to let myself go.

У Сокджина в груди заводится новый счетчик, считает секунды и минуты. Они двигаются, отсчитывая умершие нервные клетки в головном мозге, оставляя его наедине с мыслями, думать которые ему хочется в последнюю очередь. Счетчик отсчитывает полторы недели. И считает дальше. Еще минута. Еще час. Еще день. Сводит с ума, на самом деле. Только, кажется, он уже знает, каково это. Да и почему кажется-то? Он знает. Наверняка знает, что это за секунды и минуты, и как с каждым днем и годом будет нихрена не легче. И время не лечит, только калечит, выламывая остатки здравого смысла из груди. Люди тоже не лечат. Они ломаются следом, заводя новые и новые счетчики у него в груди. Два - ему достаточно с головой. Третьего он не хочет, сидит где-то... да хрен его знает, непонятно где. Забегаловка забитая народом, душная и дешевая. Джин тут смотрится, как балерина посреди хип-хоп тусовки. Смешно. И не очень смешно. От помещения несет запахом альф, и стоило бы пройти мимо, но его сейчас это волновало меньше всего. Поэтому - соджу, много соджу, и никакой закуски. Безумная алкогольная диета. Он пьет и нихрена не жрет. Не жрет, по факту, уже вторую неделю, после аварии и чиминова "больно". Справиться с этим слишком тяжело. И он почти роняет полупустую бутылку, потому что у него опять и снова - слишком. Ему двадцать восемь, жизнь стреляет навылет обиженным и темным взглядом из-под пушистых ресниц Чонгука. Жизнь бьет его нокдауном болезненно-потерянными глазами Чимина. Джин пьет много, давится горячей жидкостью, облизывает искусанные в мясо губы, упираясь лбом в грязную барную столешницу. У него не получается верить в - никто не виноват. Виноват он, и от этого хочется сдохнуть слишком натурально, даже забывая, что... Люби только себя. Чимин в его голове - улыбается, виснет на шее, язык показывает этот ему свой, блядский до невозможности, тайно комплексует по своему росту, убивается в спортзале, убивается на репетициях, радуется, как чертов ребенок на своих гастролях. Чимин в его голове ломается на чертовой дороге под колесами машины, под которыми должен был оказаться он. Сокджин роняет голову на свои руки и плачет. Болезненно и тяжело. И, господи, хорошо, что шумно, людно и дешево. Всем стабильно плевать на пьяные слезы престарелого омеги. Джин уходит из кафе, шатаясь как чертов алкаш, дергает ворот футболки, почти порвав ее и ловит такси. И едет почему-то не домой, а в больницу. Пьяный мозг в принципе отказался принимать участие в происходящем. Он ему за это даже благодарен. И нихуя не помнит, как добирается до палаты, и почему Чимин не спит. Или понимает. Он не хочет об этом думать. Ему плохо. Очень. И признаться самому себе, что два мелких альфы заняли не меньшее место, чем чертов Мин Юнги - слишком сложно. И он уже до истерики устал от этих "слишком". Чимин смотрит на него охренело, распахивает глаза, со стоном садится на кровати, распахивая свои губы, как выброшенная на берег рыба. Джин истерически смеется от этого сравнения, подходит к кровати и сползает на пол на колени, упираясь лбом в чужую постель. У него сводит скулы от того, насколько все это похоже. С одной только поправкой, что Чимин жив, а в том, что его жизнь сломана - виноват он. - Эй, хён. Я рад, что с тобой все в порядке, - Чимин - дурак, и улыбается по-дурацки. Сокджин смотрит на его улыбку целых пол-минуты, прежде чем зарыдать. Пьяно и совершенно отчаянно, комкая в пальцах простынь на его кровати, чувствуя его ладошку (блять, ну не может у альф быть таких маленьких и хрупких ладоней) в своих волосах. - На этом жизнь не кончается, - тихо, но твердо. И Джин впервые думает, что, может быть, альфы действительно куда сильнее, чем они. Его жизнь кончилась двенадцать лет назад. Сейчас кончается повторно. А ему говорят, что - эй, все окей, мы сможем жить дальше. На больничной постели вдвоем неудобно до жути, но лично Джину слишком похуй сейчас. У него внутри сколько-то там грамм соджу, два счетчика и выжженная пустыня вместо сердца. Он прижимается лбом к плечу младшего, вдыхает запах - мокрый асфальт и ягоды, жмурится и плачет. - Хён, я тебя люблю. Джин цепляется пальцами за его домашнюю футболку и ничего не говорит.