенным эффектом. – Ты не просто любишь подчинять. Ты дышишь этим контролем, властью, пользуешься всем, что только подвернется под руку, лишь бы привязать к себе как зависимое от хлыста животное.       Люк упирается ладонью в стену возле виска Хайдериха, задержав лицо в опасной близости: - Молчишь? Не бойся. Я не скажу ему какой ты на самом деле. Пусть думает, что ты добрый человек, заботливый и терпеливый, - из него вырывается ядовитый смешок. – Но, судя по всему, это вопрос времени. Всё тайное становится явным. Особенно, когда ты зажимаешь горло и смотришь, как под тобой захлебываются твоей больной силой.       Застыв всем телом, я забываю вдохнуть. Эхо слов Люка бешено билось в висках, проникая морозом в жилы. - Хочешь проверить, изменился ли я?       В коридоре повисает гнетущая, опасная тишина.       Глаза Хайдериха сужаются - совсем немного, разворот плеч меняется. Он будто увеличивается в росте, когда отклоняется одними лопатками от стены, нависнув над Беронелли.       Тот сглатывает, отступает на полшага и захлопывает рот. - Где Алан? Твоему новому телохранителю стоит чтить свой пост ежечасно, Люк. Такому, как ты, небезопасно находиться одному, без Щита.       Зазубренная дерзость и владение ситуацией стекает с Люка как шипящий от холодной воды снег. Он напрягается, делает еще полшага назад вразрез со своими следующими словами: - Он в клинике. Я и без него могу за себя постоять.       Хайдерих отклоняется от стены больше, качнувшись: - Напомнить тебе, сколько раз твоё «могу постоять за себя» заканчивалось пулями в твою сторону?       Пройдясь тяжелым взглядом по всему Беронелли, он добавляет: - Чудо, что ты все еще ходишь. Живой.       Я пораженно смотрю на твоё потемневшее лицо, на одеревеневший корпус, на твои ноги, одну из которых ты отставил назад, внутренне приготовившись к дальнейшим действиям на случай, если Люк не замолчит. Сейчас ты был один, без контрактника, поэтому – принятие решения действовать зависело только от тебя.       Люк кривится, попытавшись вернуть поводья: - Не переживай так сильно, я отправил его присматривать за Стальным.       Хайдерих убирает одну руку в карман джинсов, вонзаясь в Беронелли остекленевшим взглядом, словно вошел в туманящий мозги транс, и делает шаг вперед: - Аккуратнее. Я ведь могу решить, что ты меня провоцируешь. – Он демонстративно наклоняется к отступившему еще на полшага Беронелли. – С удовольствием послушаю продолжение твоей речи.       Светловолосая голова с искренним любопытством наклоняется в противоположную сторону. Он как гончая, выдрессированная на запах крови, с залегшим безумством в натянутых до предела мышцах, ждал, когда жертва двинется, обнажит беззащитное горло. - Нет? - мой телохранитель изучающе смотрит на замолкшего Люка. С каждой секундой тишина становилась всё гуще. - Уверен?       Не дождавшись ответа, он распрямляется, глядя сверху вниз на Люка, который с облегчением выдохнул: - Как жаль.       Я рывком отъезжаю от злополучного угла, пожалев, что решил посмотреть на двух людей, что когда-то спали вместе. Шея горела, лицо кололо, руки трясло.       Ты работал на него полтора года, спал с ним до контракта, спал с ним, когда уже работал на меня.       Не моё, не моё это дело.       Я судорожно проворачивал колесо коляски, вцепившись треморящими стальными пальцами, не разбирая дороги, не видя перед собой коридор.       Как себя буду я вести, когда окажусь на месте Люка?       Я ведь уже был на похожем месте, когда той ночью цеплялся за тебя, когда увидел в твоих глаза пустоту.       Я слишком привык к твоему присутствию возле себя. Привык, что тебя не нужно искать взглядом – ты рядом, всегда смотришь на меня, даже когда я не вижу, когда делаю вид, что не замечаю.       Люк говорил все эти вещи, пытаясь ударить побольнее, задеть, спровоцировать на реакцию, которую так хотел получить в ответ. И если бы ты отреагировал, как он хотел, это значило бы, что в тебе что-то осталось от тех чувств, что ты питал к нему до встречи со мной.       То, как ты себя вел с ним, как говорил и что говорил, несмотря на всю эту жестокость…       Ты и правда любил его. А может – любишь до сих пор. - Эдвард?       Я не вздрагиваю, когда твоя ладонь опускается на мое плечо, не сразу понимаю, что ослепленный собственными мыслями, остановился в коридоре другого крыла.       Я поднимаю голову – ты стоишь очень близко и внимательно вглядываешься в моё лицо. - Прости, мы договорились, что я дам тебе возможность побыть одному, но я увидел тебя здесь и подумал, что тебе может понадобиться помощь. – Ты привычно улыбаешься, а затем осекаешься. – Все в порядке?       Ледяные пальцы заворачивают упавшую прядь волос мне за ухо, ласково сдавив за мочку. - Давно ты здесь? – продолжаешь ты с обманчивой нейтральностью. - Только подъехал.       Ты окидываешь меня сдержанным взглядом, наклоняешься, чтобы прижаться прохладными губами ко лбу, проверяя температуру. - Как голова? Лучше? - Лучше, - эхом отзываюсь я. - Ты не замерз? - Хайдерих, - обрываю я, переводя предупреждающий взгляд.       Ты выпрямляешься, кладешь ладонь на мою макушку и, послушно затихнув, гладишь. В уголках твоих теплеющих глаз собираются морщинки от сдержанной улыбки.       От этой настоящей улыбки у меня внутренности затягивает тошнотворным узлом.       Ему ты так же улыбался?       Похоже, с лицом я не справляюсь – ты опускаешься передо мной на колено, сжимаешь за ладонь: - Что тебя расстроило? Расскажи. Эдвард. – Ты не даешь отвернуть лицо, ловишь за подбородок и сдвигаешь брови. – Что ты?       Ты был с ним так долго, а со мной – месяцы можно пересчитать по пальцам одной руки.       Ты любишь меня, я знаю это – никогда в жизни я ни в чем не был так уверен.       Но что если это временно?       Что если всё это – подчинено твоему чувству вины и нечеловеческой жажде искупить прошлое?       Что если ты оставишь меня, как только я найду брата? Ведь тогда - тебе незачем больше оставаться рядом. Контракт будет закрыт, а долг - выплачен.       За всё то время, что я с тобой, я уяснил несколько вещей. И одна из них – отмолчаться с тобой не выйдет, если ты что-то заметил, даже если тебе показалось, то вцепишься и будешь держать намертво, до тех пор, пока не заговорю.       Ты с непомерным терпением ждешь, когда я найдусь с ответом, но способность формулировать отказывает – я просто-напросто глохну от наслаивающихся липких мыслей. Понимаешь, что не дождешься, тянешь к себе за шею. У тебя горячий рот и поверхностное дыхание.       Отстранившись, ты заглядываешь мне в лицо: - Расскажи мне.       Я беру твоё запястье, примеряюсь подушечками пальцев к бьющемуся под кожей пульсу и негромко говорю: - Быть может, было ошибкой заключать бессрочный контракт?       Ты замираешь, медленно встаешь, так, словно в позвоночник вмерзла арматура. - Почему ты так считаешь? - Потому что это твоя работа.       Ты издаешь звук, отдаленно напоминающий сдавленный смешок: - Эдвард, я разграничиваю личную жизнь и работу. - С предыдущим контрактником тоже разграничивал? – я безрадостно смотрю на тебя, подняв голову. Не хотел, чтобы прозвучало как упрёк, но получилось именно так.       Ты почти сразу отводишь взгляд, как будто я озвучил то, что давно мучило тебя, то, что ты давно ждал и боялся услышать от меня. Я безотчетно крепче сдавливаю хватку на твоем запястье. Пульс, размеренный несколько секунд назад, ощутимо ускорился. - Альфонс, мне важнее твоё настоящее. - Моё настоящее – это ты, Эдвард, - отвечаешь ты с такой отчетливой обидой, что мне делается стыдно за свой вопрос.       Ты смотришь на свою ладонь, на мои пальцы, которые я успел сплести с твоими. - Сколько ты слышал?       Ты всё понял. Конечно же ты всё понял. Никогда не умел в словесную конспирацию, всегда вываливаю как есть, прежде чем подумать головой. - Достаточно. - Поделишься мыслями? – невесело спрашиваешь ты, влезая в привычную непроницаемую маску.       Я неотрывно смотрю в твои глаза, что затягивались слишком знакомой изморозью, скольжу взглядом по твоей фигуре - еще десять минут назад она казалась угрожающе высокой рядом с Люком, а сейчас – ужасно одинокой. - Я склонен полагать, что нас определяет не прошлое, а наши поступки в настоящем и будущем, - тихо отвечаю я, мягко притягивая тебя.       Ты вздрагиваешь, безотчетно сжимаешь мои пальцы, по чертам проносится мучительная смесь из боли и недоверия. - Тебя… беспокоит Люк?       Я опускаю голову, рассматривая твои кольца: - Меня беспокоит не он, не ваши отношения в прошлом. Я просто хочу понять, чем ты руководствовался, когда… - Спал со своими контрактниками? – договариваешь ты за меня. - Это мало тянет на границы.       Больше похоже на то, что ты решил добиться поставленной цели любой ценой, даже если придется поступиться моралью и служебным кодексом. И собственной личностью.       Вслух я тебе об этом никогда не скажу. Достаточно и того, что я лезу куда не просят и никак не могу остановиться. - Мне нечего сказать, кроме того, что с тобой всё иначе. Ты знаешь это.       Знаю.       Конечно, ты не хочешь об этом говорить. Я бы тоже не хотел вскрывать собственное прошлое и ошибки, из-за которых стыдишься самого себя.       Я не удерживаю тяжкого, горчащего глотку вздоха, отпускаю тебя и, схватившись за колеса обеими руками, отъезжаю назад. - Ладно. - Куда ты? – ты резко хватаешься за подлокотник, останавливая. - Обратно к себе. – Я выжидающе смотрю на тебя снизу вверх. - Тебе не о чем беспокоиться. - Ненавижу эту твою фразу, - огрызаюсь я. – Не хочешь об этом говорить – так и скажи. Успокаивать меня не надо. Понял? – я окончательно ощетиниваюсь, злясь на самого себя, что открыл рот, что начал всё это.       Надо было сделать вид что ничего не произошло. Ты бы и не понял ничего, если бы я держал язык за зубами. - Прости. Не горячись, пожалуйста. – Ты поспешно ставишь кресло на тормоз. Будто я смогу убежать. – Эдвард.       Я беспомощно сжимаю зубы, наткнувшись на виднеющийся из-под закатанного рукава толстовки бинт.       Твои прострелы сошли относительно быстро – ты уже почти не хромал и не держался за бок при случайном движении.       Я с защемившим сердцем вспомнил, как ты сдерживал гримасу боли при неудачном повороте, или когда неловко задевал подлокотник кресла, когда резко вставал ко мне, позабыв, что сам ранен.       Ты никогда не говоришь, когда тебе больно, или плохо, никогда. Приходится угадывать, вычитывать с твоего поведения и размытых фраз. И не факт, что получится с первого раза – ты самый скрытный человек из всех что я когда-либо знал.       И когда ты говорил с Люком – тебе было больно: он не стеснялся в выражениях, колол именно в то место, которое ты считал в себе неправильным. Поломанным отклонением.       А когда так больно, что наружу рвутся жуткие слова – значит, не все равно. До сих пор.       Но про это позже. Не сейчас. Нельзя просто так взять и залезть в нутро, в самое болючее, даже если отчаянно хотелось вцепиться и кулаком растереть твои застаревшие установки.       Старым привычкам тяжело изменять. Быть может, достаточно и всего одного человека, который будет всегда напоминать тебе: с тобой всё в порядке. - Я буду твоим даже если перестану работать на тебя, - тихо говоришь ты.       Я в замешательстве смотрю на выступившие на твоих скулах неровные пятна румянца и пытаюсь понять причину твоего… смущения?       Причиной была явно не твоя последняя фраза. Ты говорил вещи и сильнее, от них я каждый раз зависаю и не знаю, куда себя деть, чтобы унять трепыхающееся в горле сердце.       Я несколько раз бестолково моргаю, ты поджимаешь край рта, старательно пытаясь скрыть, что прикусил изнутри губу. Реакция настолько непривычная, настолько выбивающаяся из обыденной манеры, что я окончательно теряюсь.       А потом настигает осознание.       Я со всем спокойствием, на какое только был способен, уведомляю: - Альфонс, это не угроза увольнением.       Ты с бесконечным терпением улыбнулся: - У тебя очень действенные «неугрозы».       Что за человек. Ты абсолютно точно не хочешь продолжать, но в то же время, не хочешь, чтобы я молчал.       Неужто так нравится видеть, как я ревную тебя и злюсь? Так нравится, что вон уже и шея покраснела.       Предъявлять права на человека, пускай на того, с кем делишь постель, представлялось мне унизительной затеей. Ни ты, ни я - не вещь, чтоб распоряжаться без зазрения совести, игнорируя при этом свободу и личный выбор.       Ты спал со своими контрактниками, включая меня. С кем-то дольше, с кем-то меньше – это наглядно прослеживается по промежуткам между новыми контрактами.       Чем я лучше? Чем хуже?       Ты беспокоишься, я вижу. По тому как смотришь на меня сейчас, как не рвешь дистанцию. Я наступил на больную мозоль, зная, что тебе будет неприятно. Но эта заноза внутри толкала на вопросы, о которых я в будущем пожалею. - Эдвард, - очень тихо зовешь ты. – Я не горжусь тем, как взбирался по карьерной лестнице. Я пользовался всем, что считал нужным. - Или кем. - Или кем. Чем больше ты думаешь об этом, тем тебе будет неприятнее. Оно того не стоит.       Я хмуро разглядываю пол.       Ненавижу, когда ты прав. А ты прав.       И то, что я сейчас делаю, кроме как ребячеством не назвать. Копаться в прошлом – все равно что вдохнуть под водой: каждый раз думаешь, что справишься, но только захлебываешься.       Вот только с Люком у тебя было не просто «использование». Ты любил его – как мог и как того дозволял «хозяин». Но любил.       Не зная, как сказать, я продолжаю смотреть в пол, понимая, что молчанием разрешить недомолвки не получится. - Эдвард, пожалуйста, не увольняй меня, – ты выдавливаешь из себя неловкую улыбку. А в глазах такая искренность и вина, что сердце сжимается.       Я накрываю твою ладонь на подлокотнике, мягко сжимаю: - Не буду.       Ты с подозрением прищуриваешься, и я хмыкаю: - Ты что, не веришь мне? - Верю. Это одно из тех качеств в тебе, которому я не перестаю удивляться – ты честен до самого конца. Когда бьешь… и когда целуешь.       Я коротко щелкаю ногтем по твоему кольцу, ненадолго замолчав. - Хайдерих. - Да, Эдвард, - от прозвучавшего тона ты невольно разводишь плечи. - Больше никогда не угрожай моим людям.       Ты напрягаешься и согласно прикрываешь глаза, принимая заслуженное предостережение. - Прошу прощения, господин. Этого больше не повторится.       Не обращая ни капли внимания на вытянувшееся лицо Хайдериха, Иарэн невозмутимо выпихивает его в коридор и захлопывает дверь перед его носом. С чувством выполненного долга она одергивает выглаженный халат, как ни в чем не бывало взбивает тугие кудри и широко улыбается мне, обнажив белоснежный ряд зубов: - Босс, приступим?       Это был тот редкий случай, когда осмотр проводился без присутствия моего телохранителя. В скором времени я понял, для чего мой второй медик устроил очную ставку – последовали планомерно подготовленные вопросы о Лэре. - Иарэн, я не знаю, почему он уехал именно в Италию, - беззлобно рявкаю я, устав повторять одно и то же. – И уж тем более, когда он намерен вернуться.       Иарэн начала с завуалированных фраз, как бы издалека, а затем перешла к прямым вопросам в лоб, решив не размениваться на прелюдии.       После нашего с ним последнего разговора Лэр исчез со всех радаров, оставив после себя едкий осадок непримиримой недосказанности. - Почему ты не позвонишь ему?       Она перелистывает страницы в блокноте, сверяется с показателями на мониторах и не поднимая головы, отвечает: - Он не берет трубку. И не возьмет. - Хочешь сказать, если я позвоню – возьмет?       Она поджимает гордые губы, тщательно осматривая крепление на ноге: - Он отвечает только на те звонки, которые считает важными.       Как дети. Честное слово.       Я протягиваю ей свой телефон: - Звони.       Кинув быстрый взгляд на мою протянутую руку, она с достоинством отказывается.       Постучав пальцем по экрану телефона, я понижаю голос: - Он работает. Мне выдернуть его обратно?       Опустив густые ресницы, Иарэн оперативно меняет тон: - Прошу прощения, босс. Я интересуюсь, поскольку в город хотел приехать Рэми – его старший брат. – При упоминании старшего сына, что-то меняется в ее чертах, будто она, говоря об одном человеке, вспоминала другого. И этим человеком был не Лэр. - У него есть четкий приказ, – я со стуком откладываю телефон. – Если ты хочешь связаться с ним – препятствовать не стану. Но хорошо подумай, прежде чем звонить ему с моего телефона.       Зная, какой круглосуточный надзор в стенах клиники, уверен, Иарэн уже в курсе о моем последнем разговоре с Лэром. Если не детально, то в общих чертах она должна представлять – ничего хорошего там нет. И дергать моего чистильщика, который и так на нервах – добром не закончится.       Даже если сам я уже немного остыл, я бы не стал звонить ему. Особенно учитывая характер и условия последнего приказа.       Исчерпав поток вопросов, Иарэн молча продолжила осматривать меня. Сняв с изножья кровати идентификационную карточку, она делает пометки с датой и временем, дублирует записи в своем блокноте. - Как у нас там дела? – интересуюсь я, чтобы разрядить атмосферу и сменить тему. - Состояние нормализуется, я бы оставила вас под наблюдением еще на две недели, вот только кое-кому неймется, – она пренебрежительно морщится и жестом показывает, чтобы я одевался. - Чем раньше – тем лучше, - соглашаюсь я, влезая в штаны. - Именно так мне Рейкх и сказал! – тут же возмущается Иарэн, нацеливаясь на меня хищным взглядом. – Босс, моргните, если он вам зубы заговаривает. Я немедленно приму меры.       В течение шести дней он будет постепенно снижать дозу морфина, а на седьмой поставит второй автомейл.       Я отзываюсь коротким смешком и успокаивающе дотрагиваюсь до её руки: - Всё в порядке. Я доверяю вам обоим. Да и потом, если ты считаешь, что спешка только навредит – поговори с Франческом. Уверен – он не будет артачиться.       Несмотря на их прохладные отношения, мой механик не станет игнорировать рекомендации Агияры. Когда дело касалось работы, он относился с полной ответственностью к мнению квалифицированного специалиста в схожей области. - Не будет, - с неудовольствием признает она, рефлекторно щелкнув ручкой.       Её накалённое состояние выдавали мелко подрагивающие пальцы при каждом щелчке. Она то и дело без надобности одергивала идеально сидящий халат. Взгляд был сосредоточен и встревожен.       Поняв, что еще немного и сломает ручку, она спешно убирает ее в нагрудный карман и вешает карточку на прежнее место.       Тряхнув головой, она поправляет очки: - Может, это не Рейкх подгоняет вас, а вы его? Если так, то это, - она размашисто трясет блокнотом в мою сторону, - саботаж чистой воды. Имейте в виду.       Я приглушенно смеюсь, застегивая больничную рубашку: - Ну что ты. Я? И саботаж? Как тебе это в голову пришло! - Я прекрасно осведомлена на кого работаю, - въедливо парирует она.       Что ж. Виновен по всем пунктам. - Мы еще обсудим с Рейкхом дату операции, - продолжает она. – В случае, если всё останется без изменений, я категорически настаиваю, чтобы вы сократили количество сигарет в день. – Взгляд зеленых глаз опасно сверкнул. – До нуля.       Я с досадой морщусь, поняв, что в этот раз мне торги не выиграть. - Я распоряжусь, чтобы вам регулярно подавали специальный чай. - …с пустырником? – угрюмо уточняю я. - С ним тоже, – менторским тоном подтверждает она, обрубив все мои надежды на благополучную жизнь в вязком облаке дыма.       Возразить было нечего. Только смириться.       Шесть дней пронеслись в мгновение ока. И как бы Франческ ни пытался скрыть нервозность, она передалась и мне, и Хайдериху, и ответственному за меня персоналу.       Исключением стала Иарэн. Стойко выслушав моего механика, она сделала соответствующие пометки в блокноте, приняла запрос о дополнительных медикаментах и вежливо, остро-вежливо уточнила, не мог бы он взять себя в руки. Или – возьмет она.       Если коротко об итогах, то они были следующими: потеря крови – не критичная, но внушительная; первая попытка состыковки – неудачная, вызвавшая конвульсии нижних конечностей и угрозу сердечного приступа; вторая – удовлетворительная для Франческа и отличная для Иарэн.       И лучше бы мне не просыпаться в этот день – именно так я думал первые недели после установки автомейла.       Боль была дикая, на грани потери самого себя и чувства реальности. Обезболивающее не помогало. Почти две недели я спал на снотворном и толком ничего не ел.       Ты, побелевший от чудовищного страха потерять меня и ужасной беспомощности, не отходил ни на шаг, даже когда я срывался в надсадный крик, пытаясь вышвырнуть тебя за дверь.       Как бы я ни орал, как бы ни материл тебя, в беспамятстве припоминая, все что было между нами, ты врос в этот проклятый подоконник и не сдвигался с места. Заложив руки за спину, стиснув зубы, ты пережидал, когда у меня закончатся силы. А заканчивались они всегда быстро, переходя в опустошающую апатию.       Ни к чему тебе видеть меня таким - я больше не мог подняться сам.       Твоё присутствие вырезало из внутренностей остатки гордости. Слава богу, что ты выходил, когда мне необходимо было справить нужду. Иначе я бы рехнулся от унижения и окончательно перестал бы считать себя человеком.       Франческ ночевал в соседней комнате, персонал Иарэн, похоже, обосновался в коридоре – медсестры материализовывались на пороге через считанные секунды после вызова. Свободный проход временно ограничили, четкий строй медперсонала во главе с Франческом и Иарэн нарушал только ты, похожий на полумертвую тень от себя прежнего.       Разворачивался один из худших возможных сценариев – я нихрена не чувствовал ниже пояса. Автомейл отказывался приживаться.       В комнате круглосуточно работал бактерицидный рециркулятор, весь с головы до ног я был подсоединен к мониторам. В особо тяжелые дни, Иарэн помещала меня целиком в капсулу– прибор выкачивал всю мою кровь, очищал, закачивал обратно. Хоть лицо моего второго медика и было отстраненно спокойным, но она, так же как и Франческ, боялась окончательного отторжения автомейла.       Ты передвинул свою кровать к моей, запасся сменной одеждой и книгами, полностью перейдя в режим застывшей безжизненности.       Ты мало говорил, в этой звучной тишине между нами было что-то уравновешивающее. Всей кожей я ощущал твой взгляд, который неизменно напоминал мне: ты все еще здесь, Эдвард. Ты - все еще ты.       Каждое твоё прикосновение был настолько осторожным, что я мог сломаться сильнее, хотя, казалось… больше некуда.       Твои длинные пальцы брали мою исхудавшую ладонь, бережно прижимали к груди, там – где билось сердце. Я закрывал глаза, чувствуя твоё сердцебиение. Оно, как упорно работающий двигатель на вере, которой мне недоставало, проникало в кости, врастало в израненную плоть, до краев наполняло равновесием.       Когда я просыпался посреди ночи, то неизменно видел тебя, сидящего в кресле. Оранжевый свет лампы освещал тебя смазанным ореолом, выделяя в сумраке комнаты. В такие моменты я остро чувствовал жалость к тебе. К тому, что ты остался с таким как я.       Вместо того чтобы проверить нервные соединения электроимпульсами на живую, Франческ настаивал на проверке под наркозом. Я отказывал каждый раз, когда он начинал разговор. Страх, что прозвонка провалится и я останусь калекой на всю жизнь был сильнее боли, сильнее того, что я каждую секунду ненавидел себя за слабость.       Ты не влезал, не переубеждал.       Ты ждал. С тяжеловесным терпением и решимостью.       На третью неделю мне показалось, что я смогу встать.       Я ухватился за вскинутые борта кровати обеими руками, автомейл протестующе скрипнул от нагрузки на корпус. Сцепив лязгнувшие зубы, я безумным усилием рванул себя вверх.       Мир дернулся вверх и вниз. Мешком рухнув на пол, до искр приложившись лбом и вторым автомейлом, я придушенно охнул, зажмурив заслезившиеся глаза.       До гудящих ушей дошел звук распахиваемой двери. Твой крепкий хват сомкнулся вокруг меня, судорожно захлопнувшись капканом. - Эдвард! Ты что творишь?!       Ты перепугано ощупал мою спину, руки, проверил не вскрылись ли швы на крепеже ноги, оттер что-то со лба, проведя подушечкой по горящей коже.       Привалившись виском к твоей бешено поднимающейся и опадающей груди, я мотнул головой. Сердце стучало так громко, что казалось его выбьет из ребер.       Я силюсь ответить, мучительно вцепившись в твою толстовку. - Что? Я не расслышал, повтори, пожалуйста, громче. – У тебя редко такой голос бывает, настолько испуганный и вздрагивающий. От него я даже смеюсь, только смеха не выходит. - Я думал, что смогу, - выталкиваю я сквозь сомкнутую челюсть, бессильно повиснув на тебе.       Железный обруч из твоих рук крепко стянул всего меня, будто мог выдавить всю боль и страх. От тебя пахло сигаретами, крепкими и моими. Я не курил уже много дней, этот запах ни с чем не спутать.       Спрятав лицо, я хватаюсь за твое плечо: - Прости.       Всё это – наказание. За то, что мой младший брат, расплачивается за мой побег. Это я должен был там остаться. Я должен был спасти его. - Эдвард, - твой голос дотрагивается до слуха, низкий, прерывистый, - ты встанешь. Клянусь – ты встанешь. Дай себе немного времени. Ты сможешь.       Я зажмуриваю позорно защипавшие глаза, мотаю головой еще раз, пытаясь удержать подскочившее напряжение и исказившийся рот.       Молодой Франческ поудобнее перехватывает первый, еще не подключенный автомейл, с безумством улыбается – широко и по-настоящему: - Нет ничего позорного в страхе, Эд. Бойся. Это будет означать, что ты все еще живой, – он весело подмигивает. Схватив безжизненный автомейл за запястье, он вздергивает его в воздух, качнув из стороны в сторону будущую часть меня. – А я – стану твоей пожизненной страховкой.       Я с удушающим надрывом всхлипываю, вжимаюсь в тебя всем негнущимся телом. Мягко укачивая в своих объятиях, ты сидел на полу вместе со мной, дожидаясь, когда у меня закончатся силы.       Ты прижался губами к моей макушке, и прошептал, придерживая за шею: - Я люблю тебя.