to let myself go.

Джин не любит тишину. Для него она - признак проблем, признак боли и - все снова не слава богу. Джин не любит тишину, она давит на него могильной плитой, прижимает к земле, не дает вырваться из на воздух. Последнего ему катастрофически не хватает, когда они сидят на кухне втроем. Ворох бумаг с малопонятными терминами, диагнозами и рекомендациями. Джин задыхается и выбегает из дома, сидит на крыльце, по забытой привычке лезет в карман и не находит сигарет. Он залипает в одну точку, смотрит, как бьются волны и далекий пирс, волнорезы поднимают тучи брызг. Слишком мало времени. И к третьему счетчику он не готов. Он и ко второму готов не был. Он, честное слово, пытался выплыть, вырваться, но жизнь с завидным упорством окунает его мордой в воду, не давая дышать. Ему катастрофически не хватает воздуха. Краем уха он слышит высокий и надломленный голос Чимина, кажется, рухнувшую тарелку со стола, звон осколков. Но никак не реагирует, залипает на горизонт, все еще пытаясь найти в кармане мифические сигареты. Фантомные боли в груди заставляют его сжиматься, привалившись плечом к перилам, зажмуриваясь и совершенно по-идиотски надеясь, что это все ему снится. Джин уже не может сбежать, как в прошлый раз. Джин уже ничего не может. Он должен быть сильным, убеждать тех, кто младше, что еще ничего не потеряно. И они еще не проиграли. Очень трудно убеждать других в том, во что сам не веришь. Он возвращается внутрь, садится на стул, смотрит потеряно и устало. Где-то в этот момент он должен сломаться, признать, что альфы сильнее, чем он. Уступить им право решать их проблемы. Но он смотрит, смотрит куда-то вперед. И понимает, что не готов снова переживать то, что было... сколько-то там лет назад, он уже бросил считать, честно говоря. Джин, кажется, очень проебался. И любить только себя у него не получилось. В нем этой самой любви слишком много, и Юнги бьется под сердцем незаживающей раной. Кто же знал, что он просто хронический неудачник в таких вещах? От собственных мыслей хочется смеяться, и совсем немножко - выйти с разбегу в стенку. Он даже смотрит на нее, голубую, с картиной девятого вала. Или утопиться. Джин улыбается собственным мыслям, улыбается полуистерично, полубезумно, в груди стреляет навылет ломающимися деталями его счетчиков. Он устал и, кажется, ломается сильнее с каждым новым вдохом. Где-то за дверью дома раздаются крики и ругань, падающие предметы. Он не знает, кто там из них истерит больше. Не хочет знать. Или хочет, но не может. Джин кривым почерком оставляет записку, что он скоро вернется и уходит из дома. Уже осень, на нем тонкий бомбер и продувает всеми ветрами, пока он ловит такси и называет нужный адрес. Он идет к школе, смотрит пустым взглядом на изменившуюся до неузнаваемости детскую площадку. Картинки накладываются друг на друга. - Ты красивый. Как тебя зовут? - Джин. - Юнги. Скрип не смазанных петель качелей, ветер в ушах, когда все сжимается внутри живота от страха, слишком высоко и солнце бьет в глаза. Внизу ловят чужие руки. Гораздо сильнее, чем его собственные. Джин идет дальше, знакомой дорогой, мимо своего бывшего дома, родители уже давно съехали отсюда, он тоже съехал. Сначала в Сеул, потом обратно в Пусан. Не смог не. Мимо дома Юнги. Наверное, стоит зайти к его матери, но он вряд ли снова сможет. Чужой дом давно превратился в алтарь по давно мертвому сыну. Джину там слишком больно. Джину, в целом, слишком больно. Его простреливает наискосок, ломает вдоль хребта, выкручивает всякий раз. Джин садится на влажную траву на кладбище. Голова кружится и болит перед дождем. Ему через год уже тридцать. И все это было так давно, что пора бы отпустить. Но он не может. На надгробье старая полароидная фотография. Юнги живой, безразлично смотрящий куда-то вдаль. У него много фотографий. Много старых, помятых, безнадежно испорченных собственными слезами. - Юнги-а, привет, - Джин дышит часто-часто, пытается справиться с накатывающей истерикой, даже кое-как справляется, комкая в пальцах ткань бомбера. Его продирает до костей от пронизывающего ветра, - мне очень... больно? У меня, кажется, совсем не получилось любить только себя. Он вытирает мокрые глаза тыльной стороной запястья, жмурится, пытаясь совладать с собой и не может. Рыдания прорываются наружу с дыханием, он сжимает в пальцах траву, пачкает ладони влажной землей. - Юнги-а... мне страшно. Мне все еще страшно. Ты знаешь... у Чонгука нашли рак, - на этом слове с губ срывается истерический смех, и он закрывает лицо грязными руками, - представляешь? Я не знаю, как мне жить дальше... Ты знаешь? Джину смешно до истерики, потому что он ждет ответа. Ждет ответа, глядя на старую фотографию, где Юнги. Где Юнги, которому все еще пятнадцать. И которому навсегда эти самые пятнадцать. - Юнги-а... помнишь, я тебе рассказывал о них? - он повторяет его имя через каждую фразу, запинается о гласные в словах, облизывает потрескавшиеся губы, пытается говорить четче, но получается только хуже, - они мелкие совсем, представляешь? Или уже взрослые... я все еще не понимаю этого до конца. Юнги-а... я уже чуть не потерял одного из них. Я не хочу снова... Джин упирается лбом в свои колени, сгибается, царапая ногтями землю у могилы, сдавленно выдыхает, сдерживая позорные рыдания. - Я не переживу еще раз. Того света нет. Есть промозглый пусанский закат, бьющий с моря ветер, поднимающий в воздух опавшие листья. Есть холодная и влажная земля, выдранная с корнем трава в тонких пальцах. Есть болезненно скорченная фигура у надгробья, хриплые и едва слышные рыдание, раздирающие горло в клочья. Того света нет. Ответов нет тоже. Джин скользит ладонью по могиле, собирает пыль, касается пальцами выцветшей фотографии и кусает губы. - Мне очень больно. На выдохе, едва слышно, от порывов ветра его пробирает до дрожи, он кутается в тонкую куртку. - Я не умею любить только себя.