to let myself go.

Все теряет какой-либо смысл и исчезает в пелене безумного тумана, окутывающего его голову. Все теряется в пелене болезненного проклятья, с которым ему приходится жить уже который год. Он просто устал, устал быть сильным. Сильнее, чем позволяет ему природа. Сильнее, чем ему положено быть. Джин сидит на скамейке около высотного здания своего офиса, Джин курит, кажется, уже вторую сигарету. Ментоловый запах окутывает его с ног до головы. И он думает, что он скоро кончится совсем. Если уже не кончился. Смысл жизни растворяется в пелене проклятья. Смысл жизни почти исчезает вместе с сообщением от Чонгука в какао. Дурацкого, детского сообщения. И ему не остается ничего другого, кроме как смириться. Принять это, как данность. Что уже больше ничего не склеишь. Что все кончается не разрывом сердца, а черными строчками на белом фоне. "Я ухожу". В голове звенит до тошноты, и он цепляется пальцами за рубашку, комкает выглаженную до идеального состояния ткань, сжимается под гнетом этих двух слов. Он знает, что лучше отпустить, чем цепляться за то, что было у них. Он знает, что-то, что у них было - в корне неправильно. Джин, в принципе, знает слишком много того, чего лучше бы не знал никогда. "Я ухожу". И Джин знает, куда он уходит. К кому он уходит. И ему до истерики больно, и это "больно" подкатывает к горлу болезненным осознанием, что все кончается. Что все разваливается на мелкие кусочки. Джин звонит Чимину и долго разговаривает с ним, пытается склеить себя заново, пытается понять, что если его "дом" и разваливает, то у него остается хоть что-то. Комната, в которой он может хотя бы быть, если жить у него не получается, потому что нихрена не получается. Совершенно. Чимин говорит - он перебесится и вернется. Чимин говорит, что у него остается он. Чимин говорит много, рассказывает, что у Чонгука просто срыв, и что ему очень тяжело. Джин кивает, затягиваясь очередной сигаретой. Джин все знает, но не верит ни единому слову. Чимин говорит, что любит его. И Джин отвечает, что - он тоже. Он - тоже. Он всегда - тоже. И, наверное, это неправильно. Чимин говорит, что все будет хорошо. И Джин ему не верит, но не сознается. Говорит, что скоро будет дома. Говорит, что захватит что-нибудь из города. Много говорит, цепляясь пальцами за телефон. Дома Чонгука уже нет. И он это знает. Дома только Чимин, который уже вот-вот - и тоже. Тоже оставит его, потому что Джин все это время всего лишь "тоже". Он не говорит первым - я тебя люблю. Не говорит - мне без тебя плохо. Не говорит - я скучаю. Джин слишком лелеет собственное "люби только себя". Джину хочется сдохнуть, но это надо было делать лет пятнадцать назад. Если не больше. А сейчас остается только пытаться существовать дальше. Чимин с ним, потому что некуда больше деваться. Чимин еще здесь, потому что уйти ему некуда. Джин понимает, что слишком привык к ним, слишком привязался. Его засасывает черная темнота окружающей действительности. И он звонит Чонгуку. - Привет. - Привет. И от этого неловкого молчания хочется выйти в стенку с разбегу. Он знает его всего, знает всех его тараканов, все его загоны, желания, проблемы, страхи. Джину физически надо, чтобы он был с ним. Но он не может этого сказать. - Что-то важное? - после паузы, спрашивает младший. И Джин задыхается от ужаса, что это их последний разговор. И надо сделать хоть что-то. Хоть что-то, чтобы спастись. - Нет, ничего. Прости, что побеспокоил. Сокджин смотрит на мобильник в руке. На сообщение. На это безумно жестокое "я ухожу". Просто в этот раз он действительно заслужил. И с этим... ничего сделать нельзя. Он выкуривает пол-пачки сигарет, тушит последний окурок о железный остов скамейки и запрокидывает голову назад, смотрит в затянутое тучами небо над головой. И голова кружится. Тэхёна он встречает слишком не вовремя, выходя из магазина, и замирает, неловко сжимая в пальцах ключи от машины. Тэхён стоит в каком-то метре от него и ждет. Чего он ждет, Джин не знает. Но снова немного умирает от родного запаха. В Тэхёне нет ничего общего с Юнги. Нет ничего общего с Чонгуком. С Чимином. Тэхён другой, словно не с этой планеты. И Джин не знает, рад ли он этой встрече, или же - пожалуйста, нет. Ладони у него горячие и большие. И Сокджину бы сбежать отсюда, когда его пальцы забирают из его рук пакеты, ставят на землю. Сокджину бы сбежать, когда он смотрит снизу вверх на альфу. Сильного и здорового альфу. Его альфу, как бы это иронично не звучало. - Уйди, пожалуйста, - просит он и делает шаг назад. У него дома Чимин и кровоточащая рана по Чонгуку. У него дома безумное количество фотографий с Юнги. У него дома... У него уже давно нет своего дома. Тэхён берет его за руку и толкает в какой-то переулок, смотрит в глаза и не отпускает совсем. И ему бы оттолкнуть его, сбежать, пользуясь тем, что тот обещал не делать ему плохо. Но он, кажется, совсем не может этого сделать. - Мой альфа умер пятнадцать лет назад, - говорит Джин и не отводит взгляда, - я с... другими. - Другими? Шлюха или "мать" семейства. Помни, Джин. Помни и не забывай. - Да. Два человека. Тэхён смотрит на него спокойно и, кажется, не понимает, о чем он говорит. А Джина почему-то прорывает. И он рассказывает. Рассказывает все. Про пусанскую больницу, про незнакомое сеульское небо, про пальцы Юнги на запястье, про головокружение от качелей. Рассказывает про ягоды и мокрый асфальт, про лайм и холодный запах снега. Рассказывает про дом у моря, ноющую голову после сотрясения, вердикты врачей. Рассказывает про чужие разрушенные мечты и надежды. Рассказывает про "все будет хорошо" и безжалостное "я ухожу". И находит в себе, наконец, силы оттолкнуть его от себя. - Уходи. - Не-а, - Тэхён улыбается этой своей квадратной и совершенно нездешней улыбкой, кладет свою ладонь на его талию, сжимает в пальцах, сминая ткань рубашки, и делает шаг ближе. - Тебе не нужны они. - Отпусти меня. Джин думает, что все окончательно пошло по пизде, когда Тэхён его целует, ненавязчиво, но безнадежно зажимая его между собой и стеной дома. Тэхён целует его, касается губами его губ, изучает кончиком языка его рот изнутри. Целует жадно, как умеют целоваться только совсем подростки. И Джина клинит окончательно. Джин закрывает глаза. И перестает сопротивляться.