to let myself go.

На море они переживают зиму и весну. Переживают лето, прячась от горячего солнца и песка за плотными шторами и под кондиционерами, на покупке которых наставил больше сам Чонгук. Чимин возвращается к жизни, улыбается, как раньше, заказал себе из Германии какую-то высокотехнологичную коляску с моторчиком и радиоуправлением. Чонгук успокаивается к следующей осени. Чонгук смиряется, выдыхает чувство - что-то идет по пизде. Потому что все, действительно - не так уж и плохо. Они встречают день рождения Джина, презентуют ему дурацкий фартук с диснеевскими принцессами, тот шлет их нахуй очень заковыристо и обещает выкинуть из дома, или прекратить их кормить. Второго они боятся, как огня, так что все-таки выдают то, что действительно приготовили ему. Новая машинка, совсем в масле из салона, вырывает из груди старшего полузадушенный вопль. Что-то среднее между - "кактакоткудачто?!" и "блятьэтожедорогоохуевшиевыпридурки". У Джина теперь toyota land cruiser, матово-розового оттенка с карбиновыми черными вставками, кожаный салон, система навигации и бортовой компьютер. Джин минут пять молча медитирует на машину. И думает, что что-то в этой жизни не так. Чонгуку смешно. Очень, потому что в такие моменты Джин похож на недоверчивого ребенка, который опасается, что рано или поздно подаренную игрушку отберут. Чонгук, хоть и младше его на семь лет, а все равно чувствует себя бесконечно старше. Ему нравится это ощущение, нравится, когда Джин аккуратно касается его руки, улыбается (о, господи, случилось чудо, он улыбается) смущенно и благодарит одним губами. Кажется, все налаживается, да? Кажется, все теперь уж-то будет хорошо? Может, на их долю уже хватит проблем и они заслужили просто жить спокойно? Может, ритуальное сожжение пачки сигарет Сокджина год назад помогло? Может, может, может...

***

Чонгук улыбается криво, непонимающе хлопает ресницами, цепляется пальцами за край стола, смотрит на врача и оборачивается на старшего в поиске поддержки. Сокджин сжимает его плечо в горячих пальцах, и Чон почему-то замечает, что губы у него кровоточат. Так, очень слабо, будто он не заметил, как прокусил их до крови. - Это уже окончательно? Вы уверены? - Джин чуть хмурится, и Чонгук залипает на чуть прищуренные глаза. - К сожалению. Но это все еще вторая стадия... И я вам настоятельно советую воспользоваться химиотерапией. Не отчаивайтесь. Чонгук с раком не знает, как смириться. Не знает, потому что - как так? У него не может быть рака, он же сильный, он же спортсмен, он же, мать его, даже никогда не курил. Почему у него рак легких, он не понимает. Он вообще ничего не понимает, не слышит, как Джин разговаривает с врачом. Идет следом за старшим из кабинета, чувствуя, как его пальцы кольцом сжимаются на запястье. - Эй, - Джин обнимает его лицо ладонями, смотрит в глаза, - не сдавайся. Не сдавайся, пожалуйста. "Пожалуйста" у старшего выходит плохо, он упирается лбом в его плечо, гладит по плечам. Чонгук все еще не знает, что у Джина там внутри. Разве что - ебанный космос и тараканы. Но это слабо помогает. У него комок в горле и кажется, что жизнь кончена. - Джин-а, - он хрипит и думает, что лучше бы он ушел тогда. Лучше бы Чимин его не остановил. Лучший друг все еще не в курсе, им надо забрать его из кабинета физиолечения. И Чонгук даже думать боится, как он отреагирует. - Джин-а, - Сокджин касается губами его щеки, дышит ему на ухо тяжело и сорвано, - я выживу? - Конечно... Конечно... Чонгук вспоминает, как погиб его предназначенный. И думает, что это - очень злая насмешка судьбы. - Джин-а... я тебя люблю. Они стоят так еще долго, вроде бы просто обнимаются, а получается - цепляются друг за друга, как утопающие за один спасательный круг. Чонгуку кажется, что они в море. И что своих желаний ему стоит бояться. Он ведь хотел так же, как Чимин. Получи и распишись.