to let myself go.

Чонгуку сложно. Чертовски. Потому что неправильно. Потому что - ситуация выходит из под его контроля, и он уже, кажется, совсем не может на нее влиять. Чонгуку сложно. Чимин вернулся из больницы уже как два месяца. Два месяца, которые Джин от него не отлипает. И мозгом он все прекрасно не понимает. Не понимает, когда старший спит с ним, оставляя Пака в его комнате. Ни хрена, на самом деле, не понимает. От Джина пахнет одуряюще - смесью его запаха и запаха Чимина. И к этому - тоже непонятно, как относиться. Чонгук с удивлением ловит себя на мысли, что его это сводит с ума. Три года они жили в том самом равновесии, когда Джин просто никого из них не любил. Равное положение, равные шансы. Так, как они привыкли с Чимином во всем. Сейчас Чонгуку мерзко от самого себя. Он то ли хочет быть на месте Чимина, то ли не хочет. И не понимает своих мотивов, потому что - окей, да, Чимину навсегда дорога заказана в танцы. В танцы, которыми он дышитживетсуществует. И ему не хочется, чтобы его так. Все еще - лучший друг, с которым в десна и в засос почти. Все еще - единственный человек, который никогда не предаст. Все еще - любят одного и того же человека. И от этого, на минуточку, в стену выйти хочется. На крейсерском ходу. Как было бы проще, будь Чимин омегой... Наверное, проще. Потому что - Джин. У Чонгука чувство, что старший забирает у него энергию, чтобы потом оставаться сильным для Чимина, какой-то дохуя нечестный бартер, на самом деле. Но младший согласен уже даже на него, потому что ночью Ким дышит ему в шею, цепляется пальцами за него совсем тяжело, и совсем беспомощно. Чонгук паскудно не говорит ему, что от сильного Джина Чимину хуже раз в пятьдесят. Он собирает вещи через три месяца, когда уже нефига не лето, и в квартире холодно от морского бриза, срывающего шторы. Он собирает вещи, смотрит в зеркало, видит отражение Чимина на инвалидной коляске, и собирается в два раза быстрее, нервно комкает вещи, забрасывая в чемодан. Его почти колотит от безысходности. - Гукки, ты чего? - убить его хочется, за эти по-омежьи (схерали вообще?) удивленно распахнутые глаза, и за наигранное удивление тоже - убить. - Я не хочу... сделать что-нибудь, о чем я буду жалеть потом всю жизнь, - тихо говорит Чонгук, и в этот момент - альфа альфой, потому что так надо. Он треплет старшего недохёна по вытравленным в рыжий волосам, - Джин все равно останется с тобой. У него чувство вины, да и не только оно. Я тут лишний. Чимин ловит его ладонь, сжимает до синяков на запястье. Это смешно, но он, кажется, только сильнее накачался с этой чертовой коляской. У Чонгука что-то внутри ломается и очень быстро, с грохотом разбиваясь об асфальт. - Ты придурок малолетний. Прекрати выебываться, - кажется, общение с Намджуном очень плохо сказалось на Чимине, а может, на нем плохо сказалось то, что он лишился своей мечты? Чонгук и знать ничего не хочет об этом. - У Джина ко мне жалость. Меньше всего я хочу этого к себе. Пожалуйста, Чонгук. Чимин не просит. Чимин, вообще-то, никогда и ничего не просит. Он все делает с дурацким - я сам, чем до дебильного похож на Сокджина. Но сейчас - "пожалуйста" и очень больно смыкающиеся на запястье пальцы. ... Вещи Чонгук разбирает еще до прихода Джина из магазина. Сидит за столом, вертит в руках пачку чужих сигарет - все те же долбанные esse с ментолом. Сокджин смотрит на всю эту композицию удивленно, ставит пакеты на стол, проводит пальцами по затекающим плечам. Сейчас он домашний, уютный и привычный. Кошмар почти полугодовой давности уже не скребется таким ужасом под сердцем. Или просто уже настолько привычен, что не замечаешь. Ничего не замечаешь. - Ты прекращаешь курить, окей? - Чонгук смотрит на него исподлобья, тяжело и как-то - "только попробуй мне возразить". У Сокджина внутри поднимает голову полузадушенный бунтарский дух и желание впечатать наглого малолетку головой в стол. Нихрена не мысли добропорядочного омеги бальзаковского возраста. Джин вспоминает, как разбивался об этот взгляд. И как все равно вернулся. - К чему это вообще? - Потому что я согласен делить тебя только с Чимином. А не с этими сигаретами. Сокджин чувствует себя слабым и очень беспомощным, когда младший зажимает его у кухонной стены, и окей - всего два сантиметра разницы в росте, а кажется, что больше. Рука Чонгука упирается в стену рядом с его головой. Джин облизывает губы, ненавидит себя за эту слабость, и кивает. Хуй с ним. Может, ритуально принесенные в жертву сигареты позволят им призвать на свою голову хоть немного счастья. Или хотя бы адекватности.