Keep Out

      Мне всё чаще снился странный сон.       Массивное дерево, подпирающее жадными ветвями пронзительное небо, размытое белое пятно, напоминающее то ли бумажный самолетик, то ли обычный чистый лист. Я чувствовал запах влажной после дождя травы, тепло солнечных лучей на щеках, слышал чей-то голос.       После этого сна хотелось бежать за кем-то вслед, поймать за локоть, рвануть к себе или самому броситься в отчаянно раскинутые объятия. Произнесенные слова - там, в слоях угасающего сновидения - стыли в глотке, потеряв свой смысл в реальности, стоило открыть глаза.       А потом… я вдруг смог пошевелить стальным пальцем.       Показатели приборов зашлись сумасшедшим сигналом, вспыхнули разноцветным как новогодняя ёлка.       Увидев распахнутые, вмиг ставшие ярче глаза Франческа, я понял: так же, как и я, он боялся, что ничего не получится, что он оставил меня инвалидом до конца моих дней.       Он сгорбился над вторым автомейлом, сипло втянул воздух ртом, надломлено пошатнулся и - разрыдался, стиснув лоб паучьей кистью, испачканной биогелем.       Застигнутый врасплох его реакцией, я потерянно мямлил бессмысленную чушь - что-то про то, что он молодец, как я благодарен ему.       Хайдерих оперативно подхватил его, усадил в своё кресло, налил воды. Затем, бросив на меня беглый взгляд, налил и мне, увидев, что я и сам недалек от истерики.       Именно это – движение стального мизинца - стало первым сдвигом с мёртвой точки. За этот шаг от пропасти я сполна заплатил нервами – своими, Иарэн, Франческа и Хайдериха.       Я после спросил у тебя, как ты пережил этот период. Я бы себе раз десять врезал, какой гнусной сволочью был.       Ты пригладил костяшками мою открытую шею, помолчал, прежде чем ответить: - В тебе говорила боль, Эдвард. Я научился слышать.       С кровожадной готовностью Иарэн властно распорядилась прогнать все существующие анализы: кровь, слюна, иные жидкости. Всё, что она могла добыть из меня – было взято на тщательный, безумный анализ. Даже волосы.       Каждый из нас проявлял психоз по-своему.       Понемногу, преодолевая барьер из рези в позвоночнике, я начал двигаться. Второй автомейл едва подчинялся, я боялся лишний раз нагружать его - для переноса веса использовал правую ногу, предпочитая и вовсе не наступать стальной ступней. Боялся, что швы разойдутся и автомейл просто-напросто отвалится от меня как хлипкая заплатка.       Франческ воинственно настаивал, чтобы я работал обеими ногами в равной степени: «Мышцы должны вспомнить что значит двигаться». Не стесняясь в выражениях, он хлопотал вокруг меня, как сошедшая с ума курица-мать над единственным уцелевшим цыпленком.       За две недели я смог сам садиться, перебираться в инвалидное кресло. Через еще одну – вставать на правую ногу, затем на обе, к концу четвертой – кое-как пользоваться костылями. Больше походило на неловкие прыжки воробья с перебитым хвостом. Если бы не биогель, которым Франческ с неконтролируемой маниакальностью обрабатывал меня, лежать бы мне еще несколько месяцев.       С детским восторгом во влажных глазах он смотрел на первые микроскопические шаги второго автомейла. Дрожащим голосом он причитал под нос на французском, отчаянно сдерживая себя.       Я вскинул на тебя уточняющий взгляд – вроде понял, но вдруг не так. Ты только усмехнулся и кратко подтвердил: он так счастлив, что прямо здесь согласен умереть.       Так прошли два с половиной месяца пребывания в клинике.                     Назначенным Иарэн ортопедом оказался грамотный, методичный и требовательный Август. Внешностью он напоминал массивного бульдога: тяжелый подбородок, угловатое лицо, широкий нос. Суровый рот с опущенными углами – ни разу на моей памяти так и не улыбнулся. Глубоко посаженные глаза под нависающими кустистыми бровями неотрывно наблюдали за каждым моим движением в течение всего срока реабилитации, пока я учился ходьбе в параллельных брусьях, распределять вес на стальную стопу, контролировать движения и нагрузку.       Моя координация накрылась, контроль над собственными движениями стал ребусом, который моему мозгу предстояло разгадывать в ближайшее время.       Самым мучительным стала ходьба по неровной поверхности и лечебная гимнастика. Я чувствовал себя отсталым дураком и постоянно падал.       Под отточенным взглядом ортопеда хотелось застрелиться от собственной тупости. Я двигался как криво собранная улитка. Август изредка кивал, когда у меня получалось как надо, и точно так же кивал, когда я валился на пол. - Еще раз, - с дозированным хладнокровием подавал он голос.       Чаще всего он был больше молчаливым во время моих попыток, но подробно объяснял, как легче двигаться, прежде чем отпустить меня и позволить сделать шаг без страховки.       Перед первым занятием ты попытался незаметно проскользнуть в зал вслед за мной, стараясь не привлекать к себе внимания.       Август встал в дверях, заслонив собой проход, измерил тебя равнодушным взглядом. Затем устойчиво расставил ноги, неспеша скрестил на груди мускулистые руки и тяжеловесно, исчерпывающе изрек: - Исключено. На выход. – Он был одного с тобой роста, но внушительно шире.       Я не сдержал веселого смешка - уж слишком лицо у тебя было расстроенным - и только махнул тебе на прощанье.       Не рискнув предпринимать вторую попытку пробраться на запрещенную территорию, во время последующих занятий ты послушно сидел в коридоре. Когда беспокойство перевешивало, ты приоткрывал дверь и робко выглядывал, чтобы оценить обстановку в просторном помещении, проверить, что я на месте и никуда не делся.       На угрозу нарушения установленной границы Август реагировал всегда одинаково. Его бескомпромиссный взгляд безошибочно находил тебя в проёме, густые брови сходились на переносице. Он не говорил ни слова, но тебя как ветром сдувало.       На третий месяц Иарэн сняла жестко-ограниченный пропускной режим. Воспользовавшись опущенным железным занавесом, в клинику приехал Ник.       Воткнув в тебя испепеляющий взгляд, он с порога едко осведомился: - Твой Цербер ночует здесь что ли? – придвинутая вторая кровать, впрочем, не нуждалась в дальнейших комментариях.       Он вошел без пальто и шляпы, и весь какой-то дёрганный. Похоже, люди Иарэн наотрез отказались пропускать в верхней одежде. Небось еще и дезинфекцию заставили пройти.       Не поднимая головы, ты тихо прошелестел перевернутой страницей. Это уже была третья книга-кирпич по счету за время моего пребывания в клинике. - Проходи уже, - устало бросил я.       Прошуршав надетыми на ботинки бахилами, Ник с убийственным лицом подошел и поставил на тумбочку корзину, доверху наполненную исключительно одними лимонами. Лично, наверное, выбирал.       Он поправляет накинутый на худые плечи пиджак, упирается кулаком в бедро и с заносчивым ожиданием смотрит сначала на меня, потом на тебя. - Хайдерих, оставь нас.       Ты слитным движением поднимаешься, вкладываешь закладку между страниц. - Да, господин, – между бровей собираются настороженные морщины. – Я прогуляюсь?       Я перехватываю твой взгляд и мягко киваю на дверь, подтверждая, что вмешательство не требуется, даже если дойдет до поножовщины.       Ты коротко опускаешь ресницы, принимая отчерченные рамки и выходишь, плотно закрыв за собой дверь.       Ник провожает тебя равнодушным взглядом, поворачивает щеколду на двери и садится в освободившееся кресло, распространяя вокруг себя ауру самоуверенного превосходства. Только наличие зеленых бахил делало его внешний вид чуть менее солидным, чем он рассчитывал. - Слышал, ты теперь с японцами работаешь. Мои поздравления.       Он демонстративно закатывает глаза, и опирается о подлокотник: - Хоть ты не начинай. Это временно. - Зона логистики и сырья – временно? Звучит как подвязка на десять лет, если не больше.       Он закидывает ногу на ногу, выуживает из кармана пачку дорогих сигарет и хмыкает. - Даже если и так. Что с того? – словно проверял реакцию на новость о том, что я больше не смогу подписать с ним контракт.       Щелкнув зажигалкой, он останавливает сигарету возле дернувшегося язычка пламени и с сомнением смотрит на меня, затем на аппаратуру возле кровати, которой стало раза в два больше с его последнего визита.       Я нетерпеливо отмахиваюсь: - Кури.       Ник прикуривает и, затянувшись, выпускает дым через нос. Я молча протягиваю ему чистую пепельницу. - Скажи-ка, из каких соображений ты затеял расширение производства? – спрашивает он спустя три затяжки, обратив на меня колкий взгляд. – Закупка оборудования, поток контрактов международного уровня. Твоя финансовая база выжата досуха, а прибыль, - из него вырывается уничижительный смешок, - дай бог через год. Как расплачиваться планируешь? - В долг возьму.       Он с наигранной нежностью расплывается в улыбке: - У кого? У Беронелли? Конечно, пока ты при деньгах, он сделает всё и даже отсосёт тебе, если изволишь. А как деньги закончатся, придется поменяться позициями. - Ты для этого приехал? – перебиваю я раздраженно. – Морали мне почитать о том как дела вести? - Что ты, что ты. Кто я такой, чтобы учить тебя, – он с отвращением морщится. - Ну и не лезь тогда. Если у тебя есть предложения по делу – буду счастлив услышать что-то адекватное.       Ник едко хмыкает, неторопливо поглаживая край пепельницы мизинцем. - Как твои ноги? – он безучастно указывает на второй автомейл. – Франч сказал, у тебя заметный прогресс.       Я недоверчиво кошусь на него, сбитый резкой переменой темы. - Это он так сказал? Или ты додумал?       Он снова закатывает глаза, выставив подбородок: - Дьявольщина, ты можешь ответить нормально или нет? Мне из тебя клещами вытягивать? У кого ты понабрался этой паскудной манеры отмалчиваться? Простые вопросы, давай, поднатужься, сделай одолжение: как проходит реабилитация? Как автомейл? Как самочувствие?       От неожиданности я замолкаю, бестолково уставившись на него.       Он же - безэмоционально смотрел в ответ, выдохнув сигаретный дым. - Ну? – тянет он. – Если три вопроса тебе сложно прожевать, давай остановимся на одном. Как железка? - Работает, - я безотчетно сжимаю левое бедро, нахмурившись. – Франческ довольно быстро собрал. По качеству не уступает руке, даже лучше, в каком-то смысле.       Кстати говоря.       Аджи мне ничего не писал, после того, как я велел Франческу связаться с ним по поводу оплаты изготовления автомейла. - А эти штуки - внутри - нормально всё с ними? – прохладно интересуется Ник. - Нормально, - повторяю я эхом, внимательнее вглядываясь в своего бывшего поставщика. - Ходить-то получается? - Пока не очень, - дозированно вымеряя эмоции, признаюсь я. Ник нарочито отстраненно слушал. – Здесь хороший ортопед.       Я неотрывно следил за ним, заметив, как он неуловимо просветлел. Нерешительно пожевав нижнюю губу, я осторожно рассказываю дальше, с чуть более подробными деталями: - Падаю часто. Но уже сам перебираюсь в кресло, могу стоять на костылях. Учусь переносить нагрузку и держать равновесие: вставать на обе ноги получается, при ходьбе заваливаюсь набок.       Ник продолжал слушать, иногда коротко бурчал под нос и на удивление не перебивал. Тщательно скрываемый, неподдельный интерес и беспокойство выдавали напряженно держащие сигарету пальцы и нервно подрагивающий из стороны в сторону носок лакированного ботинка. - Ты бы повеселился, глядя как я барахтаюсь на полу. - Я бы посмотрел, - снисходительно соглашается он, сощурившись. – Стальной, которого валяют по полу собственные ноги. Кто ж откажется от бесплатного шоу. - Франческ сказал, что потребуется время, чтобы привыкнуть.       Он бесстрастно делал вид, что сигарета в его пальцах была занятнее, чем мой сухой пересказ состояния, но то и дело бросал мимолетные взгляд сквозь ресницы на автомейл. - Механика стабильна, крепеж хорошо приживается. После операции, правда, отказывался договариваться со мной. Но сейчас, кажется, мы нашли с ним общий язык, - тише договариваю я, не сводя взгляда с Ника.       Он сбивает пепел, сосредоточенно разглядывает палец, которым обводил край пепельницы: по часовой стрелке, а затем, ненадолго остановившись, в противоположном направлении. - Ник. - Чего тебе? - Спасибо. - Иди в задницу.       Это сумасшедшие деньги. Эту сумму я смогу вернуть не раньше чем через полтора года. А то и больше.       Что-то мне подсказывало, что если я сейчас скажу Нику, что не могу принять такие деньги – он швырнет эту пепельницу мне в голову. Судя по тому, как он угрожающе наглаживал её, незаметно подхватив под дно поудобнее – я недалёк от истины.       Ник тем временем закурил следующую, пересилив приступ кашля от горечи в просаженных легких.       Тишина нарушалась звуком тлеющей сигареты, когда он глубоко затягивался и выдыхал сердитый дым, иногда потирая костяшкой большого пальца непривычную щетину на подбородке.       Докурив, он поджигает третью, безразлично глядя перед собой. Он заметно осунулся: впалые щеки, крупный нос с горбинкой выгодно подчеркивающий его характерное, вытянутое лицо, теперь как будто делал черты резче и злее.       Оторвав взгляд от его профиля, я напряженно сглотнул и тихо позвал: - Ник. - Угу. - Давай поговорим.       Он кривит угол рта, цокнув языком. Прикрыв глаза, он делает глубокую затяжку, отказывая выходить за деловые рамки: - Нахуй прогуляйся.       Ядовитые слова без прикрас и лести – напрямик и как есть - были тем самым, что я всегда ценил в нём. Он был из тех людей, кто поливал отборнейшим трехэтажным матом и одновременно, не прекращая ни на секунду ругани, вытягивал за шкирку с края обрыва. - Мне жаль, что всё так вышло, - выталкиваю я сквозь ком в горле. Не хватало еще расклеиться при нём. Тогда он точно не станет адекватно воспринимать то, что я собирался сказать.       Помрачнев, он до нитки сжимает высокомерные губы и качает головой, не открывая глаз.       Отстранившись лопатками от изголовья кровати, я крепко берусь стальными пальцами за подлокотник кресла, в котором сидел мой бывший поставщик и - я надеялся - еще не бывший лучший друг. - Прости меня.       Он натужно втягивает воздух – крылья носа вздрагивают – а затем мелко и часто кивает, будто своим мыслям, которые повторял не первый раз, торгуясь с самим собой.       Сам знаю. Как удобно это выглядит со стороны. Пока у меня всё было в порядке – я не писал, не звонил, поддерживал эту бессмысленную игру в войну – ведь так было проще. И как только Ник понадобился, я вдруг чудесным образом опомнился.       Он перевел на меня мутные глаза: - Вечно этот тон. Будто ты лучше знаешь, лучше понимаешь, всё видишь. Но знаешь что? Нихрена ты не знаешь. Сюда, - он рвано стучит себя сжатым кулаком в грудь, - не лезь. Думаешь, есть что-то, что я хочу от тебя услышать? Наслушался. Ты выбрал исчезнуть. Кто тебя переубедит, когда ты всегда сам знаешь, как лучше?       Я держался за подлокотник его кресла как за последний шанс хотя бы белыми нитками сшить ту пропасть между нами.       Столько лет впустую - на гордость и отстраненность. Бессмысленные годы, что мы оба молчали, ограничиваясь одной работой. Как будто жизнь бесконечная, а по-настоящему близкие люди – разменная монета. - Я не знал, как быть рядом. - Не знал, - усмехается он. - Да ты даже не пытался. - Я не хотел сделать еще хуже. - Ты всерьёз думаешь, что было куда хуже? Всё, что я от тебя слышу – детский лепет наивного дурачка, который оправдывается, глядя мне в глаза.       Я покрепче стискиваю стальные пальцы, отказываясь отпускать хрустнувший подлокотник: - Я не могу повернуть время назад, и всё исправить за один разговор тоже не могу. Я ведь… - язык болезненно споткнулся о слова. - Я тоже тоскую по ней. Мне тоже её не хватает. Неужели ты думал, что мне всё равно?       Я познакомился с Ником, когда ему было тридцать три, а мне двадцать - Фозе вот-вот должно было исполниться десять.       Его дочь была любовью всей его жизни. Огненное чудо, что он лелеял каждую секунду, каждый миг, отдав всё сердце без остатка, сложив к её маленьким детским ногам всё своё оружие, что было в нём до её рождения.       И когда в четырнадцать лет её не стало - это сказалось на мне сильнее, чем я ожидал. За эти годы я просто не мог себе позволить думать о том, что произошло. Слишком схожая потеря, слишком схожая боль. Невыносимо, трудно, страшно. От собственных мыслей, от собственных намерений.       После похорон я был с ним столько, сколько смог. И каждый раз в нём я видел себя – сломанного безумца с пистолетом у виска.       Я мучительно сдерживаю дернувшиеся губы, чувствуя себя настолько разбитым, что было больно двинуться. - Я не нашел в себе сил пройти через это еще раз.       Сдавив сигарету между указательным и средним, Ник сделал последние затяжки. Затушив дымящийся бычок, он молча рассматривал рассыпавшиеся чешуйки пепла. - Было ошибкой оставлять тебя наедине с этим горем. Мне никогда не расплатиться за то, что бросил тебя именно тогда, когда ты нуждался во мне больше всего.       Метнув на меня взгляд покрасневших глаз, Ник прерывисто выдохнул и отвернулся. - Ник, - настойчиво зову я, отчаянно стиснув подлокотник стальными пальцами. - Прекрати ты уже! Хватит, - взрывается он, оскалившись. – Ты думаешь я идиот? Думаешь, не знаю что тебе тоже было тяжело? Тогда может и не знал, не хотел знать. Что, ну что ты от меня еще хочешь, а? Дьявольщина, я ведь здесь - слушаю тебя! Что тебе еще надо? Объятий? Блядь, ты из покойника жилы вытянешь! Просто… - не найдя слов, он беспомощно отмахивается, - просто заткнись уже, наконец.       Потеряв дар речи, я ошеломленно смотрю как он изо всех сил сдерживался, скрипя зубами - так сильно, что на шее проступили вены. - Ты… высокомерный ублюдок, - вскипаю я, - я тут извиниться пытаюсь, мать твою. - От высокомерного ублюдка слышу! – в сердцах рявкает он. - Ты можешь по-нормальному хоть раз поговорить со мной?! - А чем я, по-твоему, сейчас занимаюсь?! – заорал он, взвиваясь. - Это ты называешь нормальным разговором? Ты со своими людьми точно так же себя ведешь? – ору я в ответ, побагровев. - В последние годы тебя всё устраивало! - Ах ты мафиозник недоделанный, да я тебе эти годы столько денег платил, сколько ни один оружейник не платит! Расщедрился он, поглядите-ка на него! Думал, откупиться от меня одним автомейлом? Да ты заплатил только ради Франческа! Попортил моего механика, а теперь добреньким заделался?! - Пошел ты, суицидник долбанный! Я заплатил не только за автомейл! - Ник в ярости швыряет пепельницу на тумбочку, горка окурков и пепла подпрыгивает в воздух и тут же опадает обратно, просыпавшись на пол. - Давай, расколоти тут всё! Ты ж у нас любитель запускать в людей посудой и бутылками! Давай! - Да кто бы, блядь, говорил!       Я затыкаюсь, отмотав в голове, что он перед этим сказал. Ник, тяжело дыша, сверлил меня горящими глазами. - …в смысле, не только за автомейл? За что еще ты заплатил? – медленно спрашиваю я. - За всё, - с ненавистью припечатывает он, выдвинув челюсть. – Ты затеял это дерьмо с расширением, а сам не сегодня завтра – банкрот. Кто зарплату людям платить будет, подумал? А налог на линии? А Беронелли твоему скользкому?!       Набычившись, я впиваюсь в него жгучим взглядом. В ушах пульсировал гнев. - Не нужны мне твои деньги. В задницу себе их засунь, да поглубже, - чеканю я сквозь зубы. – Франческу подарочков прикупи.       Кресло резко сдвигается назад, чиркнув ножками по полу – Ник подскакивает к кровати. От резкого подъема пиджак слетает с его худых плеч и валится в кресло. - Возьмешь, как миленький возьмешь! – рычит он, сгребая меня за ворот больничной рубашки. – Еще как возьмешь! – он для верности встряхивает хватку, нависнув хищной птицей. – А не возьмешь - пристрелю тебя! - А ты не ори на меня, мать твою!       Непримиримо вперившись друг в друга, шумно дыша, долгие секунды мы пытались переглядеть друг друга насквозь. Его кулак, стиснутый напротив моего горла, дрожал так же, как и мои пальцы, вмявшиеся в его запястье.       Я вздергиваю подбородок, до упора сдвинув брови, приготовившись что он мне, наконец, врежет. Челюсть сломает – да и черт с ним.       Грязно ругнувшись, он разжимает пальцы и вонзается обратно в кресло. Выдернув из-под себя примятый пиджак, он складывает его на подлокотник и откидывается, безжизненно вытянув ноги.       Смерив его угрюмым взглядом, я одернул на себе измятую больничную рубашку. От того как орал в голове звенело.       Ник взглянул на тумбочку в пепле, просыпанные на пол окурки и принялся молча собирать их в уцелевшую пепельницу, помогая себе ребром ладони.       Я хмуро наблюдал за ним.       Когда содержимое пепельницы вернулось на прежнее место, мой бывший поставщик опустошенно посмотрел на потолок, собрался с мыслями и лишенным эмоций голосом, спустя три года отчуждения - озвучил: - Спасибо что был со мной на её похоронах, - он не договаривает, запирая остаток фразы за зубами.       Между рёбер противно заскрежетало, а горло стянуло петлей.       Я хорошо помнил в каком состоянии находился Ник в тот день - как в зеркало смотрелся. И как никто другой я знал, что именно он был намерен сделать. О чём думал, не сводя помертвевших глаз с засыпанной землей ещё свежей могилы.       В тридцать семь лет он похоронил единственную дочь, прожившую всего лишь четырнадцать лет – беспощадно короткий срок для крохотной, безвинной души, ничем не заслужившей подобный исход.       Никакие слова не сумели бы по-настоящему выразить мысли.       Я протянул стальную руку и крепко взялся за подлокотник, всем сердцем надеясь, что этот жест вернет хотя бы десятую часть наших отношений, хотя бы сотую.       Его взгляд сполз с потолка, встретился с моим.       Он горько усмехнулся – с тенью прежнего себя, а после - положил свою ладонь поверх стальных пальцев, закрыв наш старый, обоюдоострый счёт.       В полном объеме, без уточнений и скрытых сносок.       На исходе четвертого месяца, когда на улице уже наступила ранняя, пронзенная остатками мороза, весна, Франческ уехал вместе с Ником.       Перед отъездом он в последний раз осмотрел второй автомейл, убедившись, что крепление приживается. Он с нежностью погладил стальную щиколотку, стёр гладкой подушечкой несуществующую соринку и неразличимо пробормотал стальной ноге что-то на французском – будто объяснялся с возлюбленной, оправдывался – почему должен покинуть её. - Если бы я плохо тебя знал - я бы решил, что ты планируешь открывать подпольную хирургию в Италии, - попытался пошутить я, пока Франческ складывал инструменты, устроившись на полу. - Не любитель я держать по лаборатории в каждой стране, - симметрично отшутился он в ответ. – Утомительно, затратно, да и возраст у меня уже не тот. - Скажешь тоже. Ты не выглядишь на свой возраст.       Он выглядел на тридцать… хм, девять? Определённо не на сорок пять. - Ах! Комплименты, - просияв, он прикладывает пальцы к впалой щеке. – Но знаешь, тебе пора бы уже научиться читать возраст с людей. А то, не ровен час, как-нибудь очень жестоко ошибешься. - Пока что люди вполне себе реагируют и принимают за комплимент, - фыркаю я. – Скажи лучше, чем ты там будешь заниматься?       Он ухмыльнулся, закрепляя отвёртки во внутренних отсеках кейса: - С родителями знакомиться. - Очень смешно. - Я серьезно, – Франческ убедительно взглянул на меня поверх очков.       Зависнув, я пытаюсь понять, шутит он или говорит правду: по его веселому лицу было сложно разобрать. Он двусмысленно поиграл бровями для пущего эффекта.       Сдавшись, я пристукнул подлокотник инвалидного кресла: - Ладно-ладно. Понял, не пристаю.       Прошуршав оберткой кислотно-розового цвета, Франческ закинул в рот леденец: - Ну, не думаю что это исключительно увеселительная поездка. Без работы не останусь, – поясняет он, пряча хрусткий фантик в карман.       Я смотрел как он собирает свои сокровища, как с пола, на котором он расположился, исчезали один за другим инструменты. Птичьи ладони ловко закрепляют шуруповерт в ударопрочном кожухе, встроенном в один из уровней. - Во сколько у тебя самолет? - Через четыре с половиной часа, - отвечает он, проверяя набор метчиков и штампов. - Эд, паста для обработки в серой банке, биогель – синяя. - Угу. Я помню. - Заливка для нутрянки в красной. Но вряд ли она понадобится. Если ты, конечно, снова не надумаешь прыгнуть в измельчитель, - с легкой усмешкой он слеповато щурится на меня, будто пытался прочитать будущее. - В твоё отсутствие будет сложно противиться соблазну, но я очень постараюсь, - лениво обещаю я.       Он погрозил мне выставленным пальцем, захрустев леденцом между зубов: - Я узнаю, если ты плохо себя вёл с моими малышками. - Откуда же? - Когда я вернусь они мне всё расскажут про тебя. Имей в виду, - Франческ обвел меня придирчивым взглядом, - будь джентльменом, веди себя пристойно. Тебе в ближайшие два месяца противопоказано ловить пули, ножи, копья – в том числе. Понял? Любое колюще-режущее, падения, аварии, несчастные случаи…       Невольно рассмеявшись, я аккуратно вытягиваю ноги, с приглушенным стуком опустив стальную пятку на пол. Автомейл подчинялся со строптивым запаздыванием, в который раз испытывая терпение. - Когда ты так говоришь, звучит будто я тороплюсь на тот свет. - На тот свет может уже и не торопишься, а вот усидеть на одном месте – точно не можешь! - горячо парирует он. – Я тебя предупредил. Я твоему телохранителю еще велю, чтоб глаз с тебя не спускал. Знаю я тебя. Только я за порог – то одно, то другое. А потом, лети Франческ: в другую страну, в снежную бурю, навстречу ветру! Нет уж, у меня, между прочим, суставы больные… - я безмятежно слушал его скрипучее ворчание, едва сдерживая улыбку.       Франческ спохватывается и склоняется обратно к кейсу, въедливо проверяя всё ли собрал. Растерянно замерев, он почесывает щеку. - Так. А ты куда подевалась? – обращается он к пустующему месту в отделениях.       Он внимательно осмотрел содержимое кейса, затем, поднявшись, принялся искать под кроватью, креслом и тумбочкой.       В груди странно заныло.       В стальных пальцах я держал одну из отверток. Глупо было надеяться, что он никуда не поедет, не собрав все свои инструменты до последнего. Но он и так задержался дольше изначально отмеренного срока.        Эта была его любимой – с прорезиненной рукояткой мятного цвета. Затертая, изрядно повидавшая время, потерявшая былой лоск, но до сих пор надёжная. Незаменимая.       Всего лишь отвертка. Но для Франческа – причина перевернуть вверх дном всю комнату, или клинику – если придется.       Может, оставить себе? - На сколько Ник планирует остаться в Италии? – я трусливо смыкаю ладонь, спрятав отвертку под стальными пальцами.       В нашу последнюю встречу я так ничего и не спросил у него о поездке. Сомневаюсь, что он ответил бы, даже если бы я решился.       Франческ по второму кругу обходит все углы, заглядывает даже под подушку и матрас. - Тебе он тоже не сказал? – обернувшись, он удивленно хлопает глазами, затем приседает на корточки, чтобы заглянуть за тумбочку. - Как видишь. - Я подозревал что о планах Ника Франческ знал куда больше, чем я. - Хм, – Франческ просовывает руку между тумбочкой и стеной, шаря в темном пространстве. – Какой он загадочный. А я думал у тебя спросить.       Я отзываюсь коротким смешком: - Мы с ним только-только начали нормально разговаривать.       Если, конечно, «нормально» хоть когда-то подходило нашему специфичному общению. Последний разговор закончился истощенной тишиной.       Перед уходом Ник взялся за дверную ручку, остро взглянул на меня и сухо предостерёг: «Эд, я знаю, что тебе неймется. Но сделай одолжение: пока я не вернусь, не делай ничего в одиночку. Дождись меня из Италии».       Не найдя пропажу, Франческ расстроенно вздыхает и выпрямляется. Он охлопывает себя по халату, затем мятым брюкам, снова по халату и еще раз тягостно вздыхает.       Засунув руки в карманы, он тяжело опускается на край кровати. - Я рад, что вы наконец-то поговорили, - тихо говорит он, неуверенно взглянув на меня. Он как-то разом весь погас, укрывшись задумчивостью.       Я подъезжаю к нему под мерную вибрацию инвалидного кресла: - Благодаря тебе.       Он уныло качает головой: - Надеюсь нет. - Почему? - Потому что одно дело, когда влияние оказывает третья сторона, и совершенно другое – когда вы сделали это по собственному желанию.       Франческ снял блеснувшие очки, ухватился за оправу и принялся протирать толстые стекла полой халата. Он вдруг стал непривычно тихим и нерешительным. - Не волнуйся, - я подъехал к нему ближе. – Никто никого не заставлял. Сам знаешь, какой я и какой он.       Он молчит, скрупулезно протирая линзы, будто хотел спрятаться за привычными, механическими действиями. - Ты упрямый. Он упрямый. Вы оба – упрямцы, каких еще поискать. И оба не знаете когда нужно остановиться, - тоскливо добавляет он под нос.       Положив левую руку на подлокотник, я подпираю подбородок ладонью: - Поэтому и любишь. И меня. И его.       Он не отнекивается, только неровно поджимает дрогнувший рот. - Эд. - Что такое? - Я старше него. - Ну и что? - у нас с Хайдерихом разница в возрасте была на год больше, чем у него с Ником.       Он останавливает пальцы, что неистово протирали выдуманные отпечатки на стекле. - Ты не понимаешь.       Я безотчетно улыбнулся, глядя на своего беспомощно сгорбившегося механика: - Мне и не нужно. И тебе не нужно.       Сглотнув, он прикрывает глаза, собираясь с духом. - Как бы ты отреагировал, узнав, что я… не очень хороший человек?       Я беспечно пожал плечами: - Мне все равно.       Франческ вскинул взгляд, переполненный горькой досадой: - Ты не понимаешь! – и осекся, наткнувшись на ставшую нежнее и теплее улыбку. - Мне и не нужно, - повторил я, вкладывая в голос всю многолетнюю привязанность, что хранилась во мне с юного возраста.       С того самого момента, когда, захлебываясь болью, животным страхом и паникой, я открыл глаза и увидел его, склонившегося надо мной: непонятного цвета глаза – необычно бесцветные. Отсутствие изломов и морщин, по которым с обычного человека считывается жизнь и привычки – просто гладкое лицо, как чистый лист. Пустота, на первый взгляд ни о чем не говорящая. А на более пристальный – раскрывающая так много, что ни один излом на коже не выдержал бы столько.       «Я спасу твою ногу. Если выдержишь», - сказал он. Казалось бы – просто слова, просто обещание. Кардинально отличающееся от того, что говорил первый хирург.       Франческ отчаянно закусил губу. Паучьи кисти, что собирали меня по кускам впервые на моей памяти задрожали, вцепившись в снятые очки. - Франческ, - зову я.       Он не реагирует, утыкается остекленевшим взглядом на свои руки. И старательно прячет их внутреннюю сторону. Хоть я уже и знал, что его ладони – не только подушечки пальцев - были неестественно гладкими, без единого следа рисунка отпечатков. Добиться этого можно было только пройдя через болезненный, трудоёмкий процесс глубокой шлифовки кожи. Чтобы окончательно стереть любые идентификационные элементы.       Даже у Лэра руки не были гладкими.       Коротко вздохнув, я смотрю в окно, обращаясь к солнцу за тройным стеклом: - Ты знаешь, как-то так вышло, я и сам не понял – как, но всю мою жизнь меня окружают «не очень хорошие» люди. Черт, да я и сам не очень хороший человек, - слабо усмехнулся я, покачав головой. - Наверное, единственный нормальный в моем окружении – это мой секретарь.       Он хотел что-то сказать, но одернул себя. Его глаза неуловимо изменились, будто он был готов сформулировать ответ, но без сожаления отказался от него. - Франческ, - я наклонился к нему, заглянул в лицо, - мне все равно кем ты был. Мне все равно что ты делал.       Он не отозвался, хранил молчание и одному ему известные черные мысли. - Это ты считаешь себя плохим человеком. Я – нет. Взгляни на меня, я жив благодаря тебе. Дважды.       Я протягиваю ему стальной кулак и раскрываю пальцы. Он тоскливо посмотрел на отвертку с прорезиненной ручкой мятного цвета, не пытаясь забрать своё сокровище. - Я знаю тебя всю свою жизнь. Как я могу плохо относиться к тебе? – тихо спросил я, положив стальную ладонь тыльной стороной ему на колени. Затертая отвертка мягко качнулась. – Ты, конечно, можешь попытаться переубедить меня. Но зачем? Разве тебе станет легче?       Очень медленно он дотрагивается до своего последнего инструмента, отрывает от стальной кожи. - А отвечая на твой вопрос – как бы я отреагировал, могу сказать так: Хайдериха я от души поколотил, - сообщаю я, следя за его несмелыми пальцами.       Не ожидав подобного ответа, Франческ резко поднял глаза, встретившись с моими, насмешливо сощуренными. - Тебя тоже поколотить? - Не нужно, - он торопливо схватил отвертку и немедленно зажал ее в кулаке, будто я только что сообщил, что намерен отнять её, если она ему больше не нужна.       Какое-то время он молчал, теребя мятную рукоятку, машинально расковыривая ногтем место, где раскрошилась и иссохла резина. Я не торопил его.       У людей с безумством в сердце свои законы.       Одно то, что он хоть как-то реагировал, говорило о многом. Он мог замкнуться, отмолчаться, отшутиться – что угодно, лишь бы не говорить. Совсем как тот, у кого перевернутое небо в глазах. - Эд? - М? - Спасибо. – В его голосе была не благодарность, а что-то тяжелое и личное. То, что он не смог озвучить или подобрать слов. И даже произнесенное им казалось не тем, что он имел в виду на самом деле. Оно просто было тем, на что хватило сил.       Иногда так бывает. Иногда, отсутствия слов – вполне достаточно, чтобы всё стало как никогда ясно.       Я кладу стальную ладонь ему на плечо, твердо сжимаю, качнув к себе. - Ты не то, что с тобой произошло. Ты - воплощение своих действий, слышишь?       Его пальцы перестали терзать отвертку и остановились, крепко стиснув мятную рукоятку, будто она была последним якорем.       Шумно втянув воздух носом, он прикрыл глаза, помолчал еще немного и, стряхнув с себя болезненную уязвимость, надел очки.       Положив свою птичью ладонь на мою стальную, всё еще удерживающую его за плечо, Франческ поднял на меня прояснившиеся, наполнившиеся цветом глаза: - У меня есть для тебя кое-что.       Я не удерживаюсь и насмешливо любопытствую: - Еще порция самобичевания? - Хватит с тебя, - отмахивается он от иголки в свой адрес и встает с кровати.       Он поднимает с пола длинный вытянутый кейс, что принес еще перед последним осмотром – темно серый, наглухо закрытый, и протягивает мне: - Возьми. - Что это? – я аккуратно принимаю подарок и машинально встряхиваю его.       Кейс был легким, на бесцеремонное движение никак не отозвался – Франческ всегда уделял тщательное внимание внутренним фиксаторам, чтобы содержимое не гремело при транспортировке.       По заблестевшим глазам Франческа я сразу понял, что ему не терпится поделиться. Вместо этого он перевел плечами, удерживая себя от поспешных слов.       А затем загадал: - Открой его – тогда, когда сможешь полностью встать на ноги, или – когда будешь уверен, что не сможешь. Обещаешь? – острые, паучьи пальцы опустились на стальное колено, выточенное его душой.       Я безотчетно стиснул кейс как нечто драгоценное и важное, и решительно кивнул, заверив: - Обещаю.       Без моего механика клиника опустела.       Забытая или нарочно оставленная отвертка с мятной рукояткой лежала возле стеклянной вазы с фруктами. Как ненавязчивое напоминание, что изначальный владелец обязательно вернется за ней.       Количество обходов и осмотров сократилось втрое. Я всё чаще замечал улыбку на строгих губах Иарэн.       Август с каждым занятием охотнее проявлял одобрение, бдительно наблюдая за тем, как я сражался со вторым автомейлом.       Хоть он и был доволен прогрессом реабилитации, я всё равно считал, что до свободного владения стальной ногой было далеко: у меня через раз получалось полностью наступать всем весом, я до сих пор криво заваливался при ходьбе по неровной поверхности. Как будто в колено вогнали палку и оно не сгибалось как надо.       Скрестив руки на груди, Август неторопливо вышагивал вокруг меня, безэмоционально прослеживая каждое движение. - Расслабь руки, выпрями спину. Расслабь шею, - сухо подсказывал он, - теперь расслабь челюсть. - Мне, может, сразу лечь на пол, и на полу расслабиться? – язвительно ворчал я в ответ, но послушно делал как он говорил.       Что это вообще значит: «Расслабь челюсть»?! Это же не рука или нога.       Август пропускал мимо ушей все вспышки раздражительности и гнева. Развернувшись, он продолжил обходить меня кругом в противоположную сторону: - Нужно больше практики. Еще раз. Без мельтешни.       «Мельтешней» он, как правило, называл мой злой бубнеж и едкие подковырки.       Крепко ухватившись за брусья, я не решался вставать на правую ногу. Упражнение было простым: ровно простоять на живой ноге, под малым углом вытянуть левую ногу, наступить на нее, затем перенести вес на стальную ступню и остаться стоять на одном автомейле. - Пробуй, - он остановился рядом, выставил ладонь с плотно прижатыми друг к другу массивными пальцами.       Я отпустил брусья. Стоять на правой ноге не было проблемой. А вот оторвать ее от пола после переноса веса на левую - куда сложнее. Я как дурак путался, какая у меня нога левая, а какая правая.       Выставленная ладонь Августа поймала мой накренившийся корпус, твердо вернула в вертикальное положение и четко зафиксировала. - Ты смотришь в пол, будто ищешь куда упасть. Ты не падаешь – ты контролируешь. Дай телу действовать самому. Ты хочешь одно, твои ноги – другое, - наставлял он. – А думаешь ты о третьем.       Я нервозно проводил взглядом, как он отошел от меня на прежнюю дистанцию. - В этот раз ловить не буду. Еще раз, - тяжеловесно и уверенно кивнув, он скрестил руки на груди.       Занятия длились полтора часа и проходили каждый день: через час после завтрака, обеда и перед ужином. Под конец дня все мышцы горели, казалось, даже в стальной ноге. - Я все колени уже себе отбил, - пожаловался я Хайдериху за завтраком, устроившись на кровати. – У меня уже места живого нет.       За время реабилитации как я только не падал. В первые разы Август помогал подниматься. В последующие – наткнувшись на мой яростно почерневший взгляд – он отдернул руку и больше не пытался помочь. В его угловатом лице проскользнула тень одобрительного удовлетворения.       Не отшибленным было разве что только ухо. И то, как-то раз я так приложился лицом, подвернув стальную лодыжку, что Августу пришлось полчаса прикладывать к моему лицу лёд. На то, как ты заволновался, подскочив за полупрозрачными дверями он и бровью не повел.       Хайдерих невольно улыбнулся: - Ты с каждым разом все меньше и меньше падаешь, Эдвард, – длинные пальцы ласково прихватили короткую прядь, накрутили на фалангу. - Он постоянно говорит мне что нужно расслабиться, - воинственно отзываюсь я, набирая на ложку йогурт. – Как, если даже стоять добром не могу?! Расслабишься тут, ага!       Пока я продолжал жаловаться на автомейл, на Августа, на собственную координацию, на несправедливость вселенной в целом, Хайдерих перетер прядь между подушечек, мягко завернул мне за ухо, погладив по коже за мочкой. - Функции организма чаще всего напрямую зависят от ментального состояния, - произнёс он. - Из-за стресса, переживаний и неуверенности в успехе конечности могут подчиняться с ограниченной отдачей. Это называется ментальным барьером, – пояснил он в ответ на мой многозначительный взгляд. – Ты боишься упасть и, например, что-нибудь сломать. Твой организм чувствует этот страх - на подсознательном уровне ты ограничиваешь сам себя, и твоё тело защищается, ограждая от риска получения новых травм.       Я хмуро доедаю йогурт. Теплые и очень чуткие пальцы продолжали выглаживать кожу между плечом и шеей. В укороченной длине волос Хайдерих явно смог выделить для себя возмутительно конкретные плюсы. - Ну хоть тремор прошел, - бурчу я, решив не замечать скользнувший по моему горлу взгляд.       В начале занятий стальную ногу так трясло, что становилось жутко – вдруг там что-то сломалось и из меня, как из кейса Франческа, посыпятся болты да гайки. - Ты еще проходишь реабилитацию. Это нормально, когда не получается с первого и даже десятого раза, - кончики пальцев принялись вырисовывать замысловатые линии на коже, вызывая легкую волну мурашек. – Ничего страшного, - обронил Хайдерих шершавым голосом.       Я поспешно взял мандарин, чтобы занять потеплевшие руки и отвлечься от мыслей, которые начали беспокоить меня больше обычного. Оранжевая кожура никак не хотела поддаваться, случайно раздавить мякоть стальными пальцами не хотелось - наклонившись, я прикусил горькую шкурку. - Тебе помочь? – ровно поинтересовался Хайдерих.       Подняв глаза, я встретился с прицельным взглядом льдистых глаз. Они неотрывно следили за мной - за тем, как я зубами оттягиваю кожуру, как погружаю палец в сердцевину мандарина, как разламываю его пополам, пачкая кожу брызнувшим соком. - Перестань, - бормочу я, торопливо засовывая в рот несколько долек за раз.       Он в удивлении приподнял светлые брови: - Что именно? - То – что ты делаешь. Я же так подавлюсь. - Потому что я смотрю на тебя, когда у тебя занят рот?       Я точно испорченный.       Я выразительно качаю головой, освобождая мандарин от остатков кожуры: - Всё. Молчи.       Пока он еще что-нибудь не выдал, я резко закрываю ему рот ладонью.       Он подается навстречу, стремительно перехватывает за запястье, сдавливая под косточкой. Внутреннюю сторону ладони задело дыханием и, прежде чем я понял, что он собирается сделать, его губы раскрылись, прихватили испачканную кожу, влажный язык скользнул вплотную, слизывая прилипший сок. - Что ты… - голос предательски дрогнул.       Не теряя возможности воспользоваться вспыхнувшей как мои уши растерянностью, Хайдерих придвинулся лицом, прижался губами. Широкая ладонь легла на затылок, настойчиво надавила. - Подожди… - бормочу я в его губы, занервничав.       А он между тем убирает поднос, кружку с недопитым, все еще горячим крепким кофе, вынимает из ослабших пальцев мандарин. Не разрывая ставший глубже поцелуй, он стягивает меня по кровати ниже, опрокидывает на лопатки, плотно придавливая сверху. Его вес накрывает меня, блокируя возможность сопротивляться, мысли испуганно разбегаются. - С-стой…       Шершавые пальцы задирают с напрягшегося живота футболку, останавливаются на ребрах, обводят продольные впадины.       Не дав опомниться, он спускается ниже, припадает губами к коже над косточкой бедра, дотрагивается языком, мягко прихватывает зубами – аккуратно, чтобы остался только белый след, что спустя мгновение растворится, оставив после себя порозовевший отпечаток. - Хайдерих, притормози, - хрипло повторяю я, ощутимо вцепившись ему в плечо.       Он вскидывает туманный взгляд, не сразу услышав. - Не хочешь? – негромко, притершись теплой щекой о поджатый живот спросил он, перейдя на бархатистый, проникающий под кожу шепот.       Я неловко сглотнул, метнув взгляд на его плавную линию рта, подбородок, которым он бессовестно потерся о низ живота. Широкая ладонь с прямым намереньем лежала уже под моим коленом. - Хочу.       Ты смаргиваешь терпкую дымку, приподнимаешься на локте и внимательно вглядываешься в меня. - Эдвард, - ты переместился выше, проследил как я расслабился от разрыва дистанции, - если нет – то скажи.       Отползая подальше, я сконфуженно собираюсь с мыслями, бестолково моргаю и… ничерта не придумываю, что ответить.       Потому что у нас давно ничего не было? Или потому что теперь у меня второй автомейл? - Эдвард, ты язык проглотил? – ты совсем чуть-чуть улыбаешься, выдав беспокойство между сошедшимися бровями. - Угу, вместе с мандарином, - бурчу я, прислоняясь лопатками к изголовью кровати. И абсолютно беспричинно, жарко краснею всем лицом и шеей.       Ты вскидываешь брови, удивленно зависаешь, не сумев отвести взгляда от обжигающей краски, залившей меня до корней волос. - Любопытно, - четко очерченные костяшки прихватили за пунцовую щеку.       Я возмущенно отпихиваю тебя: - Ничего не любопытно. Отстань! – беспомощно переводя дыхание, я прикусываю губу изнутри. – Давай… давай в другой раз, а? – с трудом выдавливаю я, преодолев ужасную неловкость.       Ты покладисто киваешь, поправляешь на мне встревоженную одежду. - Хайдерих? - Хорошо, - ласково отозвался ты, не отрывая ни взгляда, ни пальцев.       Я было успокаиваюсь, как ты спрашиваешь: - Почему? - Что почему? – сбито переспрашиваю я. - Почему в другой раз? – как ни в чем не бывало уточняешь ты. – Я не настаиваю на продолжении, просто хочу понять. Ты сказал, что хочешь. Или решил меня успокоить, используя отговорку?       Чем дальше ты говорил, тем сильнее горело лицо. А взметнувшееся сердце никак не упрощало мне лихорадочный сбор мыслей в структурированный набор. - Что? Нет! - Тогда почему? Простой вопрос – пожалуйста ответь на него, - невинно отозвался ты и заглянул мне в глаза, когда я попытался отвернуться. - Да нипочему! – окончательно загнанный в угол, я вскипаю. – Что ты тут выдумываешь? Какие отговорки? Не самое подходящее время и всё! И состояние моё не подходящее, и сам я… - Состояние? – вклиниваешься ты, нахмурившись. - Ты понял, о чем я, - беззлобно огрызаюсь я, всеми фибрами души желая, чтобы этот неловкий, стыдный и неприличный допрос закончился прямо сейчас и больше никогда не поднимался. - Нет, не понял. Объясни, – ты отбираешь у меня край одеяла, под которое я собирался залезть. - Что ты заладил… - обессиленно протягиваю я. - А что ты сердишься? Это очень простой вопрос, такой же простой как предыдущий. - Я тебя прибью, - обещаю я, вспыхивая еще жарче. - Непременно. Более того – я не буду сопротивляться. Но сначала – ответь мне, – спокойно просишь ты, уперевшись обеими ладонями по обе стороны от моих бедер.       Господи боже, за что мне это. Точно мстит мне за тот допрос у клуба. Только роли поменялись на этот раз.       Я делаю глубокий, тяжкий вздох и, обращаясь к потолку, вызывающе озвучиваю, повысив голос: - На мне два автомейла и скорее всего я буду никаким в постели. Совсем никаким и деревянным!       Хоть тело абсолютно прямолинейно реагировало на твою близость, я до застилающей паники боялся, что во время секса определенные части тела не будут чувствовать и работать как прежде. После установки первого автомейла меня настигла частичная потеря чувствительности в верхней части. И если со вторым автомейлом будет что-то схожее…       Шею и лицо жгло так сильно, что защипало в носу и глазах.       Сейчас начнешь смеяться. И тогда я точно с ума сойду от стыда. - Хм. Понятно, - глубокомысленно изрек ты. – Тебе не о чем беспокоиться. - Я тебя отлуплю, - я зажимаю глаза левой ладонью, которая была ледяной. В отличие от самого лица. – Что ты выпытываешь из меня?! - Прости, - ты виновато отвел мою руку, сплел пальцы, придвинулся поближе. - Да ну тебя… - я бессильно отбросил твою ладонь.       Как же. Вырвешься от тебя.       Да перестань ты уже смотреть на меня! - Эдвард, - ты дотронулся до моей макушки, - пожалуйста, не переживай об этом.       Не зная куда себя деть, я мучительно отвожу взгляд, избегая намагничивающих глаз, что не отпускали меня из поля зрения. - Прежде чем думать что-то подобное, стоило поговорить со мной. Если тебя беспокоят вопросы, касательно нашего секса, лучшей кандидатуры для обсуждения, чем я, не найти. - Знаю, - резко отвечаю я. - Знаешь ли? – вздохнул ты и бережно погладил меня по волосам. – Мои действия хоть раз давали тебе повод думать обо мне так? - я отрицательно мотнул головой.       Иронично, - невесело подумал я. В прошлый раз именно я был тем, кто задавал этот вопрос. Ты, кажется, и сам проследил схожесть ситуации. Проследил, и в зрачках прибавилось осознания - понял, каково было мне на этом самом месте.       Только вот я не был уверен за возможности своего тела. И будет ли всё в порядке.       Твой указательный палец дотронулся до моего лба, оборвав подло дернувшиеся мысли. - Эдвард, - прикосновение стерло собирающиеся морщины, - то что между нами, не зависит от того, каким ты думаешь должен быть в постели. – Ты бережно провел другой рукой по моему локтю, разнося тепло. – Я хочу чтобы со мной ты чувствовал и не боялся себя.       Смятенное сердце выравнивало сбивчивые толчки под обволакивающий шепот, что осторожной вибрацией забирался под кожу, обвивался вокруг легких и позвоночника. - Да и потом, - прошептал ты, задев губами горячую щеку, - не думаю, что будут какие-то препятствия. – Большой палец вдавился в запястье, где бился пульс, медленно вмялся между сухожилий. – Учитывая, как ты реагируешь на меня… и как дивно краснеешь.       С чистой совестью я пихаю тебя в бок. - Всё, выметайся!       Рассмеявшись, ты ловко уворачивается от болезненного тычка и обвиваешь меня за спину, крепко прижимая к себе. - Кому говорю, выметайся!       Твой яркий, искренний и удивительно счастливый смех обладал каким-то завораживающим эффектом: сердце, только начавшее успокаиваться, снова торопливо ускорилось, наполняясь отчетливо жгучим и глубоким. - Я люблю тебя, - произнес ты, уткнувшись носом мне в макушку, зарывшись в волосы. - Угу. Я тебя тоже люблю, - проворчал я, бросив попытки выбраться из железного кольца твоих рук.       Ты вдруг застыл, напрягся всем телом, даже дыхание задержал. - Хайдерих? – на всякий случай зову я и пытаюсь поднять голову, чтобы взглянуть на тебя. Ты порывисто придерживаешь меня за затылок, не позволив. - Я не расслышал, - донеслось сверху.       Ах ты… - Всё ты расслышал. - На улице какой-то шум был, я правда не расслышал.       Нет, ну есть у него хоть какая-то совесть или не досталась, когда раздавали?       Я уже почти собрался по привычке огрызнуться, как почувствовал, с какой натугой ты тяжело вобрал воздух, приготовившись к отказу.       Положив ладонь между твоих лопаток, ткнувшись в твою толстовку, я негромко повторил, надеясь, что вложил достаточно в дрогнувший голос: - Я тоже люблю тебя, Альфонс.       Ты ломко выдохнул, прильнул губами к моим волосам, как будто отчаянно боялся, что я прямо на месте растворюсь и исчезну, подобно мелькнувшему в горячке сну. Длинные пальцы беспорядочно гладили по спине, чтобы унять то ли собственную дрожь, то ли рвущиеся слова, которым было еще не время и не место.       Иарэн молча протягивает мне кейс, крепко стиснув его ручку с силиконовым покрытием.       Взгляд зеленых, как влажная листва, глаз был опустошенно-болезненным. Яростная борьба с самой собой скрывалась в четко очерченных матово-красных губах.       Четыре месяца и чуть больше недели я пробыл под её крылом, и вот настал тот день, когда ей нужно было отпустить меня.       Она стояла у стеклянных дверей, выйдя на улицу в одном белоснежном халате. Хрупкая и тонкая, с нескрываемым сожалением в каждой черте красивого лица, по которому я до сих пор с трудом считывал её истинный возраст.       Я вымученно улыбнулся ей, собравшей меня по кускам, и взялся за ручку кейса. Слова благодарности застряли в глотке: в последний раз, когда я благодарил её, она отреагировала чудовищной обидой. Но не мог же я просто взять и молча уйти, ничего не сказав. - Здесь все необходимые медикаменты. Инструкцию я приложила к каждому. Принимать строго во время еды. Хоть головные боли больше вас и не беспокоят, терапию необходимо поддерживать в течение полугода, - наставляет она, не находя в себе силы отпустить ручку кейса. - Понял. - Имейте в виду, босс, вы выходите только потому что ваш ортопед сказал, что вы готовы.       Я стоял перед ней на своих двоих, без инвалидного кресла, без костылей, твердо чувствуя под собой асфальт. А регулярные приступы огненной боли в левой ноге и хромота со временем либо пройдут, либо я привыкну к ним – не так уж и важно. - Я даю вам карт-бланш. Используйте его с умом. Чтобы я потом не пожалела, что выпустила вас, - четко продолжает она не своим голосом.       Что за женщина. - Контакты Августа и номер для экстренной связи я также положила к лекарствам. Считаю должным обозначить: если что-нибудь подобное еще раз случится, так легко вы не отделаетесь от меня. Считайте, что вышли досрочно за хорошее поведение.       Не дав ей договорить, я тяну кейс на себя. Она вскидывает густые ресницы, по инерции качнувшись ко мне и попадает в крепкие объятия из стальной и живой руки, которыми я обхватил ее, притиснув к себе. - Б-босс!       Такая хрупкая. У них с мамой, наверное, был бы одинаковый рост. И такие же миниатюрные плечи. - Иарэн, - тихо позвал я, наклонившись к уху под тугими кудрями цвета вороного крыла. – Спасибо тебе.       Осторожно погладив её по спине, я отстранился и вытянул из её задрожавших пальцев кейс. Она не ответила, краска сошла с её и без того светлого лица, углубив тени под глазами и вокруг рта.       Что ж. Доводить моего второго медика до слез, видимо, входит у меня в традицию. - Ты бессердечный, - обронил Хайдерих, когда Иарэн скрылась за стеклянными дверями, не вымолвив больше ни слова на прощанье. - Похоже что так, - хмуро соглашаюсь я, по-настоящему чувствуя себя законченным мерзавцем. Женские слезы - страшное оружие. - Но почему? Если бы не она и Франческ, я бы здесь не стоял! Я благодарил её искренне!       Только чувство было - что она со мной не скоро станет разговаривать.       Хайдерих снисходительно похлопал меня по плечу: - Иарэн очень гордый человек. А ты только что отблагодарил её за то, что она считает своим долгом. - Хочешь сказать, что благодарить её было ошибкой? – хмуро уточняю я. - Не ошибкой. Скорее недооценкой её самой. Для таких людей благодарность за то, что они сделали, воспринимается как обесценивание их намерений. Ведь они помогают не ради слов, а потому что не могут и не умеют иначе.       Собранный Иарэн кейс вдруг показался тяжелее чем был минуту назад. - Всё что я могу предложить Иарэн – благодарность, - уныло пробормотал я.       Если бы я додумался предложить Иарэн больше денег за работу – немедленно отправился бы обратно на больничную койку. И никакой Франческ бы мне уже не помог. Даже с его умением поднимать трупы без помощи черной магии. - Ты не прав, - спокойно возразил Хайдерих. – Лучшее, что ты можешь сделать для таких людей, как Иарэн – это жить. Быть целым и невредимым. Это будет твоей самой искренней благодарностью.       Проглотив вставший в горле ком, я взглянул на закрытые стеклянные двери, за которыми скрылась Иарэн. - Просто жить?       Хайдерих мягко приобнял меня за плечи, поудобнее перехватив подарок Франческа под мышкой: - Просто жить. Не переживай, она отойдет. - А ты хорошо её знаешь, - заметил я, мельком взглянув на него. - Не то чтобы хорошо знаю, - донеслось уклончиво. Широкая ладонь машинально пригладила поверх пальто.       Оценив его старание сменить тему, я предупреждаю: - Я не отстану, ты же знаешь.       Хайдерих хмыкает - коротко и почти незаметно, выдавая смирение с любопытством своего контрактника. - Иарэн была первым человеком, с кого я начал вербовать людей в твой Штаб.       Точно. Та командировка на четыре дня, когда он объездил весь мир с нечеловеческой скоростью, собрав внушительное количество досье - я и третьей части не разобрал. - Как ты её уговорил?       Он вдруг необычно замялся, сжал и разжал губы. - Я предложил сделку.       Я с очень нехорошим предчувствием сощуриваюсь: - Какую?       Настойчиво подхватив меня под локоть, Хайдерих кивнул на въезжающую на территорию клиники машину: - Идем, господин Мерре уже здесь. Не будем заставлять его ждать. - Хайдерих, какую сделку? – повторяю я на ходу. - Ах, это очень занимательная история, господин. Я обязательно расскажу, если вы проявите немного терпения, – откровенно наслаждаясь моим замешательством, он увлекает меня за собой и не сдерживает короткого смешка. - Эта история требует определенной атмосферы. - Босс! – Мерре суетливо выходит из машины.       Я бросаю на Хайдериха взгляд, молчаливо пообещав выбить из него продолжение. Ремнем – если придется. Тот невозмутимо делает вид, что не понял, и направляется к багажнику сложить чемодан с вещами и кейс Франческа.       Джейм тем временем минует моего телохранителя и заключает меня в медвежьи объятия: - Целый!       Я рефлекторно морщусь от непривычного контакта, но коротко похлопываю Джейма по спине – я на самом деле был рад его видеть. - Ну не совсем целый, - я криво посмеиваюсь. – Собранный, скорее. - Да хоть какой! – он отступает, ослепительно и широко улыбается.       У него седых волос прибавилось. Неужто за зиму сыновья успели нервов намотать на кулак? - Куда едем, босс? – с мальчишеским ожиданием спрашивает он.       Наверное, если бы я сказал, что на войну – он бы не моргнув и глазом согласился. Только уточнил бы, что нужно заправиться и прихватить еды прозапас. - Домой, - я не удерживаю ответной улыбки, глядя его в горящие глаза.       Хайдерих захлопывает багажник, обменивается рукопожатием с Мерре и открывает передо мной заднюю дверь.       Я втыкаюсь в него насмешливым взглядом и уведомляю: - Я поеду спереди.       На моего телохранителя было страшно смотреть – он весь пошел бледными пятнами. Прямо под его носом свершилось предательство тысячелетия.       Сориентировавшись, Джейм торопливо обходит его и услужливо открывает переднюю дверь: - Помочь забраться, босс? - Нет нужды. Я справлюсь, - милостиво отзываюсь я, делая вид, что не заметил, как у Хайдериха рефлекторно дернулась рука к моему локтю.       Он обреченно садится сзади, Мерре пристегивается и плавно отъезжает, убедившись, что я тоже пристегнулся.       Я укладываю кейс Иарэн на колени, наудачу открываю бардачок и обнаруживаю запечатанную пачку моих сигарет. - Благослови тебя господь, Джейм, - от души желаю я и вскрываю прозрачную упаковку.       Хрипло хохотнув, Мерре выруливает к перекрестку: - Так и знал, что на вас там насели с куревом. Я, если что, машину сегодня на мойку планировал отгонять, так что не волнуйтесь за запах. Её всю – и изнутри и снаружи – хорошенечко отдраят. - А пепел? - Да прям на коврик. Всё равно мыть всё будут. - Святой человек, - бормочу я, опуская стекло и щелкнув зажигалкой.       От глубокой затяжки я обмякаю, вжимаюсь затылком в подголовник и блаженно прикрываю глаза. Бешено влетевший в кровь никотин немедленно обносит голову, размягчает ноги и руки.       Гадство. Может, стоило подумать, прежде чем закуривать, вдруг – бросил бы?       Вторая медленная затяжка скоренько вышвыривает из затягивающегося никотином мозга неоправданные надежды.       Я с наслаждением выдыхаю дым, не открывая поплывших глаз.       В жизни не брошу. Проще застрелиться.       Придя в себя после еще двух затяжек, я протираю переносицу и сажусь ровнее: - Всё. Я готов. Видел сообщение от Аджи.       Не отрываясь от дороги, Мерре передает мне служебный планшет: - Неоднозначные вести с восточной границы. Несколько конфликтов, которым тщательным образом не уделяется внимания со стороны правительства.       Я пробегаюсь глазами по открытым вкладкам с последними новостями. В статьях конфликт упоминался вскользь - как нечто несущественное и некритичное. - Информация проверенная? – я проматываю страницу.       На фотографиях с последнего официального выступления главнокомандующий выглядел неизменно хладнокровным и убийственно спокойным - с полным контролем над ситуацией, который отчетливо ощущался даже в снимке. За его плечом стоял полковник Мустанг. Было абсолютно невозможно прочесть его выражение лица.       Выглядел будто хуже. И без телохранителя. Обычно с ним всегда был телохранитель - он никогда не появлялся на публичных мероприятиях без сопровождения.       И глаза были странными. Без излюбленной высокомерной ухмылочки. Как будто живой кусок плоти – тот, что очеловечивал его - от тела отодрали с мясом. - Связался с бывшими сослуживцами. Хоть они и помалкивают, - Джейм поскреб щетинистый подбородок, сняв ладонь с оплетки руля, - но ясно, что наклевывается какая-то история. Три года назад на восточной границе, где располагается одна из крупнейших военных баз, произошло что-то. - Тоже слышал, - подает голос Хайдерих, перегнувшись с заднего сиденья. – Информации действительно мало. Любые упоминания об этом инциденте гладко подчищены: ни что там было, ни кто участвовал, ни чем закончилось. Только слухи, которые не сходятся. - Босс, думаете как-то коснется нас?       Я задумчиво просматриваю последние статьи и блокирую планшет, мельком бросив взгляд на Мерре: - Посмотрим. Хайдерих, - повернувшись к нему в профиль, я чуть сощуриваюсь. – Среди неразобранных досье есть… хм.       Как бы так сформулировать, чтобы не испугать Мерре раньше времени? - Кандидаты для расширения эффективности? – подсказывает Хайдерих нейтрально. - Да. Для расширения.       Вот бы он так мысли читал, когда я думаю о нём самом, а не только когда разговор заходит о работе, - я невольно мысленно присвистнул его умению читать между строк. Всё-таки одиннадцать лет слежки имеют свои плюсы. - В плане поставок? – уточняет Мерре. - Скорее - в плане охвата новых регионов, - отзываюсь я, выдержав паузу.       Расплывчато угукнув, Мерре сосредотачивается на дороге и понятливо замолкает, обратившись в глухого. - Некоторые из досье требуют подтверждения актуальности. Нужно время на проверку, - информирует Хайдерих. - Сколько? - Сложно сказать. Зависит от глубины проверки. Если подключить нужные ресурсы – от двух дней до полутора недель. - Займись. - Да, господин Эдвард.       Кое-что вспомнив, я обращаюсь к Джейму: - Джейм. Среди моих людей есть те, кто отказался от досмотра перед заключением контракта по личным причинам, сославшись на меня?       Он мрачнеет. И, немного помолчав, называет именно то имя, которое я был уверен, что услышу.