Keep Out

      Ты будишь меня, подцепив пальцами за подбородок, дождавшись, когда я открою глаза: - Эдвард, самолет.       Зарывшись носом в подушку, я расплывчато промычал: - Встаю… - Доброе утро, я сварил кофе, завтракать будешь? – прозвучал твой до омерзения бодрый голос. - Буду.       Ты пригладил мою встрепанную макушку, завернул за ухо короткую прядь: - Я сделал тосты с чесноком и омлет. Немного - чтобы тебя не укачало во время перелета. - С чесноком, волшебно… - Эдвард, не заворачивайся, у нас есть полтора часа на собраться и полчаса на дорогу. Какой ты заспанный, мы же легли вчера в одно и то же время. - Лэр приезжал посреди ночи, - поделился я с наволочкой сквозь зевок, потянувшись за твоими пальцами – они, не упуская подвернувшейся возможности, вычерчивали на задней стороне шеи неразличимые символы вокруг и между позвонков. - Он вернулся из Италии? - Угу. Разрисованный весь, будто у него телефон подрезали в подворотне. Это вообще нормально, что чистильщик ввязывается в потасовки? - Если того требуют обстоятельства, - ты увлеченно прихватил прядь моих волос, пружинисто потянул. - Что это за обстоятельства, хотелось бы знать, - проворчал я, потягиваясь всем размякшим телом. – Чистильщики же по теневому сопровождению. - Это не единственная специализация Лэра. - Угу, еще прослушка и игра на нервах.       Затаив дыхание, ты бессовестно направил кончик пойманной пряди на мое ухо. - Альфонс, прекращай. - Почему? – невинно поинтересовался ты, не отрываясь от увлекательного занятия, выбрав не замечать, как меня передернуло от щекотки. - Ты издеваешься над человеком, которого разбудил в… который вообще час? - Начало седьмого. - Страдальчески простонав, я потерся щекой о подушку, с которой предстояло расстаться прямо сейчас. - Ну всё! – не выдержав, я отдернул лицо, почесывая зудящее ухо кулаком.       Ты негромко рассмеялся, наклонился и прижался губами к моему виску: - Вставай или продолжу. - Я тебе тогда пальцы откушу, - пригрозил я, но от подушки оторвался.       Я кое-как впихиваю в себя половину тоста и яичницу. Голова была квадратной от недосыпа. Ты посмотрел, как я безуспешно борюсь с оставшимся желтком, посыпанным зеленым луком и кунжутом, и, решив избавить меня от страданий, отодвинул тарелку. Вместо нее ты поставил кружку свежесваренного кофе с чайной ложкой молока и выложил на столешницу разноцветные капсулы Иарэн.       На ходу допивая свой кофе, следя за тем, как я принимаю положенные на утро лекарства, ты отобрал из каждого пузырька из темно-красного стекла нужное количество и распределил по индивидуальным пакетам с зип-застежкой.       Если я правильно посчитал – на четыре или пять дней.       Вещи ты приготовил и собрал в тот же день, когда сказал, что купил билеты. Их оказалось немного: пара рубашек, джинсы, несколько свитеров на случай, если погода испортится, толстовка, сменное белье, носки, домашняя смена.       Я влез в пиджак, выправил воротник и поднял на тебя взгляд: - Мы остановимся в отеле?       Ты задумчиво покрутил в пальцах свой паспорт: - Не совсем. Давай на месте решим. - Почему не сейчас?       Ты изобразил очень правдивую улыбку: - Потому что на месте тебе будет проще принять решение       Я проследил, как ты убираешь оба наших паспорта во внутренний карман пиджака: - Мне позвонить Аджи, чтобы он забронировал? - Не потребуется, - лаконично закончил ты.       Я пожал плечами: ладно. Раз ты так уперся, не буду настаивать.       Когда я положил на стол бронированный кейс для оружия и патрон, ты покачал головой, едва я откинул крышку: - В Мюнхене всё есть. - А в дорогу? – я остановил занесенную над пистолетом ладонь. Сам-то ты с оружием едешь, я видел у тебя ремень от кобуры. - Не понадобится, меня достаточно. – Ты убрал разрешение на ношение и хранение оружия; бумаги, подтверждающие твой статус действующего телохранителя и согласование на пронос от авиакомпании и силовиков. Солидная такая стопка получилась. - Эдвард, ты кейс от господина Франческа будешь брать? – вспомнил ты. - Планировал, - я отсоединил от служебного планшета зарядку. – Но что там - не знаю, не открывал. - Я могу вскрыть, - предложил ты. - Я знаю код. Не знаю, хочу ли открывать, по крайней мере – не прямо сейчас. - Тогда возьмем с собой.       Оценивающе взглянув на вытянутый кейс-загадку от моего механика, ты сделал пару звонков, сообщил, что нужно провезти «некоторое оборудование».       Кейс, Хайдерих, это всего лишь кейс. От Франческа.       Первые пятнадцать минут сборов ты ходил за мной как примагниченный, бдительно фиксируя, что я докладываю в расстегнутый чемодан. Ты то одобрительно бормотал под нос, то сдержанно, но многозначительно покашливал. - Что? – не выдержал я. – И обычный планшет нельзя?! – ты тем временем, занес ладонь над экраном. – Служебный же не беру! И ноутбук тоже!       Пока я возмущался несправедливостью жизни, ты надавил под косточкой запястья, чтобы я расслабил кисть, и вынул планшет: - Я найду чем занять твои руки. Это тоже оставь, - ты вытащил у меня из кармана пиджака флешку с документами от Люка.       После подписания у него есть еще пара месяцев на плавную передачу контроля, прежде чем я стану новым владельцем клуба официально, а не только по бумагам. VIP-клиенты настороженно относятся к резкой смене власти: к Люку они привыкли, а нового владельца предпочли бы сначала обсудить со всех сторон, прежде чем продолжить доверять «BlackMail».       Во время перелета, да и в Мюнхене, я планировал посмотреть всю присланную Люком информацию: список партнеров, записи из бухгалтерских журналов. Больше всего меня интересовали трудовые договоры персонала всех уровней клуба и списки постоянных гостей. Договоренности с последними – особенно. - Прекрасно, очаровательно, и что мне прикажешь делать всю дорогу? В потолок плевать?! - запыхтел я. - Мы едем отдыхать, а не работать, помнишь? – ты притянул меня к себе за талию на полшага. – Возьми с собой книгу или музыку, ты давно хоть что-то из этого делал? - Все по-разному отдыхают, - пробурчал я, качнувшись к тебе. - Разница только в том, что конкретно ты – отдыхать не умеешь, - ты потерся носом о мою щеку. - Это еще что значит? - Только то, что я сказал. - Ненавижу эту фразу.       Ты сделал вид, что к замечанию отнесся всерьез: - Если мне память не изменяет, это уже вторая по счету из тех, что тебе не по вкусу. - Ты еще и подсчет ведешь? – возмутился я, отдернув локоть от твоих по-хозяйски улегшихся пальцев.       Сдерживая непотребно нахальную улыбку, ты наклонился и прижался губами, рывком придвинув к себе вплотную за поясницу. - Альфонс, ты мне рот не закрывай… мхм.       Твоя другая ладонь прошлась по тыльной стороне шеи вверх до затылка, длинные пальцы погрузились в обрезанные пряди и ощутимо сжали: - Если умеешь, - шепнул ты в мои губы, оторвавшись, - то назови хотя бы два способа, с помощью которых ты отдыхаешь, а не перебиваешь мысли.       Я неровно сглотнул, взялся за твое плечо, встретившись с твоим затягивающим взглядом. - Ну? – поторопил ты, обводя губами кожу возле дрогнувшего рта. - Кофе, - брякнул я не задумываясь, стараясь не отвлекаться на твой хриплый, обволакивающий голос. И пальцы, шершаво массирующие мой затылок до мурашек. - Кофе, - повторил ты шепотом. – Хорошо. Подходит, если пока ты его пьешь - не работаешь, не занимаешься конструированием планов и не отвечаешь по телефону. И кружка при этом тебе нравится. Еще один? Нужно два. - Я не могу думать, пока ты… - Пока я что? - тонкие губы плавно сошлись с моими сгиб к сгибу, неторопливо прихватили за нижнюю. - Пока ты обхаживаешь меня.       Опешив, ты на мгновение оторвался от изучения своей территории: - …обхаживаю?       Я плотно сжал потеплевшие губы, чувствуя, что кончики ушей не отставали от них в реакции: - Нет, ну а как это называется с утра пораньше?       Ты ткнулся лбом мне в плечо, твои плечи задрожали от едва сдерживаемого смеха: - Эдвард, ты иногда меня убиваешь. Только ты мог назвать поцелуй обхаживанием. - Да ну тебя! – я отпихнул тебя локтем. Помогало бы это еще хоть когда-то. Ты крепче оплел меня за пояс, удержал за затылок. – Ты бы это как назвал? - Поцелуй. Просто поцелуй. - У тебя никогда и ничего не бывает «просто», - вредным тоном парировал я.       Я подозревал, что у тебя для каждой характеристики имелся в арсенале полутон той или иной степени окраски, со своим особенным, годами структурированным смыслом. - Как и у тебя. Итак? - Что? Снова про поцелуи? - Второй вариант твоего отдыха, - цивилизованно напомнил ты, выпрямившись, пресекая попытку сменить тему.       Я рассеянно побарабанил пальцами по твоему плечу.       Пиджак на тебе отличался от стандартного: он был жестче, грубее на ощупь – особенно у плеч и воротника - и форму держал как каркас. Сминаясь, практически не сохранял на себе складок, глухо шелестел при движении, текстурой и отливом напоминая бронежилет. В плотной ткани прослеживалась армированная строчка - рельефные, тончайшие нити песочного цвета, с едва заметным шелковым блеском. - Ладно, второй вариант отдыха, - повторил я, отвлекшись от ощупывания твоего пиджака-бронежилета. – Стрельбище. Но я давно там не был. - Стрельба по мишеням для тебя отдых? - Ну да, - я поправил ворот твоей рубашки. - Там тихо. И предсказуемо. А если бы еще туда доступа не было у моих людей – вообще курортной зоной назвал бы.       Стрельбище на меня действовало почти так же медитативно, как рев станков: я мог часами вбирать этот монотонный шум, физически ощущая, как от разносящейся по грудной клетке вибрации выравниваются дыхание и мысли. - Нечто подобное я ожидал, но не думал об этом под таким углом, - негромко признался ты.       Я выгнул бровь, затягивая твой галстук чуточку туже, отчего ты рефлекторно приподнял подбородок и сглотнул. - У тебя у самого какие способы отдыха? - Готовка, - незамедлительно ответил ты. – И долгие прогулки на свежем воздухе. - Альфонс, ты же постоянно готовишь, - я машинально пригладил узел твоего галстука. - Уж извини, но ты мало похож на регулярно и качественно отдыхающего человека. - Скорее на того, кто считает отдых преступлением против всего человечества. - Готовить для тебя успокаивает меня, - напомнил ты. – Неважно что это – кофе, завтрак или обед. Что такое?       Я безразлично пожал плечами: - Ничего. Слушаю.       Ты склонился ко мне ниже: - Поделись.       Оттягивая ответ, я снова поправил твой галстук, разгладил несуществующие заломы на воротнике рубашки, провел по лацканам пиджака – тот отозвался глухим шорохом армированной строчки, вплетенной в плотную ткань. - Это не отдых, - сказал я, когда ты пристукнул кончиками пальцев между моих лопаток. – Точнее, это было бы отдыхом, если бы ты готовил просто так. - Возможно, - не согласился и не отказался ты. – Но мне нравится это делать для тебя. Особенно когда ты ешь и не думаешь о работе. Ты очень вкусно ешь.       Я от души фыркнул: - Не неси ерунду.       Ты с удовольствием потерся носом о мой висок: - И ворчишь как старик, когда я готовлю много. - Вот кто бы говорил про возраст!       Шесть лет разница! - И каждый раз жалуешься, что порции большие, хотя они четко фиксированы по объему и подобраны специально для тебя, - ты увлеченно прихватил губами кожу возле мочки уха. - Очаровательно, - проворчал я, неосознанно приподнимая лицо, чтобы тебе было удобнее вытворять нечестные вещи. – Ты понимаешь, что это звучит как зачатки сталкера? Ах прости, совсем забыл, что ты и есть он.       Ты приглушенно засмеялся, склонившись лбом к моей шее: - Эдвард… - Ну а что? Предлагаю называть вещи своими именами. Одиннадцать лет слежки - это, чтоб ты знал, подсудное дело. - Подсудное, но в не меньшей степени необходимое. - Ага. А кофе в постель и забитый холодильник это у нас что? Продолжение оперативного наблюдения? – с ехидством полюбопытствовал я.       Ты проглотил глухой смешок: - Помимо собственного выбора и желания это… хм. Компенсация.       Я не сдержался и ткнул тебя под ребра: - За моральный ущерб? Прилично тебе расплачиваться придется, - твой драматичный стон от настигшего наказания был мне ответом.       Ты не отстранился, с медленным нажимом сомкнул объятие. - За все те годы, что я не имел права приближаться к тебе, - произнес ты. Мне или себе – не разобрать.       Я не нашелся что ответить, положил ладонь на затылок твоей склоненной к моему плечу голове. Ты сделал глубокий вдох возле ворота моей рубашки, вбирая запах ткани, кожи и остатков лимонного геля для душа. - Скажи, почему тема еды тебя так беспокоит?       Сместив взгляд в сторону, я непроизвольно перебрал пряди твоих коротких светлых волос, растягивая паузу. - Франческ в юности наседал. После установки первого автомейла.       До установки я старался есть там, где общее число людей стремилось к нулю. - Не назвал бы свои первые годы в университете «общительными», - сухо добавил я.       Ты не стал ни комментировать, ни произносить стандартных фраз, что использовались чаще всего, когда разговор сворачивал к теме юношества. - Я не перестану тебя пытаться накормить. И готовить тоже не перестану. - Я уж понял. Мне кажется, я уже своё отпсиховал. - Скорее ты научился переключаться, - вполголоса заметил ты. - Но я рад, что ты больше не хочешь кинуть в меня тарелку, каждый раз, когда я готовлю для тебя. - Не было такого! – возмутился я.       Ты оторвался от моего плеча, одним взглядом предлагая не спорить с ни один раз подтвержденными фактами: - Эдвард. Иногда – достаточно одного лишь твоего взгляда, чтобы понять, что вопрос разрешится либо посудой в окно, либо выговором. Третьего не дано. - У меня просто лицо такое.       Ты погладил подушечкой указательного пальца собравшиеся у меня на лбу морщины: - Именно об этом я и говорю. У тебя вот здесь очень подробно всё написано.       Я уже собрался ответить, как ты опередил – положил широкую ладонь на мой локоть, сжал сквозь ткань пиджака: - Я рад, что больше ты не притворяешься, что кофе и сигарета - это еда. - А разве нет?       Ты угрожающе терпеливо улыбнулся: - Я недооценил тебя. На будущее перерассчитаю твои порции. - В следующий раз не накладывай в одну тарелку на троих! Жизнь станет легче. - Это стандартный объем. - Стандартный по чьим меркам? Твоим? - По моим, - спокойно подтвердил ты, не сдвинувшись. – Все претензии принимаю в письменной форме и с обоснованием.       Непробиваемый.       Я подвигал челюстью, шумно выдохнул носом: - И напишу.       Ты хладнокровно вытащил из внутреннего кармана ручку: - Пиши. Укажи, пожалуйста, свою среднюю дневную активность, индекс массы тела, и не забудь причину, по которой ты считаешь, что должен питаться хуже, чем заключенный. В деталях. – Для подкрепления своих слов, ты щелкнул и протянул её мне, зажав между указательным и большим.       Я уставился на ручку, затем на тебя. - …ты невыносим. - Всё что от тебя требуется – не саботировать процесс восстановления. За хорошее поведение – досрочного освобождения не будет. - Альфонс, из тебя так себе переговорщик. - А из тебя – послушный пациент. - Ты бесстрастно пошевелил блестящим корпусом: - Листок найти?       Я прищурился, прикидывая, какое место посоветовать тебе, чтобы ты эту ручку туда засунул. - Буду считать, что тема еды закрыта, – понятливо констатировал ты.       Перед выходом из квартиры ты дважды проверил сигнализацию. Я успел обуться, накинуть легкое пальто, залезть к тебе в пиджак, чтобы убедиться – все ли ты документы взял и ничего ли не забыл.       Сосредоточенно сверяясь с настройками режима, ты и бровью не повел, пока я по-хозяйски исследовал содержимое твоего кармана. - Внеплановый личный досмотр? – поинтересовался ты. - Почему же внеплановый, очень даже плановый, - пробормотал я. – Где твое удостоверение?       Как действующему телохранителю, Хайдериху разрешался пронос оружия только если он садился на самолет в статусе сопровождающего при исполнении. Когда мы собирались, я не видел, чтобы он прикладывал к документам корку.       Ты пристально вчитывался в бегущую на экране строку с системным сообщением: - В брюках. Эдвард, я все проверил, не волнуйся, - договорил ты одновременно с тем, как я сунул в твой карман руку.       От неожиданности растерявшись, ты с запозданием перехватил меня за запястье, когда я вместе с удостоверением нащупал знакомую пачку и пластиковую зажигалку.       Я медленно вытащил сигареты, обнаружив, что марка та, что я курил. И крепость. Даже лимитированный цвет пачки – серый, с черной окантовкой по буквам. Я такую брал в Трансильвании еще зимой. - Дай угадаю, - нарочито небрежно начал я, - это не твои, тебе подбросили?       Не размыкая хват на моем запястье, ты уперся взглядом в экран системы безопасности и опустил плечи на выдохе. Кнопка сохранения настроек мерно мигала в ожидании подтверждения. - Я не курю, - обронил ты. - Конечно. Просто держишь при себе, - согласился я, прокручивая пачку. – Иарэн курит с ментолом, - припомнил я твою отговорку. - Знаю, – ёмкий ответ не подразумевал какого-либо продолжения или пояснения.       Не знал бы тебя - решил бы, что тема конкретно этих сигарет простое недоразумение, невинная шалость человека, решившего попробовать. Но в твоем неподвижном взгляде осязаемо пронеслись тени тех двух недель, когда я лежал в реанимации, а ты сидел в одиночестве в длинном коридоре. Не зная, выкарабкаюсь ли я, сможет ли мое сердце вспомнить, что во мне еще остались причины жить.       Я накрыл твою кисть стальной ладонью. Окольцевавшие мое теплое запястье пальцы дрогнули, вмялись в кожу, побелев в костяшках. - Одного курильщика в семье вполне достаточно, - я натянуто улыбнулся, заглядывая в твоё собранное из ожесточившихся линий лицо. – На кривую дорожку встаешь. Одумайся.       Ты неровно, с какой-то обреченностью рассмеялся и мотнул головой, закрыв глаза: - Эдвард… - светлые ресницы дрогнули. - Я знаю о чем говорю. Послушай опытного курильщика.       Ты поднял на меня льдистый взгляд: - Отдай. - Засчитаем за конфискацию при личном досмотре? – на удачу предложил я, пошевелив пачкой. Ты двинул губами в мимолетном намеке на улыбку с привкусом упрямства. – Нет? Ладно.       Я придвинулся к тебе вплотную и вернул примятую пачку сигарет в твой карман, не вырывая запястья из твоей ладони: - В следующий раз позови с собой. Не кури в одиночестве.       Ты выпустил запястье, взялся за мой локоть, другая ладонь поймала за затылок.       Поцелуй был долгим, беззвучным, втиснутым в мои губы как крепкая, безмолвная печать. Объятие – железным и порывистым. - Что? – негромко спросил я, задев тебя дыханием, когда ты разомкнул поцелуй. - Я всерьез задумался, - прошептал ты, прислонившись щекой к моей, – может не поедем никуда? Не хочу тебя сейчас отпускать. - За твоим плечом мерно мигала кнопка подтверждения сохранения настроек. - Можем, конечно, - покладисто согласился я. – Тогда, получается, зря я встал в такую рань и бесконечный завтрак в себя впихнул тоже зря?       Не выдержав веса аргументов, ты уронил голову мне на плечо. - Поехали, - скомандовал я со смешком. – Моя жертва не должна быть бессмысленной.       Я потянулся, ткнул за тебя в кнопку на сигнализации. Система отреагировала обрадованным мелодичным сигналом, панель мигнула зеленым и перешла в режим ожидания блокировки входной двери. - Это… твой дом? – спросил я тише, чем собирался, глядя на особняк, что возвышался на углу тихой улицы, утопающей в старых каштанах и липах.       В старинной части города до сих пор использовались газовые фонари из черного кованого железа. Они окунали в теплый, янтарный свет каменные фасады и газоны, блестящие от прошедшего дождя.       Родовой особняк Хайдерихов выглядел так, будто остался последним, кто все еще помнил, что означает достоинство. Весь он был олицетворением симметрии. С лицевой стороны не было ни балконов, ни вычурной лепнины: только выверенный, четырехэтажный силуэт с мансардой, глухо врезанными в раму окнами, полустертый временем семейный герб над коваными воротами. И тишина – густая, как трясина, исходящая от территории властными, поглощающими любой звук, путами.       Щурясь от поднявшегося ветра, ты в отработанном до автоматизма движении расправил плечи, перехватил рукоять чемодана: - Дом моих родителей, место, где я родился.       Поняв весь масштаб истинной цели поездки, я дрогнувшей ладонью протер похолодевшее лицо: - Так. Погоди. Погоди минуту. Здесь рядом есть винный бутик или что-то подобное? Давай в магазин зайдем.       Ты недоуменно проследил мое движение: - Ты хочешь сейчас выпить?       Выпить я бы, в принципе, не отказался прямо сейчас. Сама схожесть ситуации – моей и Франческа – вводила в ступор. С одним единственным исключением: Франческ заранее знал о масштабе предстоящей операции. - Альфонс, я же правильно понял, что ты меня сейчас с родителями будешь знакомить? – еще и выглядит таким спокойным, будто напрашивается на оздоровительный пинок. – Какой, вот скажи, какой нормальный человек пошел бы с пустыми руками, да еще и к родителям?       Ты приоткрыл рот и с запоздалым осознанием округлил его лаконичным «о».       Я с бесконечным терпением удержал поток нецензурных слов, стиснул переносицу, напомнив себе, что как-никак, но пытался отказаться от привычки горячиться. Эти попытки подвергались чудовищным испытаниям с осени прошлого года. - Пошли. Или скажи как называется ближайший магазин, я на карте найду и сам дойду, если не хочешь идти.       Если ковылять буду энергично – уложусь всего-то минут за тридцать, если не далеко. Заодно Нику, что ли, напишу. Он специалист по всему спиртному какое только могло придумать человечество. Кроме джина – джин он не переваривал и всегда относился с отвращением: вкладывая в голос крупицу презрения, называл его «Платой за разбитое сердце». - Эдвард, уверяю тебя, это излишне, - вклинился ты в строй хаотичных мыслей и планов на случай, если подходящего магазина не найдется рядом.       Я немедленно вскинул на тебя сверкнувший взгляд: - Не знаю, как у вас немцев принято, но у нас – если с пустыми руками, значит, в одном кармане припрятан компромат, а в другом - парочка свежеотлитых пуль. Как это будет выглядеть со стороны, подумай! - Мне тебя не переубедить? – ты сделал вид что не заметил укола. - Правильно понимаешь, - я поджал кейс Франческа локтем к ребрам и достал телефон, открывая карту. – Этот? Посмотри. Рейтинг высокий, отзывов прилично.       Ты не сразу, но послушно заглянул в экран. - Слишком далеко, до него идти полчаса. Вот здесь, - ты показал на точку на карте в двух кварталах от нашего расположения. - Я с тобой пойду. - Поможешь определиться с выбором, тогда. Я разбираюсь только в виски. – Заслуга в том была исключительно Ника.       Покончив с покупкой вина, приемлемого для первого знакомства с твоей семьей, мы вернулись к воротам с полустертым гербом. Ты нажал на звонок, в то время как я рассматривал фирменную упаковку: простая вытянутая коробка сине-черного цвета. - Не слишком дешевое? – спросил я у лаконично выбитых букв.       Ты выбрал меньше чем за минуту: сразу нашел нужную полку, безошибочно указал консультанту на бутылку и, расплатившись, не успел я толком оглядеться, вышел на улицу, утянув меня за собой.       Ты лишний раз не смотрел по сторонам и явно не хотел, чтобы тебя узнали или окликнули. Сначала кольнула неприятная мысль, что ты не хочешь, чтобы тебя заметили рядом со мной, но она сразу же выветрилась – все то время, что мы были в магазине, ты придерживал меня то за лопатки, то за локоть, то за талию, словно нарочно подчеркивал наши отношения.       Ты не ответил, и я поднял голову, собравшись повторить свой вопрос. Прежде чем я заговорил, раздался мелодичный сигнал снятия блокировки с ворот, заставивший тебя вздрогнуть и крепко схватиться за металлическую ручку.       Я резко схватил тебя за запястье, физически ощутив, как ты влезаешь в старую ледяную маску, экранирующую от реальности.       Ты сморгнул, взгляд сместился на видеокамеру, висящую над воротами. Её матовый корпус был наклонен вниз – для фиксации исключительно тех, кто подходил к главному входу.       Я натянул самое нейтральное выражение на лицо, и, стараясь как можно меньше шевелить губами, понизил голос: - Мне нужны… дополнительные вводные? – потому что выглядел ты так, словно прямо сейчас не перешагивал порог дома, а внедрялся в зонированный сектор, где за любым углом могла находиться опасность – что было самым паскудным обстоятельством в полевых условиях.       От моего прикосновения ты на миг замер, перевел плечами, выпутываясь из липких, тягостных размышлений: - Будь рядом со мной. Говорить… не придется. - Хорошо, - я коротко сжал твое запястье, отпустил - и двинулся вслед за тобой к дому по вымощенной гладким камнем дорожке.       У твоей матери аристократично вылепленное лицо; гордые, презрительно сомкнутые, бледно подкрашенные губы, и такие же как у тебя глаза – редкого цвета яркого неба. Платиновые волосы были собраны и уложены на затылке – изящная прядь спускалась от одного виска к ключицам, приоткрытым блузкой. Крупный жемчуг обхватывал её хрупкую шею в три оборота.       Она выглядела олицетворением родового особняка: высокая, неприступная, с достоинством до кончиков пальцев, сплетенных на уровне живота. За ее спиной в конце просторного холла раздваивалась парадная лестница из красного дерева с гладкими и блестящими перилами, расширяя и без того огромное пространство. - Альфонс, вот ты и дома, - она изящно протянула ладонь тыльной стороной, выгнув указательный и мизинец с тонкими полосками золотых колец без камней. Её голос - переполненный эхом давным-давно произнесенных слов, а не приветствием.       С глухим стуком ты поставил чемодан на лакированный, натертый воском паркет: - Матушка.       Она с удовлетворением следит, как ты принимаешь её маленькую ладонь в свою, прислоняешься губами к коже на тыльной стороне ближе к запястью, задерживаясь поцелуем дольше, чем того требовало приветствие между родственниками. - Эрнест передал твое сообщение. Жаль, что ты не счел нужным предупредить о своем приезде раньше. В этом доме не любят сюрпризы, - её пальцы высвобождаются из твоей ладони, а взгляд вскользь дотрагивается до меня. – Я посчитала разумным встретить тебя лично. Слишком утомительно вовлекать Эрнеста в лишние формальности. Представь нас, - велит она.       Её выразительно холодные глаза ревностно нацелились на меня: волосы, одежда, обувь, как я стою, перенеся вес на правую ногу, в интимной близости к тебе, держась в твоем личном пространстве.       Что там, черт возьми, в этикете высших кругов пишут? Не заговаривать, пока не представят? Или допускается не дожидаться? Если память мне не изменяла – одним из главных условий была разница в возрасте.       Если бы это были переговоры с оружейниками из первой десятки или поставщиками, я бы помалкивал до последнего - и желательно чтобы меня вообще не представляли. Так шанс остаться незамеченным был бы выше, а жить было бы в разы проще. - Разумеется, - качнувшись в мою сторону, ты соприкасаешься локтем с моим и не убираешь руку. – Это Эдвард Элрик.       Не пойму, что в твоем голосе не так. Не тревога, не страх – я знаю какой ты, когда ты боишься или накручиваешь себя, пережевывая то, что легче было бы спросить вслух.       Скорее то, к чему ты отказываешься прислушиваться, оставаясь наедине с собой. То, от чего слишком хорошо научился отворачиваться, сдерживая кислый позыв тошноты. - Добрый вечер, - откликаюсь я в тон твоей матери. – Рад знакомству.       От того, как тщательно я выбирал слова и ударения в немецкой речи, у меня взмокли ладони и резко пересохло в горле. Твой локоть, плотно соприкасающийся с моим, сдвинулся, успокаивающе надавил и не отстранился. - Патриция Хайдерих. Добро пожаловать. Мы рады любым гостям, Альфонс, не так ли, дорогой? – она в упор взглянула на тебя; уголки подкрашенных губ скупо приподнялись в намеке на подобающую эмоцию. - Да, матушка, - последнее слово ты проговорил с подчеркнутым нажимом. - Допрашивать с порога, не пригласив в дом, – дурная привычка, - произнесла она почти задумчиво, выдержав длительную паузу. – Я не люблю суету у порога. Все должно происходить в правильной последовательности.       Патриция плавно взмахнула рукой в сторону раздвоенной лестницы, придержала соскользнувшую с плеча накидку из меха пепельного цвета: - Я уже распорядилась, чтобы для вас подготовили комнаты. Второй этаж, налево, до конца по коридору. Располагайтесь. – Её тон был не приказом и не приглашением, а чем-то средним между ними.       Спохватившись, я протянул бутылку вина: - Благодарю вас за гостеприимство. Это за беспокойство и хлопоты.       Патриция опустила взгляд на упаковку и переменилась в лице, словно наткнулась на грязное пятно на безукоризненно чистом шелке своей юбки в пол. - …ах.       Повисшая пауза становилась громче, фирменная коробка в моих протянутых руках - тяжелее и неуместнее, чем дольше твоя мать смотрела на нее. - Так у нас не принято, - её маленький рот изгибает снисходительной улыбкой, - впрочем, не расстраивайтесь.       Её холодный взгляд смещается на точку над моим левым плечом: - Туристам многое прощают. Пока они не путают гостеприимство с позволением на большее. - Мы работаем. Вместе, - вклинился ты, понизив голос. Ты слегка подался вперед – так, что я оказался у тебя за плечом.       Твоя мать сделала очень долгий вдох, смерила тебя неотрывным, продавливающим взглядом: - После того как разместишь нашего гостя - зайди ко мне. - Да, матушка, - на твоей челюсти проступили двинувшиеся от проглоченного возражения желваки. - Рада знакомству, Эдвард, - одарив меня безвкусной, светской улыбкой, она одернула накидку и, не оглядываясь, направилась к лестнице.       Ты посмотрел, как я испытывающе гипнотизировал коробку с вином, пытаясь по её цвету понять, что могло вызвать отвращение. - Не бери в голову. Дело не в стоимости и не в самом вине.       А мог бы сказать: «Я же говорил». - Давай, я потом передам на кухню, - ты забрал у меня бутылку прежде, чем я успел отреагировать. - Идем, я покажу тебе, где мы можем расположиться.       Ты цепко подхватил меня под локоть и оттянул к себе, когда я наклонился за нашими вещами. - Оставь. - Да тут нести-то, не переломлюсь, - я попытался вывернуться из твоих пальцев, но твоя хватка на локте стала жестче, а голос ниже: - Эдвард, оставь. Позволь другим делать их работу.       Ты уводишь меня за собой – через просторный холл, вверх по главной лестнице, направо. Твоя ладонь спустилась с моего локтя до запястья, длинные пальцы нашли мои и захватили в крепкий замок.       Изнутри особняк Хайдерихов ощущался зеркальным отображением отцовского дома: словно архитекторы воспользовались одним и тем же чертежом и разошлись по разным странам, выбрав использовать противоположные интонации.       Гобелены, антикварная мебель с потемневшим от времени деревом, картины в массивных рамах не прибавляли уюта - лишь подчеркивали хозяйский статус. Теплые насыщенные цвета и яркое освещение смотрелись здесь чужеродно. Безупречная обстановка. И в той же степени – холодящая до загривка.       Мы шли по длинному, богато обставленному коридору молча. Я не решался спросить, держался за тебя, слегка прихрамывая, звуки шагов без остатка поглощал толстый ворс ковра.       Открыв дверь, ты пропустил меня вперед, включил свет и шагнул следом. Вспыхнув, люстра залила пространство неярким освещением, оживив рисунком теней стены, пол и потолок. Ты забрал у меня пальто, повесил рядом со своей курткой, машинально пригладил на себе пиджак.       Я сперва подумал, что ты и его снимешь, но ты только поправил лацканы и выправил воротник, оставшись в полной комплектации в родительском доме.       В этой комнате всё выглядело иначе.       Здесь не было ковра и штор. Однотонные обои, широкая кровать, пустой стол из грубо вырезанного дерева и глубокое кресло на прямых, гладких ножках, в пол-оборота к нему. Справа от входа - платяной шкаф и комод. Вдоль всей стены напротив кровати тянулся книжный шкаф, разбитый на две секции. Слева, судя по тем корешкам, которые я смог перевести – художественная литература, справа – книги по дрессуре собак.       Столько книг даже у меня дома не было - технической литературы я хранил прилично, большую часть в Штаб пришлось перевезти, чтобы квартиру не захламлять. Если бы не Аджи, я бы так и жил под книжным завалом. А ты, похоже, использовал родительский дом для хранения коллекции.       Ты выжидающе следил за тем, как я разглядывал всё вокруг.       Я дотронулся до корешка внушительного тома, вчитался в заголовок, машинально потер объемное тиснение. - Признавайся, у тебя где-то подпольный питомник? - Ничего такого, - ты натянуто рассмеялся, облегченно, я бы сказал. Будто ждал иного вопроса и точно не про питомник. – Просто увлечение, - добавил ты, положив коробку с вином на стол.       Ну да. Увлечение. На съемной квартире у тебя книг если не столько же – то половина точно. Я хорошо помнил, как книги у тебя там на полу лежали – бережно обвязанные веревкой, чтобы не рассыпались при транспортировке. Так «увлечение» не организовывают. И уж тем более не сортируют так тщательно по породам, назначению и области применения. - Эдвард, - ты прислонился плечом к полкам, скрестил руки на груди, - ты решил ознакомиться с полным каталогом прямо сейчас? – в уголках твоих глазах собрались подначивающие смешинки.       Я мельком глянул на тебя, не отрываясь от изучения корешка с заголовком «Непослушные щенки и их владельцы»: - Читательский билет здесь нужно оформлять или на словах договоримся? - Договоримся, - послушно отозвался ты. – Можем и не только на словах.       На полках не было украшений: ни статуэток, ни прочих безделушек. Я и сам старался к книгам ничего не ставить лишнего, а вот Аджи просто обожал впихнуть перед или между тяжеловесными томами технической литературы какую-нибудь фигурку или цветок.       Ты таким же медленным шагом смещался за мной. - Что думаешь? – тихо спросил ты, когда я, закончив с изучением шкафа, книг и полок, оглядел комнату, обернувшись.       В этих стенах не чувствовалось присутствие твоей матери - того холода, что дышал в холле, на лестнице и в коридоре. Здесь тоже было тихо. Но эта тишина была иной, даже запах отличался. Может, потому что в двух шагах от меня стоял ты и не спускал с меня глаз.       От одного лишь твоего взгляда я мог забыть всё на свете – и просто ощутить себя на своём, правильном месте. Интересно, чувствуешь ли ты мой взгляд хотя бы вполовину так же? - Здесь ты вырос? – опуская ладонь на пустой стол, я поднял на тебя глаза.       Ты помедлил с ответом, а затем отрывисто двинул подбородком: - До одиннадцати жил здесь.       Здесь чувствовалось вынужденное спокойствие. И одиночество. Долгое, непризнанное, не проговорённое и оставленное без внимания. - Останемся здесь? – предложил я. - Уверен?       Я взглянул на заправленную кровать, на одну подушку, однотонное покрывало и сложенный треугольником в изножье плед черного цвета с серебристыми кисточками.       Ты склонил голову набок, изучая мое лицо. - Передумать возможности не дам, - твои губы шевельнулись в намеке на улыбку. - Жаль, - протянул я небрежно. - Я уже прикинул, как буду снимать простынь и скручивать её в веревку. Этаж второй – это упростит задачу сбежать без перелома.       Ты приглушенно рассмеялся, откинувшись затылком к полкам, не сводя с меня стремительно теплеющего взгляда. - Я попрошу дворецкого доставить в спальню лестницу, чтобы ты не изводил постельное белье. Показать, как окно открывается, чтобы ты стекло не бил? - твои скрещенные на груди руки расслабились – ты больше не впивался ладонями в себя.       Придерживая левое бедро, я опустился на кровать: - У меня с собой отвертка Франческа. Думаю, при желании ею можно вскрыть все что угодно. – Я посмотрел на приоткрытое на проветривание окно. Свет клонящегося к горизонту солнца проникал сквозь стекло, высвечивая комнату багрово-золотым.       Оглядываясь назад, я мог бы наяву представить те образы, что врезались в меня до самого хребта. Оставшись меж лопаток застрявшими наконечниками.       Серый коридор Штаба минувшей осенью, исчерканные проливным дождем стекла окон от пола до потолка. Ты, стоящий в коридоре, с лицом-маской, затянутые ледяной коркой безэмоциональные глаза.       Переулок возле джаз-бара. Ты, склонившийся ко мне. Твои длинные пальцы бережно держат конец моего красного шарфа. В глазах – ярких, пронзительных и оттаявших – безоговорочная решимость перед первым прикосновением против воли субординации.       Твоя комната, где ты вырос, залитая лучами предзакатного солнца. И ты. У книжного шкафа, сложив руки на груди, расслабленно скрестив ноги у лодыжек. С этой спокойной, тихой нежностью в остановившемся на мне взгляде. Будто запоминал каждое мое слово, движение, мой голос и обрезанные волосы.       Я сморгнул и рассеянно потер щеку: - Что? У меня что-то на лице?       Ты качнул головой, нечитаемо пощурившись: - Ничего нет. Ты безупречен.       Ну и как, черт возьми, я должен реагировать на это?       Я сжал потеплевшие губы, ответив тебе хмурым взглядом исподлобья: - Не неси ерунду, - для верности протер щеку еще раз и хрипло кашлянул. – Слушай, где здесь можно покурить и не быть штрафованным за нарушение установленного порядка?       Ты нехотя оторвался взглядом от меня, сидящего на твоей кровати: - Нам нужно на кухню.       Судя по планировке, кухня должна быть внизу – в таких домах её обычно выносили на первый этаж. В отцовском я знал обходные пути и скрытые ходы для прислуги. Сомневаюсь, что ты решишься провести меня по святая святых любого из фамильных особняков. - На улицу может просто выйдем? Я не дойду, - уныло признался я, подвигав челюстью.       Ты оттолкнулся плечом от шкафа, приблизился ко мне и протянул ладонь: - Глупости. Я знаю, как сократить дорогу, обопрись о меня. В жилой части дома сейчас никого нет, кроме моей матери, дворецкого и нескольких слуг, не волнуйся. - Да я и не за свой имидж переживаю, - пробурчал я, но ладонь твою принял. - Если нужно – отнесу, - напомнил ты. Будто это жизнь мне облегчит! - Угу, угу, давай еще паланкин торжественный организуй, - сварливо отозвался я, поднимаясь с кровати, опираясь о тебя.       Ты усмехнулся краем рта, приподнял локоть, чтобы было удобнее держаться: - Идем, заодно познакомлю тебя кое с кем. - Эй, Рикки! – зовешь ты наугад, переступая порог двустворчатой железной двери, ведущей в безразмерное, жаркое как пекло кухонное крыло.       На нас никто не обратил внимания. Кто-то проходил мимо с тяжелым подносом, не поднимая головы; кто-то снимал с огня увесистую кастрюлю, пока другой подготавливал замену и переключал режим плиты; где-то в глубине кухни вспыхнуло пламя, взметнувшись на сковороде, бешено зашипев от выплеснутой жидкости, и тут же погасло под крышкой.       Жар стоял удушающе-вязкий – рубашка под пиджаком сразу облепила спину и руки. Пар поднимался к потолку, уходя в бесперебойно работающие вытяжки. Персонал переговаривался вполголоса, их слова тонули в гуле, похожем на шум цеха, работающего в разгар изготовления срочной партии оружия. - Нам точно сюда можно? – я торопливо сдвинулся к тебе ближе, пропуская протискивающегося мимо юношу в форме.       Ты придерживаешь меня за поясницу, не сбавляя шага, уводишь сквозь гул и жар: - Нам везде можно. Рикки!       Внушительных габаритов человек обосновался в самом дальнем помещении, отделенном от кухонного крыла аркой. Отсюда можно было в относительной тишине наблюдать за работой всей кухни, не двигаясь с места и использовать минимум физических усилий для контроля своих владений – голос или нож, если потребуется.       На головое у него была туго завязанная темная косынка. Он сидел полубоком к арке, широко расставив колени, склонившись над ведром, и что-то раскатисто напевал, фальшивя под музыку, гремевшую в наушниках - один за другим избавляя клубни картофеля от кожуры: тонкой длинной непрерывной лентой, спиралью опускавшейся в ведро.       Ты кожуру с яблок точно так же снимал – нож держал один в один, без единого лишнего движения. - Ты хочешь снять его наушники? – с опаской спросил я, глядя, как ты двинулся к нему. - Не будем рисковать, - согласился ты. И к моему ужасу от души хлопнул Рикки по мощному плечу.       По его корпусу проходит волна от удара; мышцы на бычьей шее напрягаются, крупные пальцы впиваются в рукоять остановившегося ножа. Надзиратель кухонного крыла резко вскидывает голову - взгляд слегка раскосых глаз вспыхивает. - Сказал же, черти дрянные, – позже! – его громогласный голос отскакивает чугунным эхом от голых стен.       Увидев тебя, Рикки сдерживает остаток фразы с щедрой порцией немецкой брани: - Юный господин! – он выдергивает наушники и закидывает их за спину.       Ты широко улыбаешься ему: - И когда ты уже перестанешь меня так называть?       Он с досадой отшвыривает недочищенную картофелину в ведро, обтирает мясистые ладони о рубашку соломенного цвета и, оперевшись о расставленные колени, тяжеловесно поднимается во весь рост, прокряхтев.       Сидя, он, конечно, угадывался рослым, но чтоб настолько… В Рики ощущалась массивная уверенность в собственном весе и теле, которое на первый взгляд казалось неповоротливым и медлительным. По габаритам в нём бы легко уместилось два, а то и три Вебера – если бы он вдруг решил примерить роль Троянского коня. - Когда помру и окажусь на том свете! - он разошелся басовитом смехом, обтянутый фартуком солидный живот студенисто колыхнулся. - Ну, иди сюда! - Рикки раскидывает руки, подступает к тебе вплотную и удивительно проворно ловит тебя в медвежий захват, не обращая внимания на твой сбивчивый отказ.       Я буквально слышу глухой треск твоих ребер под неизбежным объятием, когда Рикки с чувством припечатывает тебя к своей необъятной груди.       Ты не сопротивлялся, сдавшись на милость или заслуженную кару. - Ну и дохляк же ты, - пророкотал Рикки, промяв тебя от бедер до влажной от пота шеи. - Ты чем питаешься? Дисциплиной, небось, да приказами, а? – он ухмыльнулся, нащупав твою кобуру под пиджаком. – При тебе всё, смотрю, паскудник железный. - Его рука без стеснения скользнула вниз. - А задница-то! Тощая - табуретку только обижать. Ну, руки вроде ничего. Жирок какой-то имеется, - заключил он, прожимая твои руки от запястий до плеч, уделяя особое внимание бицепсам. – Но я бы накинул малёк, а то не ровен час – унесет тебя ветром. И не поможет тебе ни твой жирок, ни глазенки цепкие, ни руки твои длинные.       Ты безропотно принял и осмотр, и щедрые, наполненные отеческой едкостью комментарии, и завершающий шлепок по заднице. - А это кто тут у нас? – Рикки резко сузил глаза, впившись в меня взглядом, будто прикидывал на сколько порций меня хватит, если разделывать.       Ты поспешно заступил между нами: - Это Эдвард Элрик. Мы приехали вместе.       Я вымученно улыбнулся Рикки, чувствуя, как на долю секунды мышцы не поспели за намерением сохранить доброжелательность при первом знакомстве.       Рикки ухмыльнулся, глянув как ты встал ближе ко мне. Он положил крупную ладонь тебе на плечо, без усилия сдвинул в сторону и подошел ко мне на расстояние выдоха. - …до чего тощий, - беззастенчиво резюмирует он, оценивающе разглядывая меня. – Ну, румянец есть – радует. Не твоя ли заслуга, юный господин? Если так – не останавливайся. Хилый как куренок, толстым не сделаешь – конституция не наша, но хоть кости не будут просвечивать.       Я покосился на тебя.       Таких комментариев даже Франческ себе не позволял – а ему позволялось очень и очень многое.       Ты поджал губы, уже собравшись внедриться между мной и Рикки снова.       Я отрицательно качнул тебе головой и протянул Рикки левую руку: - Рад знакомству.       Он немедленно сграбастал мою ладонь и энергично затряс её: - Какой вежливый молодой человек! Взаимно, взаимно!       Чертовски сильные руки, но излишне подвижные запястья – такие не выдержат отдачу при стрельбе.       Я наткнулся на твой выразительный взгляд из-за плеча Рикки и, спохватившись, выкинул из головы набежавший список огнестрела, который бы мог подойти к такому запястью и хвату, способному выдержать большой вес. - Давно Альфонс не приводил друзей, последний раз это была соседская девочка, но ее спугнули местные призраки! Ну что ты скис, юный господин, разве не так всё было? – Рикки с хохотом пихает тебя в бок, от чего ты едва не налетаешь на табуретку, на которой он сидел до нашего вторжения. - Мы не друзья, - вежливо поправил я, вмешавшись прежде, чем разговор скатился к тому, какие мы с тобой прекрасные коллеги. – Мы вместе, – добавил я, формируя фразу на немецком. Со стороны могло показаться, что слова я намеренно цедил – медленно и с предостережением. - Да я так и понял, - Рикки продолжал трясти мою руку, утонувшую в его ладонях. - Понял, не дурак же совсем, хоть и старый, как хрен сморщенный. У Юного господина, еще с самого мальства с девочками не сходилось, там и лупу доставать не надо было, чтобы пораскинуть что к чему. – Он расплылся во все тридцать два, его зубы блеснули старым золотом, а рот разошелся – медленной улыбкой с таким же как бы случайным предостережением. – Какой ревностный молодой человек. Волнуешься, что обижу его? Или тебя? Не дергайся, чужое не ем, - усмехнулся он.       Он высвобождает мою руку и упирается кулаками в бока: - Ну, покончили с любезностями. Чего приперлись-то? Ужин еще не готов. Если невтерпеж – соберу вам что-нибудь. Химии на моей кухне нет, так что никаких вам ядовитостей и отравы не найдется. - Ты еще куришь? - Курю, - Рикки смешливо сощурился, отчего его глаза почти исчезли в складках век. – Но удивлен что ты об этом спрашиваешь.       Ты натянул самую правдивую и невинную улыбку.       Грузно качнувшись, Рикки развернулся к арке. На кухне как по команде ускорились шаги, голоса стали реже, головы опустились ниже. - Ну, пойдемте, - прокряхтел он в нашу сторону, не оборачиваясь.       Кулаком одной руки он разминал поясницу, отрывисто постукивая по ней, другой распахнул дверь, ведущую на улицу.       В лицо ударил порыв вечернего воздуха, кажущимся ледяным после жерла заведенной кухни.       Я достал сигареты с зажигалкой и вопросительно взглянул на тебя поверх подрагивающего язычка огня.       Ты мотнул подбородком, отказываясь. Я приподнял бровь. Ты стоически мотнул подбородком еще раз.       Ладно. Настаивать не буду. Значит, не закурил.       Рикки оценивающе глянул на мои сигареты и, с мелькнувшим в квадратной челюсти мальчишеским соперничеством, достал свои: ярко-красная пачка, с чисто снятыми наклейками-предупреждениями и логотипом в виде черной руки. Огрубевшими пальцами он вытянул сигарету без фильтра, из открытой пачки потянуло горьким, темным табаком.       Ты со сдержанным торжеством следил за моей реакцией - я завис, глядя как Рикки прикуривал то, что даже Ник, с его пожизненной зависимостью, не решался не то что курить – притрагиваться.       Рикки сделал затяжку, выдохнул плотный желтоватый дым. В воздухе разошелся резкий запах дерева и смолы с горечью сожжённых трав.       Такие сигареты курить – все равно что жевать гвозди и запивать жидким огнем: после них не всегда было ясно, курил ли ты или расплачивался.       Рикки с одобрением перехватил мой взгляд: - Какой образованный молодой человек. Попробуешь? – вопрос прозвучал как проверка. Но не ясно было, проверял ли Рикки меня, или твои нервы на прочность – ты неуловимо подобрался, приготовившись к защите моих легких от пагубного воздействия «Roth-Händle».       Я покачал головой: - Я принимаю поражение.       Басисто расхохотавшись, он от души хлопнул тебя по плечу: - И честный! Был у меня один знакомый – где бы он ни был, на сортире или на бабе, изо рта у него всегда торчала сигара. Жил как паровоз и помер как паровоз – в вонючем дыму. Счастливый ублюдок. Так и не сказал мне, какой табак его доконал. – Он мечтательно причмокнул и добавил: - Не сигары, а расправа над кишками. - Не назвал бы себя специалистом по табаку, но знаю, у кого можно найти подходящий. Если понадобится – оставлю контакты, скажу, что вы от меня, - предложил я.       Взгляд Рикки резко ожесточается; он делает шаг ближе, выходя из желтоватого облака дыма от своей сигареты и грозит пальцем: - Не хами. «Ты».       Ты усиленно без улыбки киваешь, оперативно выглянув из-за плеча Рики.       Я смаргиваю, перевожу взгляд с тебя на ожидающего Рикки и выдавливаю: - Оставлю контакты и скажу, что… ты от меня. – Тот с удовольствием расплылся в довольной мине.       Разница в возрасте у нас была слишком заметной, чтобы обращаться на «ты» без внутреннего скрежета – тем более при первом знакомстве.       Ты благодарно опустил глаза. Похоже, Рикки многое для тебя значил – иначе ты бы не стал принуждать меня к переходу на личную формулировку, зная, что с чужими людьми я старался соблюдать нейтралитет до последнего.       Рикки размял шею, похлопал по ней ладонью, и обратился к тебе: - Как дорога? Вы самолетом или поездом? - Самолетом быстрее. - Хорошее время выбрали, - проскрипел Рикки, зацепившись большим пальцем свободной руки за глубокий карман фартука. – Погода сейчас – песня. Самое то для туристов.       Ты негромко рассмеялся: - Туристы? Что ж, заслуженно.       Устав стоять, я оперся плечом о шероховатую стену из грубого камня. Крепление свежего автомейла ныло, выстукивало пульсирующий, противный ритм в коленях. Поймав на себе твой остановившийся взгляд, я устало махнул рукой. Постою, не рассыплюсь. Не отвлекайся.       Сделав глубокую затяжку, я ненадолго прикрыл глаза.       У Рикки был прокуренный до дна голос – хриплый, шершавый, как наждачка, привыкший перекрывать собой шум кухни. Он растягивал слова с подначивающей ухмылкой, не успевал ты договорить – перебивал встречным вопросом, непрошенным советом, не позволяя тебе расслабиться.       Ты же говорил размеренно, последовательно, не поддавался на откровенную провокацию, но в присутствии Рикки выученная привычка сдерживать эмоции и подстраиваться под собеседника тебе отказывала: в какой-то момент ты не выдержал и просто сдался - очень тяжело вздохнул, на секунду стиснул губы и перестал подстраиваться в интонациях.       Усмешка на лице Рикки сразу стала мягче. Больше он не выводил тебя из равновесия.       Я не вслушивался в то, о чем вы говорили. Я слушал твой голос – мерный, с вкраплениями смеха и застарелой тоски от того, что вы долго не виделись.       Рикки был рад тебя увидеть. В его раскосых глазах угадывалось искреннее облегчение от того, что ты приехал, и печаль, знакомая каждому, кому когда-то пришлось отпустить на многие годы, не по своей воле. - Отдохнуть, значит решили. А планы-то какие? Морду солнцу подставлять? Или просто воздухом подышать, да вляпаться во что-нибудь? Вы, молодые, любите на ровном месте кочку поймать. Вместо того чтобы обойти её – с размаху прыгаете, а потом удивляетесь, почему обувь попортили, или кости вывихнули. - Будем отталкиваться от погоды, - уклончиво ответил ты. - Покой только снится, понятно. Смотри, чтобы Эдварда призрак не принялся обтесывать. - Призрак? – я откинул дотлевшую сигарету в подставленное у стены железное ведро.       Рикки сбавил голос до заговорщицкого шепота: - Леди Патриция очень любит принимать гостей. Ой, да не напрягайся ты так, юный господин, – бросил он громче и влепил тебе по спине с такой силой, что ты шатнулся, но устоял - ни дать ни взять сработала многолетняя привычка удерживать равновесие под весом его медвежьих объятий и одобрения с привкусом наказания.       Иной причины, по которой ты не улетел носом в каменную плитку, которой был вымощен задний двор, я не видел.       Одергивая пиджак, ты перехватил мой недоуменный взгляд: - Не обращай внимания, Эдвард. Рикки любит запугивать и сгущать краски. Ему это приносит отдельное удовольствие. - Меня сложно напугать. - Ну! Не парень, а кремень! И где ты такого откопал, а? Хитрый, везучий юный господин!       Когда Рикки еще раз огрел тебя по спине, я на всякий случай сместился на полшага в сторону, проследив, как он удовлетворенно поскреб кулаком свой выдающийся живот. - Вы если надумаете пожрать, своди Эдварда к Эрни.       Ты удивленно взглянул на Рикки, будто ослышался: - Ты рекомендуешь кого-то со стороны?       Тот брезгливо сморщился. Расплывчатые складки на его обвисшем лице врезались глубже, придав ему окончательную схожесть с мастифом. - За территорией он единственный, после кого вы кишки свои не выблюете.       Он поучительно погрозил тебе толстым пальцем: - Не берите у него рыбу. Сыр тоже не берите. Он у него как задница богатой вдовы – липкий, вонючий, но все до сих пор думают, что это деликатес. А это уже лет десять не так! - Рикки… – ты без голоса застонал, протерев лицо, будто пытался избавиться от прилипшего образа.       Тот отшвырнул бычок, метко попав в ведро: - По традиционному набору - не прогадаете. – Он сощурился, скользнул по мне взглядом, оценивая телосложение и цвет моего лица. – Оленя с ягодами – легко пойдет. Или утку с красной капустой, только если фаршированная будет по-доброму и с корочкой до хруста. До хруста не означает до углей! - Понял-понял, - с едва сдерживаемым смехом в блеснувших глазах отозвался ты, серьезно кивнув. - Вайсвурст уже не подают – раньше надо было приезжать. Да и нехрен на сторону за ними ходить, сам сделаю вам на завтрак, - почти гаркнул он. - Это было всего один раз. - Одного раза вполне достаточно! – вскипел Рикки, побагровев. – Сам приготовлю! Утром будете по-человечески есть, а не то, что туристам подсовывают. - Ни в коем случае не отказываемся, - ты успокаивающе опустил ладонь на его плечо. - А что за история с этим вайс… - поинтересовался я, когда мы возвращались в твою комнату. - Вайсвурст, - договорил ты, взяв меня за руку. – Это белые традиционные колбаски. Подаются до полудня, строго ограниченное время и обязательно с пивом. В идеале – на завтрак. - Я не пью пиво, - пробормотал я.       Ты стоически сжал мои пальцы и твердо произнес: - Придется. Отказ будет считаться святотатством. Не переживай, - опередил ты, когда я собрался возразить, - я постараюсь выбрать то, которое тебе понравится.       Расплывчато пробурчав согласие, я зашел за тобой в комнату.       Ты положил пахнущий специями сверток от Рикки на стол: внутри было всё то, что он, перед тем как выпроводить нас из кухонного крыла, назвал «человеческим перекусом»: черный хлеб, ломти охлажденной буженины, отдельно завернутые в пергамент, сыр и салфетки. Когда и в каком порядке всё это есть я понятия не имел, но ты без слов намекнул: оставлять нетронутым - плохая идея.       В комнате уже горел свет, у стены стоял чемодан с нашими вещами и кейс Франческа. Из приоткрытого окна тянуло похолодевшим, вечерним воздухом – пока мы были у Рикки, на улице стемнело.       Я кинул пиджак на спинку кресла, придвинул к себе чемодан и сел на край кровати, чтобы разобрать вещи. - Может позже? – ты с сомнением проследил, как я перекладываю аккуратно сложенные тобой стопки на покрывало, вытянув левую ногу. – Не хочешь отдохнуть с дороги? Я сам всё разберу. - Да проще сейчас, чтобы время потом не тратить, - отмахнулся я, отстегивая ремешок, удерживающий сменные футболки.       Сколько бы я ни пытался, я так и не научился укладывать вещи так, чтобы они не превратились в месиво после дороги. А ты в отличие от Франческа дополнительными фиксаторами не пользовался – собранный тобой чемодан открывался как витрина. Глядя на этот безупречный порядок, мне вдруг захотелось подсунуть тебе измятую футболку. Будь такая под рукой.       Это еще что?       Я развернул вязаное безобразие из насыщенно-синей шерсти. То ли свитер, то ли кардиган. Ты что, на северный полюс собрался? Погода в Мюнхене обещала быть солнечной и теплой - мы прогноз с тобой вместе смотрели. Я только поэтому без сожаления отказался от своего пиджака с теплым подкладом, и на шарфе ты не настаивал – мы взяли только пару тонких свитеров.       Ты в последние дни будто чаще мерзнуть стал - каждый раз, когда я касался твоих пальцев, они обнаруживались ледяными. За день до отлета и сегодня ты то и дело прятал руки: в карман брюк, под пиджак, то прикладывал к своему предплечью.       Я поднял на тебя взгляд: ты снял пиджак, высвободился из плечевой кобуры, последовательно отстегнув ремешки крепления, убрал её в средний ящик комода вместе с пистолетом. Забрав уложенные мной стопки, ты принялся раскладывать их по полкам. - Хайдерих. - М? - Нас встретила только твоя мама, - я не стал договаривать.       Если не захочешь отвечать – настаивать не буду. Порог родительского дома ты переступал с лицом человека, заранее приготовившегося к давно известной схватке, - долгой, нудной, оставившей после себя больше разочарований, чем надежд.       Ты повесил мой пиджак, со всем вниманием удостоверился, что он висит ровно, и не сразу ответил, стоя ко мне спиной: - Родители развелись незадолго до того, как отец отдал меня Маркусу на воспитание. - На кухне было столько людей, я подумал, сегодня будет какое-то торжество, - обронил я. - Для моей матери репутация превыше всего.       Я какое-то время смотрел в твою спину. По твоему голосу было неясно, хочешь ли ты продолжать тему, или предпочел бы смолчать. Но ты никак не останавливал меня. И руки у тебя, закрепляющие мои джинсы в зажимах брючной вешалки, двигались ровно. - Как это вяжется с боевой готовностью кухни?       Ты задумчиво оглядел распахнутый шкаф и не ответил на прямой вопрос. - Она очень тяжело переживала бракоразводный процесс. На официальных мероприятиях они до сих пор появляются вместе, чтобы минимизировать слухи в их кругах. - Твои родители живут раздельно, получается?       Ты забрал у меня из рук кардиган, ненадолго дотронувшись до моего запястья: - Не думаю, что за те годы, что меня здесь не было, ситуация изменилась - я следил какое-то время. - Значит… с отцом знакомить не будешь?       Ты соединил рукава кардигана друг с другом, сложил его пополам и положил к моим футболками. - Ты бы хотел познакомиться с ним? – негромко спросил ты, не глядя на меня. - Это тебе решать. Я не настаиваю.       Но я бы посмотрел в глаза тому, кто разукрасил тебе спину незаживающим шрамом, и продал после за долги. То, что сделал с тобой отец, не укладывалось в мою вселенную - я привык мерить её по своей семье, по своему детству.       Мой отец был требовательным, скупым на эмоции, иногда жестким и нетерпимым, но на нас с братом он никогда руку не поднимал. Голос повышал редко и очень быстро успокаивался – или, скорее, утомлялся от собственной вспышки гнева. Он всегда говорил прямо, когда был недоволен, и чаще всего, если уж быть до конца честным с собой, выговаривал и отчитывал заслуженно.       Рядом с мамой он превращался в другого человека: в голосе прибавлялось нежности и грусти, а непримиримость в глазах за стеклами очков таяла. Когда мама была рядом, он трепал меня по голове своей большой, мозолистой и пахнущей чернилами ладонью, хоть брови его и оставались сдвинутыми. Вот только чем мы с братом становились старше, тем он реже нас касался, будто боялся испачкать. То ли чернилами, то ли запахом лаборатории.       Ни на одном обороте жизни я не мог бы представить, что отец собственноручно ранил бы меня или брата - и постарался бы при этом, чтобы следы его неудовольствия навсегда остались нестираемой меткой. - Сколько вы не виделись?       Ты проверил все ли мы вытащили из чемодана, прошелся по внутренним карманам, вытащил свернутый провод от зарядки: - Лично? Двадцать два года. К матери приезжаю раз в несколько лет.       Я приклеился взглядом к твоей спине, закрытой рубашкой. Под тканью я как сейчас видел тот длинный шрам-штрихкод, уходящий до поясницы.       Чем нужно так… резать?       Ни за что не стану спрашивать.       Ты будто ощутил мой взгляд – незаметно поежился как он сквозняка, свел и развел лопатки, задвигая ящик комода. - Ты злишься на него?       Ты помолчал, прислушиваясь к чему-то. - Думаю… уже нет. Мне стало все равно. О том что было в детстве – стараюсь не вспоминать. Да и многое уже не помню.       Раньше я был уверен, что во всех семьях, точно так же, как и у меня, родители просто не могут плохо обращаться со своим ребенком.       Кроме истерзанной пустоты от их потери, мама и отец оставили после себя ощущение любви, не нуждающейся в объяснении. Такой, которую не нужно было заслуживать – ни хорошим поведением, ни безоговорочным послушанием, ни правильными словами. Я очень хорошо помнил своё детство с раннего возраста.       Течение времени подтачивало только черты лица родителей и брата. Но ощущение - память того, как я чувствовал себя рядом с ними, - казалось, никогда не исчезнет, останется со мной, где бы я ни был. И оттого было только больней.       Позже я узнал, что отец Аджи долгое время избивал его. Просто так. Просто потому что было нужно на ком-то сорвать злость. А злость срывать легче всего на том, кто в юном возрасте доверяет тебе и пока еще слабее.       Его мать никогда не вмешивалась. Не вмешивалась она и тогда, когда отец выгнал его из дома – сразу, как только подтвердил свои подозрения в том, что ориентация сына отличалась от «нормы».       Аджи не поддерживал с ними связь по сей день. Общался он только со своим сводным братом, про которого я мало что знал – он на эту тему был не особо разговорчивым, а я не лез с расспросами. Знал только, что сводный брат был младше.       Ник… застывал каждый раз, когда разговор косвенно касался семьи. Он просто выключался - любым способом: шуткой, язвительной шпилькой или резким переключением на рабочие вопросы, – лишь бы сменить тему. Традиции его Семьи были вырезаны кровью на каждом, кто нес на себе вес фамилии Комеручи.       Франческ ненавидел свое второе имя явно не без причин. Почему он до сих пор не сменил фамилию, оставалось только гадать: из сентиментальности, памяти, или, быть может, вины. Той, что дергала его рот в привычной беззаботной улыбке, с осколками отвращения и горечи в прячущихся за очками глазах. - Если решишь увидеться с отцом – дай знать, - я отклонился в сторону, чтобы заглянуть в твой профиль.       Ты опустил взгляд на лежащие на комоде нераспакованные зубные щетки – мою, и твою, плотно прилегающие друг к другу. - Не хочу. Но это будет правильным, - отозвался ты, дотронувшись до прозрачного чехла. - Правильным для кого?       Ты сдвинул светлые брови и не нашел что ответить - словно услышал тот самый вопрос, который задавал себе очень много раз. - Для меня? – наугад бросил ты и безрадостно покачал головой. - Сомневаюсь в этом очень сильно, - заметил я мягко.       Ты безвольно поник плечами.       Я поднялся с кровати, подступил к тебе сзади, прислонился лбом между твоих лопаток. Закрыв глаза, я взялся за локти твоих опущенных рук: - Ты ничего не должен тому, кто навредил тебе, Альфонс. - Самому себе. - Самому себе ты должен только то, что не навредит тебе.       Твое молчание было очень долгим. Ты накрыл мою ладонь своей – вложил в прикосновение то, что не хотел или не мог произнести. - А если бы это был я? Представь, что это был мой отец, что он сделал со мной то же, что твой с тобой. А через много лет я бы сказал тебе, что я должен с ним увидеться - не потому что хочу, а потому что должен ему.       Твои пальцы дернулись и неосознанно стиснули мою ладонь. - Что бы ты делал, Альфонс? – тише спросил я, не отрываясь от тебя лбом, чувствуя стук твоего сердца. - Я бы… убедился, что это говоришь ты, - сипло ответил ты после заминки, - а не твой страх.       Я подступил к тебе вплотную, положил стальную ладонь поперек твоего живота и медленно обнял, прижимая к себе спиной. - А если бы это говорил страх – я бы пошел с тобой. Я бы сделал всё, чтобы ты не остался с ним один, - твой низкий голос осязаемо дрогнул. - Я буду с тобой.       Я стоял за твоей спиной, чувствуя, как понемногу расслаблялись и опадали твои плечи, теряя привычную, жесткую выправку. В какой-то момент хватка на моей ладони расслабилась, ты сплел наши пальцы, поднес к лицу и прижался губами между моих костяшек. - Я люблю тебя, - выдохнул ты, прислонившись после щекой, носом, снова губами – теплыми и сомкнутыми, перебирая мои пальцы в своих. - Знаю. Я тебя тоже люблю.       Не выбираясь из объятия стальной руки, ты повернулся ко мне лицом. Глаза у тебя были спокойными, у рта едва заметно пролегли тени от изломов честной улыбки, которой ты пытался убедить меня, что выровнял мысли. - Скажешь еще раз? – ты натянуто улыбнулся шире.       Я от души усмехнулся: - Нет. Привыкнешь, а мне потом отбиваться от тебя и твоих клятв?       Достаточно уже того, что ты мне присягу телохранителей доисторическую выложил – месяца не прошло со дня встречи, а ты уже стоял на одном колене как рыцарь в черном доспехе.       Ты потерся носом о мой висок, накрыл затылок твердыми пальцами, привлекая к себе. - Никаких клятв, - чертовски искренне заверил ты. – Эдвард, пока не забыл, тебе рубашки отгладить нужно?       Я сморгнул от резкой смены темы и, преодолевая вес твоей ладони, отклонился, подняв на тебя взгляд.       Переключался ты иногда, как предохранитель, щелкнувший после превышения порога напряжения – до автоматизма быстро. - Если нужно – я сообщу дворецкому, - продолжил ты равномерно. - Я сам поглажу, что мне нужно, - поморщился я.       Чтобы кто-то, кроме тебя, брал мои вещи, отпаривал или гладил – от одной только мысли становилось жутко неуютно. - Не в этом доме, - с нажимом сказал ты. – Позволь другим делать их работу.       В этом доме, похоже, действовали свои особенные правила с навязчивым требованием соблюдать иерархию.       Я не помнил, чтобы в моем детстве было что-то похожее. Сара считалась членом семьи. Немногочисленные слуги, нанятые отцом в помощь маме - чтобы она берегла свои руки - не ходили как вышколенные, муштрованные струны. И дворецкого у нас не было.       Стиркой занималась Сара - нередко и сама мама помогала. Мы с братом носились как угорелые вокруг, а иногда, пойманные за ухо Сарой, присоединялись к развешиванию безразмерной простыни на бельевых веревках. - Хорошо, - смирился я. Нарушать установленный на чужой территории порядок у меня не было в планах.       Я отвел голову, высвобождая затылок из-под твоих пальцев: - Слушай, мне было бы проще находиться в твоем доме, если бы ты обрисовал основные правила - как мне здесь вести себя.       Как твой контрактник, точно нет. Как партнер, при твоей матери – определенно нет. По крайней мере, пока мы между собой не проговорим. - Всего одно. Не вдаваться в подробности. - Мгм. То есть – недоговаривать. - Это один из вариантов соблюдения правила. - Я так понимаю, про наши отношения и твою работу тоже лучше не говорить?       Должен же я знать какой легенды мы будем придерживаться. - Не переживай. С моей матерью один на один ты не будешь встречаться. Только в моем присутствии.       Что ж, спасибо и на этом.       Ты нехотя разжал руки, выпуская меня: - Эдвард, ты не против, если я оставлю тебя на некоторое время? Я должен зайти к матери. - Найду чем себя занять. В душ схожу, в потолок поплюю.       Я бы смыл с себя перелет, запах самолета, дороги и это вязкое ощущение оторванности от реальности. Заодно проверил бы свежий автомейл – все ли в порядке со стыком, не нужно ли обрабатывать.       И фотографии Франческу не забыть отправить - когда самолет приземлился и я выключил на телефоне режим полета, от него пришло короткое письмо: «Жду фото. Три ракурса, пожалуйста». - Идем, я покажу, как что где включается.       Ты показал, как включать душ и менять режим душевой лейки – сантехника оказалась неожиданно современной, с сенсорным управлением. Я медленно обвел взглядом ванную комнату: белая плитка без узоров, стена за раковиной и зеркалом обшита темным деревом. - Кощунство.       Ты убрал руку с крана и вышел из душевой кабины: - Кощунство? - Ага. Спальня из прошлого, а ванная – из будущего. - Я переделал её пару лет назад.       Я провел ладонью по гладкой раковине: - Как твоя мама отнеслась к тому, что ты начинял фамильный особняк всем этим? - Подобные вещи ощущались, как хлесткая пощечина архитектору. - Была против, - ты подтянул закатанный по локоть рукав рубашки и с обманчивым равнодушием оглядел ванную комнату. - Но, как видишь, я все равно сделал по-своему.       Твой взгляд задержался на моих ступнях, поднялся по джинсам, дотронулся до ремня. - Гель для душа, шампунь – все есть, здесь хороший напор, - быстро отчитался ты, сунув мне в руки полотенце. - Ага. Спасибо. Когда вернешься? - Думаю… разговор займет не больше часа, - ты оперся о косяк приоткрытой двери ладонью, неосознанно перекрыв мне выход из ванной.       Я насмешливо выгнул бровь, перехватив твой взгляд, направленный на мою шею: - Хорошо. Буду ждать тебя здесь, никуда не сбегу. - Хорошо, - эхом отозвался ты, не сдвинувшись. – Скоро вернусь.       Прежде чем я потянулся к пуговицам на своей рубашке, ты оперативно развернулся и вышел из ванной.       Я усмехнулся, глядя на плотно закрывшуюся дверь.       Интересно, что тебя больше смутило – я, в твоей ванной, или то, что я сказал?       Пока ты был у матери, я принял душ, переоделся в домашнее. Влезая в футболку, я с удивлением обнаружил, что стою на ногах ровно. Корпус не заваливался в подсознательном желании сместить вес с левой ноги - уберечь её от нагрузки, которую всё еще воспринимал как угрозу.       Нахмурившись, я отставил стальную ступню, подтянул штанину, оголяя гладко обточенную лодыжку, пошевелил пяткой навесу. Стык крепления не отозвался, мышцы не гудели.       Решив совсем уж до конца испытать судьбу, я аккуратно опустился на корточки и так же аккуратно встал. Автомейл бесшумно самортизировал присед, без единого спазма и тугого ощущения переполненности сухожилий. - Что за новости такие… - пробормотал я, ощупывая стальное колено.       Для чистоты эксперимента я прошелся по комнате, с нажимом наступая левой ногой. Стальная поверхность отвечала глухим стуком по полу – исправно ровным.       Я сел на край кровати, с подозрением покосился на левую ногу, достал телефон, закатал свободную штанину до середины бедра.       Кожа возле стыка была покрасневшей, с бледно-синими пятнами. Яркая паутина следов от операции практически повторяла рисунок на груди – уже поблекший, выцветший, как давным-давно свыкшийся призрак прошлого.       На пристальный взгляд автомейл никак не отреагировал – не заговорил. Не заныл – уже прогресс. - Период затишья? – бессмысленно спросил я у творения Франческа.       Проблески спокойствия у свежего автомейла случались, но никогда до этого он не затихал настолько… естественно.       Я сделал несколько фотографий с разных ракурсов: стык крепления; стоя – чтобы был виден автомейл целиком; сидя – чтобы в кадр попал момент сгиба, и Франческ смог бы оценить, не слишком ли сильно натягивается кожа, - и отправил ему вложения с коротким сообщением: «Подозрительно не болит».       Пройдясь по комнате и поприседав с десяток раз, я остановился у окна, настороженно вслушиваясь в собственное тело.       После установки первого автомейла я несколько месяцев жил с ощущением разбухшей руки. Конечность уже была ампутирована, но все равно казалось, что мясо, мышцы, связки и кости все еще были со мной.       Я машинально приложил руку к стальному плечу, потирая большим пальцем гладкую поверхность сквозь ткань футболки.       Тогда я был моложе - организм восстанавливался стремительно, со свойственной юношеской выносливости скоростью. Довольно быстро я забыл, что рука стальная, а страх никогда не сжать кулак полностью – исчез.       Какое-то время я стоял у окна, обняв себя за стальное плечо, глядя на пустынный внутренний двор. Прислушиваясь к тишине в свежем автомейле. Ожидая, что если простою так еще минуту – крепление ответит, наконец, противной пульсацией.       И тогда - я смогу выдохнуть зачатки глупой надежды на то, что встал на ноги окончательно.