to let myself go.

Два года напоминают кромешный ад. Два года - ад, с которым они смирились. С которым приходилось как-то жить, как-то выживать. Два года, о которых он бы с удовольствием забыл, удалил из памяти, чтобы больше никогда не вспоминать. Не переживать все это заново. Не переживать, каково это - сидеть сутками в больнице, ожидая результатов операции, а потом - когда Чонгук очнется после нее. Не переживать, поможет ли химиотерапия. Не переживать, как тащить на себе двоих практически недееспособных малявок, пусть хоть трижды альф до мозга костей. Два года напоминают кромешный ад. Джин ловит себя ночью в ванной с бритвой в руке. И долго пытается понять, что он собирался с этим делать. Вряд ли убивать самого себя. Потом смотрит на запястье, где все еще совершенно неактуальное - люби только себя. Джин сидит на бортике ванны и пялится на свою руку, татуировка выжигается на задней стенке сетчатки. И у него слезятся глаза. Он хочет думать, что слезятся они просто так. Без его активного участия. Бритву на следующий день он меня на другую - с безопасным лезвием. Джину тридцать один. Чертов четвертый десяток лет развернулся перед ним кризисом среднего возраста, который был моментально задвинут на задний план. У него, в самом деле, есть проблемы поважнее. Чонгука приходится ловить за шкирку, чтобы он из чистой вредности не усвистел на тренировку. Ему нельзя, он не выдерживает. Они пытались... Они пытались, а потом ему звонили его тренера с просьбой забрать его, потому что он упал в обморок от слабости. Джин все понимает. Джин понимает, что ему тяжко, что это все - слишком вразрез с тем, как он хотел бы жить. Но в тот день паскудно орет на него, что ему совершенно плевать на то, что чувствуют окружающие, и что если он снова попрется на тренировку - ноги Джина больше не будет в этом доме. На этом моменте к скандалу присоединился Чимин. И все закончилось как-то совершенно невесело. Два года в кромешном аду, напоминает сам себе Джин и курит украдкой около здания офиса, потом обливается литрами одеколона. Справится с этим нет никакой возможности. - Чимин-ни, - Джин прижимает мобильник плечом к уху, перебирая в руках документы на подпись, - я сегодня задержусь на работе. Пожалуйста, пни Чонгука, чтобы он выпил лекарства. С Чонгуком они снова в ссоре. Но это уже привычный атрибут его личного ада. Он понимает. Ему тяжело. И он - самый младший. Джин не может отделаться от желания потакать всем его желаниям. Хоть и понимает, что так только хуже. Тормозит его только самое убийственное желание из его уст. Он отказывается сразу. И Чонгук уже неделю на него дуется. Детей Джин не хочет. Сейчас - тем более. Он крепко сомневается, что из него получится хороший родитель - это раз. И два - как это будет выглядеть, с учетом его... отношений сразу с ними двумя. Так что - да. Детская обида со стороны Чонгука и глухой игнор с его. - Будь осторожнее, хён, - Чимин пытается быть сильным. Но и у него запал уже кончается. Трудно оставаться сильным, когда ты ограничен в собственном передвижении. Трудно оставаться таким же, как раньше, когда все катится по пизде. Джин курит около офиса, цепляется пальцами за ткань рубашки и думает, что он все еще жив, потому что уже привык. Он привык, что все всегда плохо. Он умеет с этим жить. Честно говоря, его кромешный ад длится уже гораздо дольше. Он уже не считает. Просто отсчитывает свою жизнь с той точки, когда она закончилась. Иногда он думает, что было бы, если бы Юнги не умер. Что было бы, если бы его жизнь сложилась иначе. Эти мысли делают больно и отчаянно. Но он буквально упивается этими фантазиями. Ему противно от самого себя, потому что - окей, он смирился. Смирился, что эти двое нагло и без всяких вопросов влезли к нему сначала в жизнь, а потом и в сердце. И оттуда уже их ничем не вытравишь, какое бы паскудство не подкидывала им жизнь. Он смирился с тем, что пришлось учиться любить заново. Заново узнавать, что это такое. Хоть и клялся сам себе, что никогда в жизни. Хоть и понимал, что это больно. Дважды убеждался, что почти невыносимо. Ночной Пусан наполняется звуками музыки, гулом машин. Джин выбрасывает сигарету на асфальт и забирается в машину. Все еще смешно от ее цвета. Все еще, кажется, что слишком дорогой подарок. Он открывает все окна, мерзнет, как цуцик, но не закрывает их, позволяя городу влиться в салон автомобиля, и заодно в его голову. Он тормозит резко, когда видит, как парочка парней зажимает мелкого омегу где-то в переулке. Рыцарство никуда не делось, даже более того, кажется, прогрессирует в промышленных масштабах. Он врубает аварийку и выскакивает из машины. И, наверное, стоило бы подумать, что он - не Чонгук. И даже не Чимин, чтобы лезть очертя голову в такие вещи. - Эй, прекращайте, - он дергает ближайшего альфу за плечо и сжимает пальцы свободной руки в кулак, - я вызову полицию сейчас. Мелкий и худой парнишка бросает на него благодарный взгляд и пользуется моментом, чтобы сбежать. И правильно. От альф несет алкоголем очень сильно. И у Джина кружится голова. Слабость накатывает внезапно и чертовски не вовремя. И он, кажется, дурак совсем, раз до сих пор не помнит, когда у него должна начинаться течка. Старческий склероз, не иначе. Он думает, что проебался очень сильно, когда больно впечатывается затылком в стену дома, морщится, пытаясь нашарить телефон в кармане джинс. - Идите по домам, а? Пока у вас не начались проблемы, - устало выдыхает он, встречаясь взглядом с одним из парней. Лицо смазывается перед глазами, и к горлу подкатывает тошнота. Мило будет, если он блеванет прямо на потенциальных насильников. - Не рыпайся, детка. Хотел поиграть в супермена? Играй, - от чужого голоса противно до ужаса, телефон у него забирают, безжалостно наступая на дорогую технику, размазывая ее по земле. Джин заторможенно понимает, что вот на этом можно ставить на себе крест. Почему-то нихрена не страшно. Он болезненно ахает, давясь своим дыханием, когда чужие пальцы цепляются за волосы, с силой оттягивая их назад, вынуждая цепляться пальцами за его запястье, царапая ногтями кожу, безуспешно пытаясь освободиться. - Эй!!! Третий запах вышибает из него дух. С каждой секундой сильнее, чем это вообще возможно. Джин зажмуривает глаза, прислоняясь спиной к стене, даже не пытаясь сбежать, пока альфы отвлеклись на новый источник звука. Ему кажется, что он окончательно сошел с ума. Потому что это невозможно. Запах сигарет с ментолом выносит его моментально. Когда он открывает глаза, альф уже нет, зато есть парень, который аккуратно трясет его за плечо. Совсем малолетка, господи. Джин пытается проморгаться, понять, что все не так, как ему кажется. Но запах удушающе обволакивается вокруг него, не позволяя нормально соображать. - Ты очень красивый. Нельзя таким ходить в одиночку. Сокджина бьет навылет этой фразой. Мелкий альфа совсем не похож на Юнги. Вообще ни разу. У него чуть смуглая кожа, волосы, выкрашенные в какой-то невнятный фиолетовый цвет. Улыбка какая-то квадратная и неправильная. - Как тебя зовут? - Нет. Просто нет, - Джин мотает головой, пытается вернуть в голову мозги, потому что ЕЩЕ раз - это слишком. И судьба у него - сука с извращенным чувством юмора, - спасибо, прости, у меня там машина. Он говорит всякий бред и совершенно невпопад, поднимаясь по стеночке на ноги и пытаясь закрыть нос воротом рубашки. Слишком одуряюще пахнет. Пахнет родным. Пахнет своим. - Эй, успокойся, - альфа обеспокоенно хмурит брови, держит его мягко за плечо, - я не сделаю тебе ничего плохого... Да и как ты так до дому доедешь? Опасно ведь. Опасно. Очень опасно. И не дорога до дома после дурацкой выходки со спасением другого омеги и вовремя течки. А он опасный. - Джин. - Тэхён.