Keep Out

      Я потираю влажную после душа шею и наблюдаю, как Хайдерих разувается, прислонившись к стене. Подмышкой бережно зафиксирована коробка матово-коричневого цвета, в опущенной ладони - небольшой шуршащий пакет. - Ты рано, - заметил я.       Он приподнял брови: - Уже обед, - для верности сверился с наручными часами. – По принятым нормам это не считается «ранним» периодом. - Во сколько встал – во столько и рано. Я ждал тебя не раньше вечера. - Хорошо, - на выговор он реагирует почтительным кивком и без промедления разворачивается к двери. – В таком случае, я подожду нужного часа в подъезде, господин. - Да стой ты, - закатив глаза, я ухватился за его локоть и оттянул. – Что с тобой поделать, раз пришел.       Когда Мерре высадил меня вчера утром у подъезда, я спровадил Хайдериха домой. Схватившись за спинку переднего сиденья, он высунул нос и с безжизненно трагичным лицом произнес: «Господин, я помогу вам поднять вещи».       Я меланхолично взглянул на него, перевел взгляд на набравшего в рот воды Джейма – тот с симметричной готовностью весь напружинился, молчаливо вызываясь присоединиться к помощи с багажом.       Да не так уж много его и было! Полупустой чемодан с вещами и ноутбуком, кейс Иарэн, да подарок Франческа – любой бы справился. Но они оба смотрели так, что стало ясно: тот, от чьей помощи откажусь, смертельно оскорбится и примет на свой личный счет.       Я поочередно ткнул выставленным пальцем в сторону каждого, начав с Мерре, и прояснил: «Ты – к Аджи. А ты - домой. Отсыпаться».       Хайдерих мгновенно покладисто двинул подбородком, в обманчивом согласии потупив взгляд.       Я еще раз ткнул пальцем в его сторону: «Увижу во дворе – уволю. Завтра чтоб был у меня не раньше шести вечера». Убедившись, что указания были поняты, лазейки в указаниях не найдены, я забрал вещи из багажника и микроскопическими шагами поковылял к подъезду.       Спустя четыре с лишним месяца я, наконец, вернулся в свою квартиру. Какое-то время я просто бродил по комнатам, держась за стену, вбирая запах домашнего пространства, своей территории. Окно на кухне было предусмотрительно оставлено приоткрытым на проветривание, чтобы за время моего отсутствия воздух не застоялся, а пыль не осела плотным слоем. Хайдерих позаботился, не иначе.       Сделав себе чай, я угнездился на своем месте в углу, в сумерках кухни, придвинул вычищенную пепельницу, сделал долгую затяжку.       Сигаретный дым тяжело вышел сквозь разомкнутые губы – синеватый, с тягучей горечью – и я закрыл глаза. Благословенная тишина плотно сомкнулась вокруг. Впервые я смог по-настоящему выдохнуть. Глубоко, без остатка, без мыслей. Как будто весь мир наконец-то замолчал.              Я в самом деле вернулся живым.              Четкие инструкции о «не позднее шести часов» один конкретный телохранитель, разумеется, проигнорировал. Руководствуясь собственным чувством времени, личным календарём, фазой луны и иными причинами, по которым прямой приказ был принят за рекомендацию.       Маска трагичности слетела с него в ту же секунду. Просияв, Хайдерих повернулся и передал принесенную коробку. - Что это? – поверх матовой краски был выбит неизвестный логотип. - Пирожные. Нужно сегодня съесть, пока свежие. После микроволновки они уже будут не такие вкусные. Забрал последние, - похвастался он с абсолютно юношеской радостью.       Тяжко вздохнув, я уже собираюсь высказать всё, что думаю о затянувшемся подкармливании - как взгляд падает на пальцы Хайдериха, неспешно расстегивающие молнию легкой куртки.       Под ней - официальный костюм Щита: наглухо застегнутая белоснежная рубашка, пиджак, брюки. И тот самый ремень с широкой пряжкой, увенчанной скандинавской вязью. Его я впервые сам смог расстегнуть в Трансильвании, сидя верхом на его владельце.       В клинике Хайдерих большую часть времени носил повседневную одежду: истертые джинсы, футболку и тёмно-синюю толстовку с длинными кисточками.       Я привык накручивать их вокруг пальца во время приглушенных разговоров и машинально тянуть на себя – Хайдерих послушно наклонялся ниже, придвигался ближе.       Его совсем не смущало, что одна кисточка всегда была длиннее - будто нарочно оставлял, чтобы я мог подхватывать её наощупь, не глядя и не дотягиваясь.       А сейчас он приехал в служебном костюме, даже волосы уложены. Для полноты картины не хватало только галстука и запонок на манжетах. - Будешь пробовать? – спросил Хайдерих, вешая куртку одной рукой. - Буду, - кратко отозвался я и развернулся в сторону кухни, почувствовав, как пересохло в горле.       Зашуршав пакетом, Хайдерих направился следом. Прицельный льдистый взгляд тут же зафиксировал наполовину заполненную пепельницу. - У тебя сегодня назначена встреча? – нейтрально интересуюсь я, положив коробку на стол, проигнорировав оказанное внимание к следам табачного преступления. - Нет, - удивленно ответил Хайдерих, поставив пакет на столешницу. - Только если у тебя не возникнет планов на сегодня.       Я смаргиваю и невольно слежу как он неторопливо стягивает пиджак, обнажая плечевую кобуру и рукоять пистолета под заклепкой. Узкие кожаные ремни плотно обтягивали его грудь, ложились крест-накрест на спину - поверх ошеломительно здорово сидящей рубашки. - А что? – длинные пальцы подлезли под черную кожу, слегка оттянули, чтобы отстегнуть кобуру и аккуратно повесить на спинку стула поверх пиджака. - Выглядишь, будто у тебя встреча назначена, - равномерно обозначил я. - Теперь, когда тебя выписали, мне, как твоему телохранителю, надлежит соблюдать дресс-код, - церемонно уведомил Хайдерих.       Ну так соблюдал бы! Зачем, черт возьми, раздеваться передо мной?       Тем временем он уже закатывал рукава рубашки до локтей, оголяя крепкие запястья и рельефные предплечья с рисунком вен под кожей. Он проверил уровень воды в чайнике и начал выкладывать из принесенного пакета продукты. С таким спокойствием, будто это была его кухня. Его территория.       Рядом с ним, с иголочки одетым, я вдруг почувствовал себя странным образом очень и очень скромно – в растянутой футболке и домашних свободных штанах.       Переключая мысли, я иду к шкафу, где хранятся кружки, и как бы невзначай заглядываю к Хайдериху под руку: фрукты, йогурт, снова фрукты, сыр, вытянутая упаковка бекона, мясо – вроде бы говядина, опять фрукты. Ничего интересного.       Он скашивает смеющийся взгляд: - Что-то ищешь?       Когда он достает пачку фильтров и упаковку кофе с пластиковым зажимом, я с отсутствующим выражением отворачиваюсь: - Ничего. Так, просто. – Спрятав тень усмешки в чертах лица, Хайдерих убирает опустошенный пакет.       Я убираю продукты в холодильник, всем своим видом демонстрируя, что не заинтересован в том, что происходит за спиной.       Хайдерих достал из нижнего ящика под плитой заварочный сервер для кофе, пластиковую воронку – так вот где они были всё это время. Соединил их вместе, вложил в воронку бумажный фильтр, вдумчиво разгладил его изнутри.       Я невольно прислушался: Хайдерих снял зажим с упаковки молотого, подхватил чайник прежде, чем тот успевает закипеть.       Не выдержав, я снова заглянул к нему под руку: тонкой струйкой, выверенным круговым движением, он плавно проливал горячую воду в ароматную горку молотых зерен. По кухне немедленно расходится фантастический запах.       Дрогнув уголками губ, Хайдерих немного подвинулся, чтобы было удобнее подсматривать. Он подождал, когда вода пройдет сквозь разбухший кофе, выждал еще немного, и снова наклонил чайник.       Я нетерпеливо ждал раскрытие главного секрета. И когда он просто перелил из сервера готовый кофе в кружку, размешал его и придвинул ко мне, я растерянно заморгал: - А перец? - Перец? – удивленно переспросил Хайдерих, наливая вторую порцию себе.       Я поднял кружку, придирчиво принюхался и отпил.       Горько-терпкий, тягучий. Жарко обжигающий губы, язык и нёбо – всё, как в тот самый первый раз на этой кухне.       Как наяву я увидел то утро: чужак в моей квартире, нормальный завтрак на столе – впервые, за мою одинокую жизнь затворника. Пристальный, заиндевело-синий взгляд, пробирающий до костей сковывающим вниманием. Горчащая сигарета в зажатых пальцах. Первые признаки болезненно-одержимой гиперопеки – еще тогда, бестолковому, стоило задуматься. Что всё не просто так. Не ради должности телохранителя. Не для любого контрактника.       Всего лишь кофе. Всего лишь вкус. А в сердце – глубокий отпечаток, который останется со мной навсегда. Даже запах.       Я сделал еще один глоток и открыв глаза, встретился с ярким взглядом без изморози.       Какая же, черт возьми, сумасшедшая разница. Как будто не четыре месяца, а целая жизнь.       Подступив, я притянул тебя к себе за затылок, пригнул ниже и приник долгим поцелуем одними губами.       Ты отозвался с короткой заминкой, на миг растерявшись и поспешно облокотившись о столешницу. - За что? – в замешательстве прошептал ты, когда я отстранился. - За кофе. И за твои глаза, - таким же шепотом ответил я, задев твои губы.       Пойманный врасплох, ты замер. Неуловимая беспомощность и нежность разгладили твои черты.       Я обхватил тебя за спину одной рукой, не выпуская из другой кружку, и ткнулся в тебя лбом.       Как объяснить? Да и… надо ли?       Широкая ладонь соскользнула со столешницы, тепло легла между лопаток, привлекая ближе. - Хочешь - буду делать его каждое утро для тебя? - почти обещание. А может - нечто большее в междустрочии. - Хочу.       Дыхание задело макушку, пальцы погладили поверх футболки, молчаливо ответив согласием. - И всё же, - нарушил я долго обволакивающую тишину, - когда ты добавил перец?       Я поднял голову, поймав твой взгляд: - Когда я к холодильнику отошел?       Ты негромко рассмеялся: - Я не добавлял перец. Почему ты спрашиваешь? - Во вкусе чувствуется. - Чистая арабика, - ты отрицательно качнул головой, - без примесей, добавок и ароматизаторов. - А в глазах стояли отчетливые смешинки. – Может, тебе показалось?       Ну не говорить же, что я месяц заставлял Аджи ломать голову над кофемашиной, чтобы получилось хотя бы вполовину так же?       Отстранившись, я на всякий случай сделал еще один глоток. - Не показалось, - твердо резюмирую я и с подозрением щурюсь. – Он острый. Пахнет здорово. Правильный. И на вкус – идеально горький. Именно так, как нужно.       Ты позволяешь нахальной улыбке плавно изогнуть рот: - Может, потому что это я?       Я замер. От этого твоего взгляда, легкой ухмылки – едва уловимой, но чертовски уверенной - внутри ёкнуло.       Нет у него совести никакой – в початке засохла. - Не такой уж ты и острый, - буркнул я, отворачиваясь. - Проверим?       Я вскидываю на тебя возмущенный взгляд, уже собравшись ответить, что я думаю насчет этого вопиюще неуместного заявления - как ты сокращаешь дистанцию и наклоняешься: - Значит… Острый. Горький. И идеальный. Я ничего не забыл?       Язык мой – враг мой.       А я-то думал, что уже научился справляться с этим зазубренным, проникающим под кожу взглядом.       Пробурчав нечто невразумительное, скрывшись за кружкой, я не нахожу ничего лучше, чем сбежать.       Так поймать на словах – это уметь надо! Да еще и ткнуть в ассоциации, которые только сейчас оформились.       Со спины догнал жгуче-бархатный смех: - Эдвард, куда ты? - Работать, - бросил я. Кончики ушей свински теплели всё больше и больше.       Остановившись на пороге кухни, я обернулся и игольчато обозначил: - У меня много работы. Не отвлекай меня. Понятно?       Ты остался стоять у столешницы, опираясь о нее ладонью, и безмятежно улыбался - с полной уверенностью, что «отвлечь» - вопрос лишь времени и небольшой – совсем небольшой - крупицы терпения. - Хорошо. Воспользуюсь моментом и приготовлю что-нибудь, - произнес ты, с выверенной покорностью.       Мне и правда нужно было работать.       С чистой совестью и горящими ушами я сел за ноутбук. Предстояло просмотреть письма и сообщения от Аджи, длиной в… - я проматываю окно мессенджера - бесконечность. Срочные вопросы были помечены жирным шрифтом и оптимистичным значком в виде звезды. Чаще всего мелькало напоминание про Софи и нерешенные вопросы касательно линий поставок, связанных с Севером.       Горестно вздохнув от количества значков, я отпил кофе, открыл заметки и надел очки.       Учитывая последние новости о военных конфликтах, быть может, отказываться от северян не стоит? Особенно, если всё идет к тому, о чем я думаю.       Вот только монополизация сектора может поднять волну острейшего недовольства среди поставщиков – они первыми взбунтуются. Это стоит проговорить с Ником, а с Беронелли лучше не поднимать тему.       Сверяясь с присланными документами, я сосредоточенно погружаюсь в составление нескольких вариантов для согласования с Люком, стараясь не обращать внимания на доносящийся с кухни негромкий звон посуды, размеренные шаги и ненавязчиво пробирающийся сквозь концентрацию запах поджаренного хлеба и специй.       Спустя полтора часа я переключаюсь на вкладку чата с Люком и пересылаю ему собранные заметки. Немного подумав, скидываю заодно и архив с файлами, подготовленными Аджи.       И, пока не забыл, набираю Аджи короткое сообщение - с указанием срока до сегодняшнего вечера и пометкой «срочно на согласование с бухгалтерией». Давно пора было это сделать.       Достав телефон, я нахожу нужный номер. Почти нажав на вызов, я вспомнил кое-что, откинулся в кресле и окликнул через открытый проём двери: - Хайдерих! – с кухни донесся глухой стук кружки о стол, и всё разом стихло: ни шороха, ни шагов.       Он бесшумно появился на пороге комнаты спустя несколько секунд, вытирая руки кухонным полотенцем: - Я здесь. - Пока я был в клинике, ты проверял квартиру на прослушку? - Конечно. Всё чисто, - докладывает он как нечто само собой разумеющееся, перекинув полотенце через плечо. - Квартиру, подъезд, весь окружающий радиус: ближайшие к дому магазины, кондитерские, кафе и рестораны… - он осекается, наткнувшись на мой взгляд поверх очков. - Что? - Да так. Ничего, - нарочито спокойно отвечаю я.       Кафе и рестораны-то что тебе сделали? - Твой телефон тоже проверил, - продолжает он как ни в чём не бывало. - Проверкой на уязвимости в системе безопасности Штаба занималась Анастасия. Она же прошлась по технике: камеры, телефоны, планшеты – личные и служебные. Цехи проверила Берта. Господин Мерре взял на себя территорию вокруг Штаба. - Проверили всех людей? – уточняю я. - Каждого, - подтверждает он. – Никто не противился. Включая обслуживающий персонал. - Понял. Спасибо, - бросаю я и отворачиваюсь.       Значит, можно без опасений переговорить по телефону. - Эдвард, - мягко окликнул Хайдерих. - А? – я обернулся, отрываясь от имени контакта. - Обед почти готов, - светлая бровь приподнимается, намекая на то, что пора бы сделать перерыв.       Я показываю ладонь с зажатым телефон: - Мне нужно сделать один звонок. Я быстро, - добавляю я, увидев, как светлая бровь выразительно изогнулась и приподнялась чуточку выше. - Хорошо, - в его голосе проскользнула благосклонная улыбка, взгляд стал ленивым и цепким, прежде чем он скрылся в коридоре.       Я откидываюсь в кресле и нажимаю на вызов. - Босс! – Софи берет трубку после трех гудков, и меня накрывает лавиной беспорядочных поздравлений с выпиской.       В ее голосе звучало живое облегчение и причудливая, неожиданная схожесть с интонациями и манерой речи Аджи. Похоже, долгая работа бок о бок с моим секретарём дала о себе знать.       При первой встрече Софи произвела впечатление человека, который сортирует мысли по алфавиту и здоровается по уставу. Чёткая, пунктуальная, с выправкой – будто из тех, кто говорит «разрешите» даже на вечеринках. Похоже, сдержанность была не от рождения, а тщательно выработанной.       Я тру переносицу под носоупорами очков: - Спасибо. Да, всё нормализовалось. Как обстановка? - График встреч укомплектован на полторы недели вперед, - рапортует она, возвращая голосу рабочую сухость.       Прикрыв глаза, я слушал последние новости, параллельно внося записи в новый файл заметок. Используя минимум слов, за двадцать минут Софи структурировано доложила практически все вопросы, интересующие меня в первую очередь. - Хорошо, - я щурюсь от слепящего света экрана ноутбука. – Отличная работа. Как там Аджи? - Держится, - кратко отвечает она, помедлив.       Аджи безупречно справлялся со своими обязанностями, но даже его стойкость и трудоголизм могли дать трещину - полное замещение в течение четырех с лишним месяцев - весомая нагрузка. - Кого мне выделить в помощь?       Софи замолкает, заметно колеблется, прежде чем негромко произнести: - …Анастасию.       Я невольно вскидываю брови: - Бодлер?       Если мне память не изменяет, Анастасия так и прожигала взглядом Софи в последний раз, когда мы собирались перед моим отъездом в Трансильванию - и явно не была настроена на контакт. Я и правда выпал из жизни – что там такое произошло в моё отсутствие? - Ты уверена? - Мы сработались, - как-то смущенно поясняет она. - Вот как. Хорошо. Берту тоже выделить? – уточняю я насмешливо. - …если вас не затруднит. Для исключения возможных недопониманий, - бормочет она, кашлянув.       Нет, я точно выспрошу у Аджи, что там происходит. - Разумеется. Сейчас напишу им. Софи, о чём ты хотела поговорить перед моим отъездом? - Не уверена, что стоит об этом по телефону… - В ближайшее время у меня не будет возможности лично приехать в Штаб. Я и так затянул с нашим разговором четыре месяца.       Она некоторое время формулирует, а затем озвучивает: - Босс, вы никогда не рассматривали возможность производства бронебойных боеприпасов?       Застигнутый врасплох, я замолкаю. - Пули или патроны? - Полные патроны, разумеется, - быстро отвечает она. – У меня есть формула сплава для пуль. - Логичнее разработать и адаптировать патрон целиком, - продолжаю я за неё. - Так точно. Чтобы он подходил под любые калибры.       Я непроизвольно хмурюсь, подперев ладонью подбородок: - Что за сплав? - Основной компонент – спрессованный титан в сочетании с керамическими включениями, которые исключают нагрев на высоких скоростях. Плюс вольфрамовая сердцевина и плакированная оболочка из медного сплава. - Капсюль и пороховой заряд? - Формула обеспечивает точную передачу энергии на пулю без излишнего износа ствола. Высокая плотность и термостойкость. - …насколько бронебойные? – тихо уточняю я, переводя взгляд на окно. - Речь идет о способности пробивать тяжелое армейское снаряжение, включая современные композитные бронежилеты и керамические пластины.       Это… действительно не телефонный разговор. Но она успевает договорить раньше, чем я её останавливаю. - Достаточно, - жестко отсекаю я и она напряженно замолкает.       Знал бы – лично приехал. Проклятье.       Хоть мои люди и прочистили всё в радиусе дома и Штаба, с армейскими псами никогда нельзя быть уверенным.       Проклятье. Я никогда от этого не отмоюсь.       Выдохнув, я сдавливаю переносицу. - Я не занимаюсь разработками, которые могут быть использованы против армии, - чеканю я сквозь зубы. - Но!..       Выключив микрофон, я поднимаюсь с кресла и иду на кухню. В коридоре меня перехватывает Хайдерих. - Эдвард? - Организуй мне закрытую линию, - вполголоса говорю я.       Обежав меня сканирующим взглядом, он ёмко двинул подбородком: - Да, господин.       Я включаю микрофон на телефоне: - Софи. Если ты намерена и дальше работать на меня - соблюдай политику моего производства.       Заскрежетав зубами, она сдавленно отвечает: - Так точно. - Сосредоточься на своих обязанностях и помощи моему секретарю.       Я сбрасываю звонок и, вздохнув, поднимаю на Хайдериха взгляд: - Хоть ты всё и проверил, я не могу не перестраховаться.       Не хватало еще, чтобы ты подумал, что я усомнился в твой компетенции. - Не волнуйся. Это еще никому и никогда не вредило, - отвечает он спокойно. – Идём. Мне нужен твой ноутбук, звонок Бодлер и Вюйар.       Аджи позже рассказывал, как перепугался: побледневшая Софи прямо в приемной осела в кресло для ожидающих, стиснув телефон дрожащей рукой. Она взглянула на подоспевшего к ней Аджи и вытолкнула сквозь бескровные губы: «Меня уволят».       Когда на пороге синхронно возникли Анастасия и Берта - каждая с кейсом аппаратуры - и сразу двинулись на неё, Софи молча поднялась навстречу, с лицом человека, приготовившегося к беспощадной расправе, и натужно втянула воздух носом.       Бодлер еще долго подшучивала над Софи – она то и дело припоминала её бледные щеки и влажные глаза, при каждом удобном случае приговаривая: «Ах, какая нежная, нежная-нежная овечка». Как оказалось, у Анастасии просто манера такая была - неосознанная: она плотоядно растягивала губы в заносчивой усмешке, когда переживала.       После пары звонких подзатыльников от Берты, Бодлер с неудовольствием сбавила количество глумливых шуток в сторону Софи. У них троих в итоге сложилось нечто, похожее на дружбу: упрямое и шершавое, не поддающееся обыденному описанию. Скорее - привычка угадывать друг друга с полуслова и не уточнять лишнего.       Организация и отладка спецканала заняли около часа. Всё то время, что Хайдерих сидел за моим ноутбуком, я нетерпеливо ходил за его спиной, теребя сложенные очки. - Готово, - уведомил Хайдерих и поднял голову. – Передача файлов возможна, но не переноси ничего на телефон. Позже Анастасия подготовит чистый планшет, перенесет данные на него. Он будет без подключения к интернету. - Спасибо, - я тяжело опустился в освободившееся кресло, машинально ухватившись за левую ногу - стык плоти и крепления горел. - Господин Мерре повторно проверяет еще раз радиус, - поясняет Хайдерих, задергивая на окне шторы.       Надев очки, я придвинулся к экрану, просматривая сообщения Софи. Она с облегчением выдохнула, когда Бодлер пояснила: спектакль по телефону – на случай прослушки и внешнего наблюдения.       Итак, что мы имеем.       Сплав обладал сверхтвердостью карбида вольфрама и вязкостью титано-керамического композита. Пули сохраняли свою структуру при высоких скоростях и сильном нагреве – сплав позволял наконечникам раскалывать керамику и рассекать металл.       Разработка требовала предельной точности и многоступенчатого тестирования. Софи предлагала несколько вариантов производителей станков для высокоточной формовки.       Учитывая затратность и потенциальные проблемы с закупкой оборудования, логичнее было бы начать с ограниченной партии для испытаний. Производство займет около пары недель. Масштабирование вполне возможно, но для развертки потребуется закупка новых материалов.       Кодовое имя – «Орфей».       Я откидываюсь в кресле, потирая крепление и безотчетно хмыкаю.       Мне вдруг подумалось, что именно Мустанг оценил бы это имя. Может, дело было в тех старых слухах - о нём и неизвестной женщине, разбившей такому, как он, сердце. - Господин Мерре закончил обход территории. Всё чисто. Несколько гражданских – не имеют отношения к армии, - уведомил Хайдерих, сверившись с телефоном. - Хорошо, - рассеянно отзываюсь я, не отрываясь от ноутбука.       Хайдерих подошел сзади, склонился сверху, облокотившись обеими ладонями о стол. От неожиданности я вздрогнул, вырвавшись из мыслей, и поднял голову. - Что думаешь? - тихо спросил он. Его лицо оставалось непроницаемым.       Я потянулся за сигаретами, слеповато щурясь: - Надо подумать.       Эта разработка может очень дорого обойтись – она заинтересует непосредственно главнокомандующего. Если независимый оружейник начнет открытое производство боеприпасов, способных оказывать прямое и бескомпромиссное воздействие на армейское вооружение – без должной подготовки к последствиям это закончится расстрелом. Даже до суда за предательство и подстрекательство не дойдет.       Судя по помрачневшему лицу Хайдериха – думал он о том же.       Не делай ничего в одиночку. Дождись меня из Италии.       Ник хорошо понимал, кому и что говорил. Как в воду глядел.       Я смотрю в монитор сквозь сигаретный дым. В висках саднило – не то от усталости, не то от слишком долгой сосредоточенности. - Надо подумать, - повторяю я и делаю еще одну глубокую затяжку. - Ты знал, о чем она хотела поговорить?       Хайдерих приваливается бедрами к краю стола: - Когда мы разговаривали перед заключением контракта, она упомянула, что у неё есть что-то, что она опасается передавать в ненадежные руки. О чем конкретно идет речь - не сказала.       Я навожу курсор на вложенный Софи файл и открываю.       В документе хранились итоги исследований: температурные графики, кривые пробиваемости, формулы и данные о плотности материала. Это не просто отчет. Это уже пройденные этапы тестирования. Практически готовый проект, чьи финальные штрихи и отработку оборвали в последний момент. - Это не наше оборудование, - я постукиваю по ноутбуку согнутой костяшкой, изучая страницы. - Тесты проводились не здесь. - Хочешь сказать, она могла работать с кем-то? - Возможно. На одном человеке редко когда замыкается нечто подобное.       Спешная передача данных настолько серьезной разработки отдавала отчетливым привкусом отчаяния - попыткой спасти эту информацию, не допустить её утечки в ненадежные руки.       Почему именно мои? В стране хватает оружейников, которые за одну страницу этих исследований без колебаний развернут полномасштабное производство. Я не первый в списке, десятка – возможно, и то, с натягом. За время своей работы я старался как можно дальше держаться от политики – армии, в частности.       Я снимаю очки и откладываю их в сторону: - «Специализация на дипломатических переговорах». Если мне память не изменяет, Софи проходила стажировку в Испании, Южной Корее и Африке. И военная подготовка. - Всё верно. - Как думаешь, с кем из военных она могла плотно контактировать? – я поднимаю на Хайдериха взгляд. – Быть может, близкий друг или подруга? Какой-нибудь куратор или смотритель?       Он качает головой: - Главнокомандующий очень тщательно скрывает прошлое своих людей. - А что насчет Вебера? Его досье ты ведь смог привезти, - напоминаю я. - У него другая ситуация. Он давно в отставке, свой срок отработал без конфликтов и критичных проблем, требующих надзора и слежки. Часть грифов исчерпала срок действия, другая – не актуальна, а остальное уже никого не интересуют. - Люди с его навыками редко «просто» уходят. Особенно без последствий, - возражаю я. - Он не беглец и не шпион, - произносит Хайдерих спокойно. – В его деле присутствуют грифы, но это стандартная практика для людей его ранга. - Значит - просто ушел по окончанию срока, - с сомнением подытожил я.       Он мягко кивнул: - Как и многие до него. Не всем нужно оставлять громкий след, чтобы считаться значимым. Не думаю, что его полностью выпустили из поля зрения, но это скорее для соблюдения формальностей. У Вебера железная репутация человека, который соблюдает правила, является частью системы и в случае чего не пойдет против неё. - Значит, если возникнет такая необходимость… - Сделает это таким образом, чтобы никто не знал, - отвечает Хайдерих на неозвученное опасение. – Если бы он представлял угрозу, его бы уже давно убрали. Или нашли способ вернуть под контроль. На данный момент он числится твоим врачом. Бывший хирург в связке с оружейником, которому по роду деятельности необходимо иметь дело с оружием – вполне логичная и максимально безобидная легенда.       Я устало протираю лицо.       Выходит, тишина, о которой говорил Кай, это не только жизнь за пределами боевых действий, но и прикрытие. Дополнительная защита от бдительного ока главнокомандующего.       Вот что значит подкапываться под военных. У каждого - своя клетка на шахматной доске. Разобраться в этой логике – все равно что играть и не знать правил.       Предостерегающая просьба Ника еще раз отчетливо прозвучала в голове: «Не делай ничего в одиночку. Дождись меня из Италии». - Ладно, - сделав последнюю затяжку, я вдавил сигарету в пепельницу, - дочитаю, что Софи прислала, и закончим на сегодня.       Хайдерих останавливает мою руку, потянувшуюся к очкам. Длинные пальцы ненавязчиво окольцевали запястье, пригладили по внутренней стороне. - Тебе нужно отдохнуть, - негромко заметил он. - Да всё в порядке, - легкомысленно отмахиваюсь я, поудобнее вытягивая под столом левую ногу: в вытянутом положении было легче пережидать фантомную резь, продирающую от ступни до поясницы. От крепления медленно, но верно полз обжигающий жар. – Я отдохнул, пока мы говорили, – добавляю я, натянув на лицо привычную непринужденность.       Он не покупается, склоняет голову набок, выразительно приподнимая светлую бровь. - Мне поднять тебя силой? – осведомляется он, ненавязчиво взявшись за подлокотник, без слов обозначив: если надо, поднимет вместе с креслом и транспортирует куда потребуется – подальше от ноутбука. - Тут немного осталось. Я хочу дочитать и отписаться Софи, пока голова свежая.       Всего-то двести с хвостиком страниц – больше картинок, чем текста. Я столько времени сидел без работы, что неожиданный объем новой информации – как благословение свыше. - Эдвард, - он настойчиво сдавил за локоть, не дав вывернуться из хватки и съехать с темы, - позволь поинтересоваться: который час?       Я мельком глянул на время в углу экрана ноутбука. - Начало пятого. - Во сколько я приехал? - Около двенадцати.       Хайдерих скользнул по мне взглядом - словно прикидывал, какой уровень мер следует выбрать на этот раз, чтобы оторвать своего контрактника от работы. Длинные пальцы плотно вдавились вокруг косточки локтя, ненавязчиво намекнув, что в случае сопротивления, ситуация разрешится не в мою пользу. - Повторю свой вопрос, - плотнее проговаривает он, нависая сверху, - мне поднять тебя силой?       Я непримиримо гипнотизирую его. Затем, с коротким вздохом неудовольствия, закрываю ноутбук, решив не испытывать судьбу. - Жду тебя на кухне, - он тут же светло улыбнулся - в льдистых глазах проступила невесомая мягкость.       Я без сил откидываюсь на стуле: - Всё. Не могу больше.       За то время, пока я работал, Хайдерих решил ни в чем себе не отказывать у плиты и духовки. В следующий раз надо будет следить за ним. Куда теперь всю эту еду девать?! Тут как минимум на пятерых.       Он отпил кофе и без слов придвинул пиалу с яблоком, нарезанным на филигранные кубики. - Нет… - страдальчески тяну я, взявшись за живот. - Мои полномочия закончились еще на мясе! - Не выдумывай, - хладнокровно парировал он, придвинул пиалу поближе и требовательно стукнул по стеклянному краю. – Я видел, сколько ты съел. В тебя еще много вместится. Не забудь выпить лекарства.       Он сверяется со временем и продолжает: - Вечером: во время еды – одна оранжевая, одна фиолетовая и одна синяя.       Я угрюмо сверлю его ершистым взглядом: - Мне уже лучше. Почти не болит.       Он церемонно кивнул: - Это очень хорошо, Эдвард. Но выпить – нужно.       Я беру вилку, под пристальным льдистым взглядом насаживаю на зубцы кубик яблока. - Удовлетворен? – неразборчиво спрашиваю я, демонстративно жуя. - Еще нет, - с возмутительной расчетливостью он указывает на пузырьки лекарств.       Как он только нашел, куда я их запрятал? Еще и выставил всё по размеру - от большего к меньшему, все двенадцать штук. На каждом пузырьке - наклейка с записанным от руки Иарэн временем и дозировкой.       Сделав вид, что не понял намека, я тянусь за кружкой кофе.       Он цепко перехватил за запястье, развернул ладонью вверх, упёрся локтем в стол, чтобы я не вырвался. Другой рукой поочерёдно открыл нужные пузырьки и выложил на моей ладони разноцветные капсулы – ровно три штуки, строго в соответствии с указаниями Иарэн. - Пей, - очень ласково предложил он и склонил голову набок. - Или я сам положу их в твой рот.       Я выгнул бровь. Инстинкт самосохранения отказался отрабатывать привычную схему стандартного сценария и идти на уступки.       Хайдерих несколько секунд рассматривает меня. - Хорошо. – Он перекладывает капсулы в правую ладонь, сдвигается ко мне вместе со стулом. – Открой рот.       Вторя его действиям, я перехватываю его за запястье, вдавив стальные пальцы под косточкой и молча опускаю голову.       Он вздрогнул, длинные пальцы рефлекторно вытянулись, беззащитно обнажая раскрытую ладонь с шершавыми мозолями, двумя ободами от колец – на среднем и мизинце - и рисунком длинной линии жизни.       Прикрыв глаза, я раскрыл рот, надавил на теплую кожу сначала губами, после языком, забирая одну цветную капсулу.       Я поднимаю взгляд, налетев на затягивающие, расширенные зрачки. Совсем немного повернув подбородок, я позволяю указательному и среднему пальцам задеть губы, надавить.       Сделать он хотел абсолютно точно другое – две капсулы мешали, продолжая лежать на внутренней стороне.       Он вдохнул глубже, медленнее, размереннее - как медитативная попытка урезонить собственные мысли, вырвавшиеся из затяжного заключения в клетке.       Я перемещаю гладкую капсулу языком за щеку, не сводя с него прямого взгляда, настойчиво сдавливаю стальные пальцы вокруг запястья сильнее.       Он безвольно качнулся вперед, не разрывая зрительный контакт. Плавная линия рта дрогнула. - Глотай, - тихо приказывает он.       Я приподнимаю подбородок выше, чтобы было видно горло, тяну ладонь Хайдериха к себе. Он поспешно сгибает пальцы, дотрагивается согнутыми костяшками до рельефа кадыка.       Взгляд штормовых глаз скользит по коже ниже, когда я глотаю, чувствуя на себе вплотную вдавившиеся костяшки. - Хорошо. Теперь – следующую.       К слову, о некоторых незакрытых вопросах. - Нет.       Обводка вокруг зрачков предостерегающе темнеет.       Он подхватывает оставшиеся капсулы, сдавливает между указательным и большим пальцем другой руки. Я отпускаю его запястье, демонстративно плотно сжимаю рот. - Эдвард.       Отозвавшись молчанием, я выжидающе разглядываю его: линия плеч ожесточается, черты лица переполняются выдержкой и непреклонным сопротивлением.       Этот вопрос нужно закрыть. Я должен проверить, до конца ли ты понял меня в клинике. Потому что, судя по тому, как ты сейчас избегаешь смотреть на мой рот – тебе нужно еще одно напоминание. А лучше – закрепление.       Он зазубренным взглядом вонзается в меня - лоб, брови, скулы, скользит по подбородку, горлу.       Длинные пальцы легли на открытую шею, ощупали позвонки на тыльной стороне, надавили - проверяя, что последует дальше: сопротивление или приглашение.       Значит. Понял не до конца. - Тебе будет удобнее делать это стоя. - Эдвард… - пальцы на шее мелко вздрогнули. Во вспыхнувшем взгляде пронеслась смесь из предупреждения и протеста. - Встань. Или я опущусь на колени. - Нет, – он резко сдавливает меня за подбородок второй ладонью с зажатыми капсулами, когда я делаю попытку подняться со стула.       Прикрыв глаза, он переводит плечами и медленно встает, не разжимая вросшую в шею хватку, стул чиркает ножками о пол, сдвигаясь назад.       Он откладывает одну из капсул на стол, зажимает фиолетовую между указательным и средним и смотрит на меня – сверху вниз. Удостоверяясь, что я держу его в поле зрения.       Подушечка большого пальца надавливает на подбородок, предлагая раскрыть губы - больше, чуть шире.       Длинные, прохладные пальцы другой руки дотрагиваются до кожи, проскальзывают между зубов, задевают язык, проникают глубже.       Не разрывая зрительный контакт, я сдавливаю тебя за предплечье, тянусь навстречу, оглаживаю языком фаланги, округлые костяшки и, забрав гладкую капсулу, сжимаю губами, плотно сомкнув рот.       Тебя проняло до судороги – по всему корпусу будто рябь пронеслась. Хватка переместилась с подбородка на тыльную сторону открытой шеи, непроизвольно вмялась в кожу, в выступающие позвонки, вплелась в волосы на затылке, настойчиво собрав в горсть.       Я опустил ресницы, по сантиметру отодвинулся, и принял всю длину, задев массивное кольцо из серебра – ощутимо прикусывая округлые костяшки, соскальзывая языком вокруг и между твоих пальцев. Положив ладонь на твоё бедро, я качнул тебя на шаг ближе.       Пойманный, прикованный к моему рту, ты отозвался беспомощно-прерывистым дыханием: - Смотри на меня, - вырвалось хрипло. – Не закрывай глаза. – Пальцы отстранились, плавно погрузились внутрь, полностью легли на язык.       Подчинившись, я сильнее сдавил тебя зубами, прикусывая между суставами и сразу зализывая четкие следы.       Ты пристально наблюдал сквозь полуопущенные веки – за каждым движением, каждым изменением, будто до последнего искал во мне причину остановить самого себя.       Твои зрачки – затягивающие, расширенные, заполнившие собой весь синий цвет нависшего над влажной землей неба. Стиснутые в обрезанных прядях волос пальцы застыли, не в силах определиться – прижать жестче, чтобы пальцы вошли в рот глубже, грубее, или отодвинуть – отдёрнуть, пока выдержка не отказала.       Ты медленно отводишь пальцы, смотришь, как мои губы соскальзывают, обнажая фалангу за фалангой, выпуская. Широкая ладонь сдавливает челюсть, жестко фиксирует запрокинутое лицо и поворачивает в сторону, взгляд вонзается в рельеф открытого горла, когда я медленно сглатываю предпоследнюю капсулу.       Я нарочито неспеша облизываюсь. - … с последней тоже будешь сопротивляться? - Да.       Я без улыбки смотрю на тебя снизу вверх, прикидывая, справлюсь ли с отдачей.       Ты берешь последнюю капсулу – темно-синюю, заполняешь собой всё поле зрения. Облокотившись о стол, стремительно наклоняешься, прижимаешься ртом, требовательно притянув к себе за затылок.       Я торопливо вдыхаю, цепляюсь за твою рубашку, вскидываю ресницы, когда твой язык проталкивает в мой рот оставшуюся капсулу.       Ну, знаешь ли.       Отстранившись, ты проводишь большим пальцем по моим губам и, качнув головой, шепчешь: - Ты невыносим. Ты знаешь это? - Кто бы говорил.       Ты прикусываешь изнутри щеку, не решаясь продолжить то, что хотел сказать. Недосказанность отразилась в твоих сошедшихся бровях и странно блеснувших зрачках.       Я напрямую смотрю на тебя, мягко погладив по предплечью. - Почему ты… Почему? – ты не находишь слов, только машинально приглаживаешь меня по шее. - Потому что люблю тебя, - просто отвечаю я. Ведь это было способно объяснить практически всё. Жаль, что ты не проводишь аналогию, когда это действительно нужно.       На короткий миг ты проваливаешься в полные растерянности раздумья. Нашел, о чём, честное слово.       Спохватившись, ты протягиваешь мою кружку кофе: - Запей, пожалуйста. - Да они маленькие.       Всего-то три штуки. После состыковки второго автомейла я и больше, бывало, принимал за раз - не запивая, и капсулы были в три раза крупнее. Ты, правда, сразу же скармливал мне что-нибудь и следующие полчаса пристально следил за мной – не морщусь ли от вставшего поперек горла лекарства и не тянет ли закашляться.       Ты непреклонно заставляешь взяться за керамическую ручку и повторяешь: - Запить - нужно.       Не сдержавшись, я весело ухмыляюсь и нахально выгибаю бровь.       С буддийским терпением ты подставляешь ладонь под дно кружки и поднимаешь её до уровня моего лица: - В четвертый раз не пройдет.       Пофыркивая, я послушно отпиваю.       А по-моему – прошло бы.       Пока я прихлебываю остывший кофе, ты мельком взглянул на свои пальцы - будто впервые увидел – и с нажимом потер подушечкой большого следы от зубов: глубокие, пунктирные, явственно ощутимые.       Переборщил? Спросить, может?       Нет. Не буду. Еще обидишься.       Ты кусаешься сильнее.       Нога уже не болела – из-за выпитых лекарств, или ужина, или переключения внимания на тебя. А может – из-за всего вместе взятого.       Допив кофе, я стукнул стальным пальцем по твоей кружке, о которой ты благополучно забыл, выпав из реальности.       Ты встрепенулся, обхватил её обеими ладонями. Кольца приглушенно звякнули о поверхность.       Пока ты обдумывал одному тебе известные мысли, я добил оставшиеся кубики яблока, собрал со стола посуду.       Твой голос настиг сзади, нарушив тишину, когда я выключил воду, домыв последнюю тарелку. - Ты проверял меня, - неуверенная формулировка то ли вопроса, то ли утверждения.       Я обернулся, обтирая руки полотенцем: - А?       Положив локоть на край стола, ты сидел, развернувшись ко мне в пол-оборота, обмеривая изумленным взглядом. - Ты проверял меня, - повторил ты, на этот раз тверже.       Так вот о чем ты думал, провалившись в себя.       Я беспечно отмахнулся, открыл верхний шкаф и принялся убирать вымытую посуду на сушильную решетку: - Не понимаю, о чем ты, - проворчал я, пойманный на преступлении.       То, как ты приблизился, я ощутил всей спиной – от позвонков шеи до поясницы. Широкие ладони опустились на столешницу, замкнув в полукольцо. - Удостоверился? – мягко спросил и положил подбородок на плечо. Интонации спокойные, только совсем немного досады в неозвученном.       Ты подступил ближе, прислонился бедрами – сначала аккуратно, а после, с небольшой заминкой, - жестче, наглядно вжавшись до соприкосновения низа живота. Качнувшись вперед, я поспешно подставил стальную руку, вжав её в столешницу. - Ты по-другому не понимаешь, - пробормотал я, взглянув на тебя через плечо.       Светлая бровь насмешливо-ласково выгнулась, приняв ответ за подтверждение. - То же самое можно сказать и про тебя. Тогда… - ладонь с кольцами легла на поджавшийся живот, погладила поперек, пока еще поверх футболки, - я могу воспользоваться правом на ответную проверку? - Какую еще ответную проверку, - запротестовал я, подставив вторую ладонь, задев твои костяшки. Ты наклонился, прислонился грудью к спине, бессовестно потерся губами о кожу возле ворота. - Равноценную.       Я опустил глаза в пол: твоя ступня сместилась к моей правой, настойчиво вдавилась, заставив отставить её в сторону.       Непроизвольно сглотнув, я прерывисто вдохнул.       Доигрался. - Сочту за согласие, - ты дотронулся шепотом до теплеющего уха, прихватил губами.       Ладонь всей поверхностью прошлась в обратную сторону поперек живота, настойчиво вжалась. - П-погоди, не здесь же… - Ты не сильно придавал значение выбору места, когда брал мои пальцы.       Губы погладили по изгибу, где плечо сходится с шеей, скользнули к загривку. Медленный, тягучий укус проник в кожу волной мурашек и острой щекоткой до затылка.       Теперь – точно доигрался.       Решив, что терять уже нечего, я хрипло предложил: - Могу и не только пальцы. – Не отрывая кисть от столешницы, я дотронулся мизинцем до твоего большого пальца.       Могу тебя всего – целиком.       Ладонь на животе замерла. Не чувствовал бы, как ты реагируешь, вжавшись бедрами - подумал бы, что сейчас отшатнешься, как во все предыдущие разы. Только в клинике ты позволил себе отпустить себя.       Но то было давно. И у тебя выбора не было.       Сейчас – выбор предлагался прямым текстом, в открытую, без недомолвок и воздействия адреналина от страха перед состыковкой.       Ты повторил укус – сдавил зубами, сдавил сильнее, оборвав дыхание и мысли. - Эдвард, не меняй тему.       Пальцы еще раз погладили по животу, спустились чуть ниже. Забравшись под пояс штанов, настойчиво притерлись - словно примеривались: как бы ощущалось, когда будешь двигаться во мне.       Ненормальный. Плевать ты хотел на анатомию. Чертов символист. -… тогда проверь.       Зарывшись в мои срезанные волосы, ты с шумом втянул запах шампуня и мыла. Ладонь поднялась выше, жадно огладила ребра, грудь, спустилась на прежнее место. - Ты нарочно надел такие штаны? - А ты нарочно приехал в костюме? – парирую я, рефлекторно выгнувшись. Ты подлез под пояс штанов, провел по всему мне – снизу вверх, неплотно сдавил и обвел большим пальцем полукружье. - Я заметил, что ты смотрел. - А я и … не скрывался, - вытолкнул вязнущие на языке слова.       Неторопливые, сухие прикосновения стали влажными, гладкими - как та капсула, что ты вкладывал в мой рот, съезжая фалангами по языку.       И я еще опасался, что реакция подведет, что тело откажет в контакте после установки второго автомейла.       Я мелко вздрагиваю, когда ты задеваешь меня прохладным ободом массивного кольца, и вскидываю затягивающиеся туманом глаза.       Ты спохватываешься, отводишь руку. - Куда ты? - Подожди, я сниму…       Я рывком впиваюсь в твое запястье, часто дыша. - Эдвард? - Оставь, - приказываю я низко, возвращая твою руку на прежнее место. - Ты поранишься.       Опомнился. В Трансильвании был с кольцами. Даже на ночь не снимал. Нарочно, что ли - чтобы я вслух сейчас проговорил? - Не поранюсь. Я знаю какие они наощупь.       Наизусть выучил. И змеиное, и тонкое. У обоих колец обработка первоклассная - без грубых стыков и неаккуратных срезов. Идеально отшлифованные.       Вместо ответа ты сдавил зубами кожу за ухом, притиснулся бедрами плотнее. Длинные пальцы скользнули по всей длине, два серебряных обода разнесли холодящую дрожь, утапливаясь в горячем. - Откинься на меня, - прошептал ты, перенося вес на ладонь на столешнице. – Будет легче стоять.       Глухой стук твоего сердца звучал между лопаток, плотно впаянных в твою грудь.       Ответить связно не получилось. Получилось вжаться затылком в плечо позади, стиснуть стальные пальцы на твоем запястье, поднимающемся и опускающемся такт, с запозданием осознать, что мешать только буду выбивающим воздух движениям.       Обрывистое дыхание пронеслось по волосам. - Как же я… соскучился по твоей реакции на меня… - обронил ты, и обвел большим пальцем, будто слов было недостаточно. Будто меня и без того не встряхивало до солнечного сплетения.       Одни только эти кольца на мне – вслед каждому прикосновению - перепутывали способность формулировать. - Ты сумасшедше пахнешь, ты знаешь? - П-помолчи, - ушедшим в стон голосом отозвался я.       Поговорить он решил, именно вот прям сейчас понадобилось комментировать!       Длинные пальцы прошлись по всей длине, сомкнувшись. Да что ты… как ты каждый раз это делаешь, что меня всего наживую вскрывает? Голыми руками будто за сердце держишь, за каждую пульсирующую артерию сдавливаешь. - Почему? Тебе не нравится мой голос? - Нравится, - вытолкнул я сквозь горячий рот. - Что еще? Meine Finger?       Ох, как же дернуло от твоего немецкого – разрядом всадило. Ты в последний раз на нём говорил, когда я впервые, неожиданного для самого себя, укусил тебя в коридоре Штаба. Так и не разобрал, что ты тогда сказал. Последнюю выдержку отдал бы, чтоб узнать. - Was magst du mehr? Meine Finger oder meine Augen? - низкие, глубокие интонации прокололи мурашками.       Добить меня решил! Сколько раз слышал этот язык – ни разу так не клинило. А тут всего оглушило. - Я тебя убью, - обрываю я, метя левым локтем тебе в бок.       Не отрывая ускоряющихся, скользких пальцев, ты схватил за ладонь, впечатал обратно в столешницу, накрыв сверху, тесно сплетая пальцы. - Если это ты – противиться не стану, - пообещал ты хрипло.       Натянутое до предела тело хотело большего. Рассредоточенный самоконтроль пасовал перед твоими знающими пальцами. - Альфонс, так… не получится, - всхлипнул, почти жалобно. - Как не получится? – бархатный, шершавый вопрос настиг прицельно в висок.       Шея горела, в голове стучало напряжение и мучительное ощущение недостаточности. - Укуси. По-нормальному, укуси, как хочешь, по-настоящему, ну!       Твои аккуратные укусы все нервы уже раздергали. Сколько еще ты намерен осторожничать? Сколько мне еще в зеркало разглядывать свою шею без единого следа?       Ты стиснул мою ладонь на столешнице, сдавленно вдохнул носом. Зубы вмялись в кожу, вдавились острее, больнее, горячие губы жадно втянули, вырвав стон сквозь шипение. Язык проверил саднящую цепочку пунктирной метки, удостоверился – что недостаточно. Второй укус ударил жгучим - там, где лихорадочно бился пульс.       Меня хватило на последние несколько рывков длинных пальцев – и тело забилось в судороге, настолько сильной, что подкосились онемевшие до стоп ноги. Ты крепко прижал к себе, позволив пройти сквозь штормящую, выбеливающую до цветных помех волну.       Укрощая сдавшее дыхание, я медленно облизал пересохшие губы, навалился на тебя всем весом, растеряв все силы, способность стоять – в том числе. - Совести у тебя нет, - пожаловался я ржаво и попытался распрямиться.       Куда там. Если правая нога слушалась, то левая решила, что хватит с неё на сегодня внеплановых нагрузок: либо ползком до ванной, либо смириться с транспортировкой.       Придерживая меня за живот, ты мягко разнял наши сплетенные пальцы, подтянул к себе рулон с кухонными бумажными полотенцами. - Стой смирно, я держу тебя. Сейчас, подожди немного, я помогу до ванной дойти. - Я тоже хочу, - так и не разжав стальных пальцев на твоем запястье, я коротко встряхнул хватку.       Твою предельно четкую реакцию я все еще чувствовал бедрами - и рефлекторно притёрся. - Позже, - не отказался и не согласился ты, проводя сложенным полотенцем по мне. - Ты еле на ногах стоишь. Идем.       Отозвавшись неразборчивым бормотанием, я смирился со своей участью и оперся на тебя.       В ванной ты перепутал гель для душа с жидким мылом, потом - мою сменную футболку со штанами, долго искал полотенце, которое висело на своем обычном месте. И я понял: тебя – точно так же, как и меня – переклинило после затяжного затишья между нами.       Успешно запихнув осоловевшего, вымытого и переодетого меня в кровать, ты, с видом законченного перфекциониста придвинул к кровати фиолетовое кресло и расслабленно устроился, вытянув длинные ноги.       Вяло щурясь, я поймал тебя в поле зрения. - И что ты собираешься там делать? – поинтересовался я вежливо. - Наблюдать, - ёмко обозначил ты бесхитростные планы.       Бегло прикинув все возможные последствия и твою реакцию на дальнейшие слова, я негромко предложил: - Ты можешь заехать к себе, взять что-нибудь из своих вещей и вернуться сюда, чтобы переночевать у меня по-человечески. Зубную щетку там. Домашнюю одежду. Всякое другое. - Всякое другое? - Угу.       Ты потянулся ко мне, дотронулся до лба, внимательно ощупал. - Что ты делаешь? - Проверяю, не перегрелся ли ты, - церемонно информируешь ты. Уголки губ, вразрез со словами подпрыгивают. Прохладная ладонь прошлась по коже, переместилась на волосы, вдумчиво огладила. - Не перегрелся, как видишь, - я расслабленно заворочался под одеялом. – Съезди за вещами и возвращайся. - В твою постель? - Куда же еще, - отозвался я, не задумываясь.       М-да.       Твои глаза расцветают ярко-синим, теплеют, становятся глубже. Черты правильного лица разглаживаются, обретают мягкость - в тебе будто убавляется несколько лет.       Эта твоя улыбка - потрясающе живая - с которой ты выглядишь настоящим собой, почти мальчишкой, - заставляет сердце вздрагивать как в первый раз. Никогда не привыкну.       Ты наклонился, потерся губами и носом о мои волосы и тепло выдохнул, пообещав: - Хорошо. Вернусь в твою постель.       Расплывчато промычав нечто несобранное, я ткнулся в подушку.       Я вынырнул из дремоты в начале девятого. Из коридора через порог спальни тянулся прямоугольник оставленного включённым света. Выбравшись из одеяла, я проверил телефон: пропущенные звонки отсутствовали, несколько сообщений и новое письмо на почте от Аджи.       Не отрываясь от экрана, я иду на кухню, на ходу вчитываясь. Прекрасно. Аджи сработал оперативно и почти в срок.       Я налил себе воды, устроился на своём обычном месте в углу – между окном и столом, придвинул стеклянную пепельницу на подоконнике.       Тишина от Хайдериха странным образом бросалась в глаза - ни одного пропущенного. Я на всякий случай проверяю историю звонков – иногда телефон глючил и вызовы не отображалась. Затем проверяю сообщения – тоже пусто.       Щелкнув зажигалкой, я прикурил, выдохнул дым в молчаливый телефон, ожидая, что тот заговорит со мной вместо Хайдериха.       Недолго думая, я набираю сам и переключаю на громкую.       Гудок, еще один и… он сбрасывает вызов. Я бестолково смотрю в экран.       Это еще что за новости?       Я набираю еще раз и снова – сброс вызова.       За рулем может?       Он уехал где-то два часа назад – этого времени с избытком хватит, чтобы доехать до квартиры, взять вещи и вернуться. Даже запас в полчаса останется.       Второй автомейл потянуто спазмом. Нервы натянулись, запульсировали на стыке стали и плоти. Схватившись за бедро, я поморщился.       Да что ж ты никак не угомонишься.       На наклейке самого маленького пузырька Иарэн белела наклейка с количеством и напоминанием: «На ночь, две штуки». Я свинтил крышку, высыпал на ладонь глянцево-черные капсулы размером с половину ногтя мизинца.       Перспектива жизни в ближайшие полгода на таблетках откровенно не прельщала. Но после лекарств Иарэн и правда становилось легче. Как после тех, что с детства получал от Франческа.       Запив капсулы, я закрыл пузырёк и оглядел его со всех сторон: ни состава, ни страны производителя, ни рекомендованной по признанным стандартам дозировки. Ни единого параметра, свойственного лицензированным медикаментам, распространяемым через аптечные сети. Темно-красное стекло, полупрозрачное. Матово-черная крышка. Белая наклейка и надпись от руки.       Знакомый почерк.       Изящные завитушки, небольшой наклон. В мыслях мелькнуло старое, смазанное и давно позабытое воспоминание.       Отцовский стол, заваленный чертежами и расчетами. Раскрытый ежедневник с беспорядочными записями. В гуще неразборчивых перечеркнутых строк – аккуратные, чистые примечания: с теми же завитушками и наклоном, красивые, лаконичные, без исправлений.       Я схватился за ускользающую картинку, пытаясь восстановить видение. Прошло столько лет, в воспоминаниях из детства предельно четко сохранился только брат: его лицо, его голос, его смех - весь он, до мельчайших подробностей.       Отца я помнил смутно – его грубые руки, жесткое лицо и тяжелый взгляд.       Образ мамы сохранился разрозненными, мелькающими стоп-кадрами: спокойная зелень глаз, трепетная улыбка, переливчатый смех; перевязанные лентой каштановые волосы, ласковые руки и убаюкивающий голос, тихонько напевающий колыбельную.       На том столе стояла семейная фотография, а рядом еще одна. И кто на ней запечатлен, было уже невозможно вспомнить – прошло слишком много времени, слишком много событий. Но почерк… почерк я запомнил.       Иарэн работала с отцом над вакциной? Отец бы никого не подпустил к своим записям. Но она говорила, что её покойный муж – Валентайн – именно он работал с ним.       Я здесь не ради отмщения или чувства вины. Вернувшись в этот город, я не ожидала, что сразу же столкнусь с вами.       Ты не первая, кто делает вид, что говорит правду, а я делаю вид, что поверил.       Иарэн была первым человеком, с кого я начал вербовать людей в твой Штаб.       Я ищу Тишину. И достойного человека, на которого я смогу работать, не опасаясь за свою совесть.       Откинувшись на спинку стула, я тихо засмеялся и покачал головой, глядя на наклейку.       Фотографию я не помнил, но теперь она сложилась сама собой: отец, мама, Иарэн, её покойный муж и Кай. Сам того не ведая, я подтвердил правдивость слов Хайдериха. И ложь Иарэн.       Отсмеявшись, я затянулся. Да, правду говорят: не верь красивым женщинам. Получается, настоящим напарником отца была Иарэн, а у её мужа не было прямого доступа к исследованиям. Или и у него был доступ?       Вакцина. Опять. Опять эта чертова вакцина. Как клеймо по наследству.       Я прошелся взглядом по каждому пузырьку. Это очень хорошие лекарства - высочайшего класса. Даже Франческ их использует. В отличие от всех остальных таблеток, что я успел наглотаться за свою жизнь, только они помогали всегда и безотказно.       И эта странная неприязнь между ним и Иарэн – действительно ли это неприязнь? Или хорошо замаскированные отношения, длительностью в несколько лет, с глубоким отпечатком сложного прошлого, о котором Франческ впервые заговорил в клинике – пересиливая отвращение к самому себе.       В голове всплыли слова Франческа, которыми он охарактеризовал Агияру и Вебера: «Как минимум у одного из них острая предрасположенность к нелицензированным экспериментам над живыми людьми. У второго – проблемы с психикой».       Хайдерих тоже упоминал о деятельности Иарэн: «Несколько лабораторий и большой опыт нелегальных экспериментов».       Маркус занимался торговлей детей, изначально был нацелен на разработку отца. Муж Иарэн погиб в тот же день. С юного возраста Франческ давал мне её лекарства. Если память мне не изменяет, Кай использует точно такие же – в его кейсе, в Трансильвании, я видел бирки с японскими иероглифами, со схожим почерком. Практика показывает: когда набирается слишком много случайностей и совпадений – это уже не простое стечение обстоятельств, а невыявленная закономерность.       Я отставил маленький пузырек, постучал по нему стальным пальцем, нажал, накреняя. Капсулы бесшумно ссыпались на одну сторону, искаженные темно-красным стеклом.       С давних времен людей подвергали аморальным и беспринципным экспериментам.       Ломали кости, чтобы узнать, как быстро они срастаются. Травили, чтобы выявить пределы выносливости. Замораживали заживо, чтобы понять, как спасти тонущих в ледяной воде. Заражали смертельными болезнями, пытали электричеством. Разрезали без наркоза.       Жизнь превращалась в ходячую, наполненную кровью, органами и плотью лабораторию. Тела – в чертежи, которые можно было рвать и переписывать. Боль – в данные, бесстрастные и точные цифры.       Цена прогресса.       Всё ради человечества. Ради выживания. Ради будущего.       Под грузом конечной цели законы равноценного обмена обрастали бессилием, бессмысленностью и юношеской наивностью. Становились несопоставимыми с самой идеей спасти людей - во что бы то ни стало.       Я передвинул пузырек к остальным, глядя на капсулы за полупрозрачным темно-красным стеклом. Двенадцать штук.       Может ли быть, что внутри них… живые люди?       Ник быстро понял к чему шел наш последний разговор.       Отец… проводил незаконные испытания на живых? Не только на тех, кто подписал согласие? Если так, то Маркус поставлял ему… детей?       Нет. Отец бы не стал. Каким бы жёстким он ни был в моем детстве - он любил меня и брата. И он не был аморальным человеком. Мама искренне и по-настоящему любила его – всем сердцем, всей душой, до последнего.       Исследования предполагают использование взрослых – именно они обладают самым высоким уровнем смертности от необратимых болезней.       Значит, взрослые. Каким образом можно извратить исследования вакцины, направленной на исцеление?       Сделав последнюю затяжку, я погасил дотлевающую сигарету. Будь у меня медицинское образование, разобраться во всех этих биохимических сплетениях было бы куда проще.       Я потер ноющее бедро, разогнулся из неудобной позы и взглянул на молчаливый телефон. Когда руки вздрагивают в сторону черного экрана, из коридора доносится щелчок дверного замка. Я подскакиваю со стула, выхожу из кухни.       Шаги в прихожей звучали приглушенно, выверенно, с опаской нарушить полусонную тишину квартиры.       Я выхожу из коридора, ловлю разувающегося Хайдериха в поле зрения. На полу стоял небольшой рюкзак. - Ты куда пропал? – вырывается у меня раньше, чем я успеваю уловить странную отстраненность и усталость в его лице.       Он не вздрагивает, вешает куртку на крючок и переводит плечами – словно выскальзывая из-под густого слоя сомнений. - Я разбудил тебя? – он отряхивает висящую куртку от несуществующих пятен и поворачивается. - Недавно проснулся, - отвечаю я, подходя.       От него пахло улицей - ночной воздух, сырость с остатками зимы. Тень пробегается по его чертам, что-то в пространстве между нами меняется – легкий, настороженный сдвиг в тишине, подчеркивающий затянувшуюся паузу.       Я дотрагиваюсь до его локтя: - Забрал вещи? - Не стал брать много. Ты не проголодался? Небольшой перекус пойдет тебе на пользу. – Внимательный, бликующий от инея до ярко-синего взгляд пробежался по всему мне, считал, что вес перенесен на правую ногу. – Как самочувствие? Лекарства выпил?       Какой изумительно подробный ответ всего на один единственный вопрос. Показательно демонстрирующий желание заболтать и отвлечь от главного. - Не голодный, - я наклонился за рюкзаком. – Выпил. Две штуки, по инструкции Иарэн.       Хайдерих перехватил за запястье, вытянул лямку, не позволив поднять: - Тяжелый. Позволь я сам. - Ладно, - согласился я, решив не спорить. – Шкаф в спальне, выбирай любую полку.       Он церемонно кивает: - Спасибо. - Пожалуйста, - симметрично отвечаю я. – Пошли, стоять тяжело.       Пока он занимался вещами, я перетащил ноутбук из гостиной в спальню, устроился на кровати, привалился лопатками к изголовью и с облегчением вытянул ноги.       Притихший Хайдерих вернулся из ванной в комнату - в сменных штанах и кофте с длинными рукавами. Зачесанные волосы блестели от непросушенных капель воды. Его внешний вид удивительнейшим образом вписывался в мою спальню. Будто именно здесь и было его место – с самого начала.       Мельком взглянув на него поверх экрана ноутбука, я уже не мог отвести приклеившегося взгляда, забыв об открытых документах. - Хайдерих, - позвал я, глядя как он складывает кобуру с вложенным пистолетом на тумбочку, поближе к подушке и отстегивает наклепку, фиксирующую рукоять. – В чём дело? Теперь скажешь? - Всё в порядке, - удивленно отозвался он, приподняв брови. – Почему ты спрашиваешь?       Я выразительно отзеркаливаю его интонацию: - Раз всё в порядке, тогда объяснишь, почему твой рюкзак почти пустой? – я слежу за тем, как меняется его лицо. Рассчитывал, что не замечу?       Он пожимает плечами: - Этого достаточно на одну ночь.       Снова эта обтекаемая формулировка. - Когда я предлагал тебе съездить за вещами, я не говорил о точном количестве ночей, - в тон отвечаю я, подчеркнуто вежливо. – Спрошу второй раз: в чем дело? Сам скажешь или порадуем соседей?       За все время наших выяснений объемности междустрочий я успел хорошенько натренировать связки. На Ника так голос не повышал, как на собственного телохранителя.       Я упираюсь в него обострившимся взглядом. А он отводит свой и вытягивается струной. Для полной картины еще и руки за спиной складывает.       Мать твою, что за резкая перемена? Его не было всего два часа, что уже успело случиться-то? - Альфонс, - предупреждающе тяну я, положив ладонь сверху на крышку ноутбука. - Я не уверен, что оставаться в твоей постели на ночь соответствует моему положению.       Я зависаю, тщетно попытавшись сморгнуть ступор. - Это еще что значит? - Только то, что я сказал.       Сделав размеренный вдох самообладания, прикусив дернувшийся язык, я закрываю ноутбук. Медленно кладу его на тумбочку, перебираюсь на центр кровати лицом к Хайдериху и по-турецки подбираю под себя ноги. Облокотившись локтями о колени, я сцепляю руки в замок.       Он никак не отреагировал – мимика застыла, только взглядом проследил за перемещением. - На диване хочешь спать? – осведомился я нейтрально.       Выразительное молчание было мне ответом. Его тонкие губы были неподвижны. На челюстях проступили желваки. - Мне постелить? – уточнил я - чуть настойчиво, прощупывая реакцию.       Между бровей пролегли тени, в синей обводке вокруг зрачков проступил иней.       Нет. Не хочешь. Злишься, что предлагаю.       Продолжая гипнотизировать Хайдериха, в котором теперь фонила еще и обида, я решительно начинаю проматывать в голове весь день, с момента его прихода.       Кофе, работа, Люк, Аджи, ужин, длинные пальцы с кольцами на мне – так, об этом не сейчас – душ.       Зацепиться было не за что. Совершенно не за что.       Всегда достаточно было рявкнуть - а тут просто захлопнулся, отгородился и всё.       Я машинально потираю левое бедро и озвучиваю: - Не понимаю. Помоги мне. Чем раньше ты скажешь, что тебя беспокоит, тем быстрее мы разрешим причину, по которой ты отказываешься разговаривать со мной. Что я сделал не так? - Не ты. Я, - он разводит ожесточившиеся плечи и не договаривает, сосредоточив взгляд на стене. - Хорошо, - согласный хоть на что-то, я киваю, - что ты сделал не так?       Напряжение вокруг него росло. Он сжимает пальцы, а затем, резко расслабляет их, устав бороться с чем-то привычным, с какой-то мыслью, что не давала покоя. - Я не должен здесь оставаться. - Мы уже обсудили это. Ты мой телохранитель. Ты имеешь право здесь находиться.       Он опускает голову в выверенном движении: - Именно. Я твой телохранитель. - Альфонс, ты прекрасно знаешь, что ты не просто телохранитель, - я уже откровенно закипаю. Самообладание стремительно дотлевало.       Он рассматривает пол под босыми ступнями и не отвечает. - Давай, - с угрозой тяну я. - Спроси еще: «А кто я?». Спроси - и я врежу тебе. Полетишь из окна, свернутым в бараний рог. - Своими деньгами ты предельно ясно указал мне на то, что я нарушаю границу, - тихо произносит он. – Я не хочу, чтобы ты платил мне за… личные отношения.       В комнате оседает тишина.       Видит Небо. Я очень, очень стараюсь не горячиться. Настолько много прикладываю усилий, что от стиснувшихся зубов в десны вгрызается резь. - Повтори.       Не поднимая головы, он продолжает разговаривать с паркетными досками: - Я не возьму твои деньги. - Твой испытательный срок закончился больше двух месяцев назад, - вибрирующим голосом цежу я. – Ты спас мне жизнь в Трансильвании. Как твой контрактник, как нормальный и адекватный наниматель, я выплатил полный объем зарплаты - в соответствии с трудовым кодексом, с учетом стоимости твоей должности по международному уровню, с учетом издержек длительного контракта, который ты вынужден был заключить со мной по исключительно моей инициативе! – ору я, окончательно взбесившись.       Он упрямо мотает головой, отступая на несколько шагов: - Это заслуга Лэра и Кая. Я не приму твои деньги. - А если бы тебя там не было со мной?! – я соскакиваю с кровати, оттолкнувшись похолодевшей ладонью от спружинившего матраса. – Долго бы я протянул? Смог бы дожить до появления Лэра и Кая? Не хочешь брать деньги, которые заработал честным трудом и собственной кровью, потому что спишь со мной?!       Его взгляд вспыхивает и темнеет. - Всё не так просто. - Нет! Всё именно так просто! – я разрубаю воздух ладонью. – Ты думал, ты все семь лет контракта будешь на испытательном сроке, а я не буду платить тебе?       И он снова захлопывается. Гаснет как лампочка, исчерпавшая прочность вольфрамовой нити. - Говори, мать твою! – рычу я, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться в него. – Ты мне в клинике сказал, что разграничиваешь личное и работу. Почему теперь - когда я заплатил тебе - тебя это так заклинило? Я с места не сдвинусь, пока не услышу вразумительных объяснений!       В собранном из закостеневших линий правильном лице проступило выражение, отличное от обиды, уязвленного эго и возмущения. Отчетливая тень растерянности - как у хищника, который привык всё контролировать, внезапно осознавшего, что правила изменились. И изменились не по его воле.       Вот оно. Он и сам не понимает. - Почему тебя это так раздергало? – раздельно повторяю я, впиваясь в него взглядом с наведенной резкостью.       Замороженная осанка сквозила замкнутостью. Он теряется. Его пальцы снова вздрагивают, словно пытались ухватиться за что-то, что всегда было рядом, под рукой – безоговорочно и зафиксировано.       Вспышка бешенства гаснет, когда я встречаюсь с льдистыми глазами - в центре расширенных зрачков оседали хлопья страха.       Дело было не только в потере контроля.       Нельзя просто так взять и залезть в нутро, в самое болючее.       От осознания, о чём ты на самом деле думал – когда уехал из моей квартиры и получил электронный расчётчик вместе с уведомлением о зачислении зарплаты, через полчаса, после того, как я кончил от твоих рук, – делается настолько паршиво, что к горлу подскакивает ком.       Сдавленно вдохнув, я сокращаю выверенную тобой нейтральную дистанцию и обхватываю обеими руками, притискивая к себе изо всех сил.       Ты ловишь меня за лопатки, слабо шатнувшись от толчка. Ткнувшись лицом в твою мелко поднимающуюся в такт неровному дыханию грудь, я сминаю твою кофту на спине. - Ты правда думаешь, что если возьмешь мои деньги, то все останется таким же, как было до меня? Что ты опять оказался там же? – я подаюсь вперед, втискивая в тебя автомейл, заставляя почувствовать вес объятий, в которых на этот раз, держал тебя я. - Ты мой человек. Мой партнер. Мой телохранитель. Мне нужен – ты. Настоящий. Не твоя красивая маска. Не то, каким ты хочешь выглядеть в моих глазах. Ты. Только ты. Со всем своим прошлым, настоящим и будущим. Целиком. Понимаешь?       Я прикусил губу, вслушиваясь в твоё сердце, в дыхание и твои широкие ладони между лопаток. В греющем сквозь одежду прикосновении чувствовались остатки засевшего, многолетнего страха и застарелой борьбы. - Понимаешь? – я коротко встряхиваю тебя, не поднимая головы. – Не ври мне. Если не понимаешь – скажи! - Что ты тогда сделаешь? – послышалось негромко. - Научу тебя, - обещаю я, сцепив зубы.       Ты ткнулся подбородком мне в макушку и, замолкнув, медленно потерся. - Старым привычкам тяжело изменять, - произнес ты спустя долгую тишину, голосом, переполненным чем-то, напоминающим беспомощность и сожаление.       Я не двинулся, не отстранился – вбирал неровный стук твоего сердца. Казалось, что именно сейчас ты был готов сказать больше, чем всегда говорил в мыслях и не был честен даже с самим собой. Особенно с самим собой. - Я привык, что это не про меня. Про кого-то другого, - донеслось сверху. Как звук заклинившей шестеренки, которую вдруг выбило из устоявшегося механизма.       Я рефлекторно сжал тебя жестче, держа в объятиях так крепко, что сводило стальные пальцы. - Ты не вещь. Не инструмент. Ты – мой человек, - произношу я, чувствуя, как ты замер – костями, мышцами и хребтом, дыханием. Твои ладони на моих лопатках ощущались без веса – они просто лежали поверх футболки. - Я выбрал тебя. Ты – мой выбор, Альфонс.       Ты обрывисто втянул воздух, отозвался натянутым, слабым смешком и, кажется, прикусил губу, а затем покачал головой. - Если бы ты знал… как ты иногда умеешь резать одними словами.       Я решительно кивнул: - Если нужно резать, чтобы ты понял – выберу самый красивый и острый нож и как следует разрисую тебя всего. Лицо трогать не буду, не переживай.       Ты беспомощно рассмеялся, замкнул меня в кольцо из рук – на этот раз не сдерживаясь. Сгустившееся напряжение выходило из тебя едва ощутимой дрожью. - Альфонс, - тихо позвал я. - Да, Эдвард. - Не додумывай за меня. Спроси.       Ты не ответил – машинально пригладил по открытой шее, обвел подушечками округлые позвонки. - Прости.       Я коротко хмыкнул и поднял взгляд: - Или тебе нравится, когда я ору на тебя? Потому что мне иногда кажется – что да.       Ты задумчиво прислонил ладонь к моей щеке, провел большим пальцем по коже – раз, другой. Ты не улыбнулся, но уголки губ неуловимо дрогнули. - Иногда, - произнес ты медленно, не отрывая взгляда, - мне легче, когда ты злишься.       Ты замолчал на мгновение, подбирая или нащупывая нужные слова. - Когда ты молчишь – это означает неизвестность. А с тобой… я не знаю, что может быть хуже молчания.       В этом… было зерно истины. Я всю жизнь предпочитал разговаривать с самим собой, молчать с самим собой. Бывало, что я не озвучивал, потому что и так проговорил всё внутри – так зачем облекать в слова?       Мой личный круг был слишком узким – уже, чем положено человеку моей деятельности. В него входил сначала только Франческ. Потом – Ник.       И именно об этом молчании ты впервые сказал вслух, когда я попал в клинику Иарэн после передозировки гибридом.       Я прильнул щекой к твоему прикосновению. От тебя пахло моим лимонным гелем для душа – терпким и прохладным.       Понимал ли ты сам, что держал так, будто хотел запомнить рельеф моей кожи? Будто если отпустишь – я прогоню тебя. - Тогда я буду говорить, - пообещал я, взглянув в центр твоих расширенных зрачков.       Ты не просил слов - но сейчас именно они были нужны тебе. - Хочешь – проговорю еще раз, - продолжил я. Ты не отозвался – ни согласием, ни отказом.       Я приложил раскрытую живую ладонь к твоей груди – там, где билось сердце, нажал. - Я заплатил, потому что ты честно заработал эти деньги. Своим трудом, своими навыками и опытом. Не потому, что ты лег в мою постель. Это не плата за доступ, не продление «расширенных опций».       Ты не перебивал, не шевельнулся. Только взгляд потяжелел, стал острее. Как у муштрованного пса, которого вдруг дернули за ошейник – но не для приказа, а для того, чтобы показать, что ошейника и нет вовсе. - В первую очередь мне нужен ты. - Я медленно постучал указательным в твою грудь: – Настоящий. Любой. Ты.       Ты накрыл мои костяшки рукой, обхватил мой указательный, которым я надеялся втиснуть каждое слово тебе в грудь, продавить до легких – если потребуется. - Любой, - повторил ты, едва слышно, с застарелым и неозвученным. - Любой, - подтвердил я спокойно, без недомолвок и междустрочий.       Длинные пальцы обернулись вокруг запястья. Большой палец сместился с ребра ладони на сетку синеватых вен под тонкой кожей, остановился на ровном пульсе. - Даже если ты вдруг решишь, что больше не знаешь, кто ты. Я всё равно буду рядом. Я сам не всегда понимаю, кто я такой – так что, - я невесело хмыкнул, - мы в равных условиях.       Ты трудно двинул подбородком, наклонился и прислонился лбом к моему, закрыв штормящие тяжеловесной глубиной глаза: - Я люблю тебя. - Знаю. А в следующий раз, когда ты пропадешь с радара и опять уйдешь в себя – отлуплю как следует.       Ты ткнулся лбом мне в висок и беззвучно рассмеялся. - Это угроза? - Обещание. Рекомендация. Беспокойство. Выбирай что нравится больше, - усмехнулся я. – Я человек старой закалки – буду лупить со всей любовью и самыми лучшими намерениями.       И ты, кажется, впервые за этот долгий час, наполненный повисшим в воздухе сомнением и страхом, выдохнул. Отпустил себя. Обнял меня по-настоящему.