to let myself go.

Чимину не проще и не легче. Ни изо дня в день, ни из часа в час. Он чувствует себя обузой. Балластом. Тем, что тянет и так хрупкую конструкцию их отношений на дно. Чимину действительно тяжело. Но он альфа. Он справляется. Он вы-жи-ва-ет. Выживает, когда видит жалость в глазах друзей и товарищей по танцам, выживает, когда остается в своей студии только владельцем и менеджером, уступая должность тренера и хореографа Хосоку. Выживает ежедневно в квартире, когда ему в ванну помогает перебраться Чонгук. Только вот все это разбивается об сокджиново - эй, я сильный, тебе не надо за меня переживать, о себе бы позаботился. Разбивается, глядя на то, что к Чонгуку старший идет действительно за поддержкой. В нем он видит то, чего ему не может дать Чимин. Ни тогда, ни тем более сейчас. Чимин удивленно хлопает ресницами, вскидывая бровь и переглядываясь с таким же охуевшим Чонгуком. - Мы переезжаем, - говорит Сокджин, он нервно передергивает плечами и кутается в растянутый свитер. Опять замерз - регистрирует сознание Чимина и кладет ему на колени свою кофту. Просто по привычке. Тот так же - по привычке - накидывает ее сверху и все-таки поясняет, - к морю... в дом. Чимин все еще не понимает, что за блажь втемяшилась в голову Джина. И слабо понимает причинно-следственные связи этого заявления. Но к морю это, наверное, клево.

***

Процесс переезда и выбора дома отвлекает от всех проблем сразу. Чимина вовлекают во все это по самые уши, не делая поблажек на его положение инвалида. Чимин временами даже забывает о том, что он сидит в коляске, потому что Сокджин таскает его по городу, чтобы найти обои, кровать, шкафы. Даже в Икею тащит, чтобы найти всю мебель, которую нельзя заказать у мастеров. А потом сдавленно матерится, лежа на диване, закинув ноги на колени Чонгука, положив голову на Чимина. Все трое слишком устают, чтобы пытаться осмыслить происходящее. И предаваться пучине их проблем, которые, в общем-то, никуда не делись. Но по большей степени - существуют только у них в голове. У Джина затекает спина и болят плечи - тягать коляску с Чимином по пусанским улицам. Джин недовольно толкает ржущего (господи, кажется, в первый раз с аварии) Чонгука в плечо и внезапно встречается взглядом с Чимином. Чимин тормозит нещадно, смотрит на красивого и домашнего Джина сверху вниз, смотрит, как разметались чуть отросшие волосы по его коленям. И, кажется, понемногу понимает, что значит - быть взрослым. - Мы переезжаем, - говорит Сокджин, а Чимин слышит - "у нас будет наш дом". - Просыпайся уже, чмо ленивое, - сонно шипит ему на ухо Сокджин, а Чимин спросонья слышит - "если ты на себя забил, черта с два я опущу руки". Чимин боится, что тронулся головой. Чимин оживает. Чимин начинает верить своим собственным словам, что сможет пережить и справиться. Чонгук уходить больше не собирается. Чонгук - оплот невозмутимости и спокойствия. Эдакий домашний терминатор в пушистых тапочках - реально в пушистых, Джин откопал где-то в Икее и радостно презентовал их младшему. Чимин ржал, как конь, и вдруг попросил отвезти себя к парикмахеру, потому что с аварии все отросло и он теперь похож на чебурашку без ушей, а не на брутального альфу.

***

У них в новом доме все в морской тематике, стены - синие, голубые и белые. Какие-то декорации из ловчих сетей и корабельных штурвалов, картины Айвазовского, презентованные Намджуном, корабли и фрегаты в бутылках, светлое дерево и мягкие тона. Одноэтажный дом почти на берегу моря, перейти дорогу и начинается пляж. Чимин с какой-то дурацкой влюбленностью смотрит на отсутствие каких-либо ступенек, только широкий и пологий пандус с резными перилами. Чимин смотрит, как Джин сидит на этих перилах, смотрит на него из-под подрагивающих ресниц и он понимает, что у него все еще - я сам, а ты думай о себе. Он подъезжает к нему в плотную, тянет на себя за плечи и целует в послушно раскрытые губы. От Джина все еще одуряюще пахнет розмарином и лесными травами, он все еще - красивый до боли и слабости в коленках, настолько же - себе на уме, и всех тараканов он до сих пор еще не знает поименно.