to let myself go.

Деструктивная составляющая Хосока - это манеры спившейся рок-звезды, когда в наушниках орет танцевальный ремикс на Тилля Линдеманна, когда в руках по-блядски тонкая и легкая сигарета. Меньше никотина, больше понтов. Деструктивная составляющая Намджуна - это Хосок. Он смотрит сквозь пальцы и на дребезжащие стекла в квартире от музыки, и на разбросанную по всему периметру помещения одежду. Он смотрит сквозь пальцы на то, что Хосок возвращается со сбитыми костяшками и в разорванной толстовке. Деструктивная составляющая их жизни заключается в том, что ебанутым положено быть омегам. Уж никак не альфам. Намджун не привык лезть в чужую жизнь, но отстраненно, почти равнодушно смотрит на то, как в нее лезет Хосок, раздает советы направо и налево. Пиздит, как дышит. Создает впечатление, что у них все _так_ охуенно, что аж зубы сводит. От счастья, видимо. Когда Хосок первый раз отвешивает ему пощечину, Намджун по инерции думает, что "ничего страшного", что это - всего лишь один раз, что это - стечение обстоятельств. Намджун - умный парень, он знает, что такое стокгольмский синдром и виктимблейминг. Даже знает, что такое самовиктимблейминг. Но точно также, как и все остальные, попадается на удочку чувств и общепринятых норм. Когда это происходит во второй раз (опять по пьяни, и Хосок гарантировано будет смотреть на него мокрыми щенячьими глазами... но это после, а пока), Намджун зажимает ладонью рассеченную губу. В его голове все еще ничего не щелкает. Все еще мозг работает в сторону - искать оправдания, выкручивая сознание под дурацкое "я. же. его. люблю". Намджун любит. На уровень выше, чем физиология. На уровень выше, чем любое предназначение. И не может стряхнуть с себя остатки розовых очков. Пиздец обретает гротескные масштабы, когда рукоприкладство доводит его до больницы, вынуждая не очень убедительно врать, что это он так красиво и радостно навернулся с лестницы. Врач в приемном покое смотрит на него долго и как на идиота, но Намджун стоит на своем, городит, что все так и должно быть, что он - ходячая катастрофа и постоянно попадает в неприятности. Он просто постоянно вляпывается в Хосока. Все глубже и глубже, с каждой ссорой, с каждым взглядом, с каждым прикосновением, от которого больше хочется сдохнуть, чем жить дальше. Намджун, кажется, никогда раньше не испытывал подобных эмоций. Навещает его почему-то Сокджин. Совершенно внезапно и не запланировано. Приносит ему апельсины, домашний сок и какой-то невнятный куриный бульон, словно беременному, честное слово. Намджун ждет, что его снова начнут увещевать, что так нельзя. Намджун ждет нотаций, лекций, нравоучений. Даже мысленно готовится послать Сокджина нахуй с этой его "точкой зрения". Но Сокджин даже не затрагивает эту тему. Сокджин, в принципе, больше молчит, чем разговаривает. Они, так-то, все еще не друзья. Просто Хосок дружит с Чимином, а у Чимина совершенно больное и отбитое сердце по Джину. Все люди в мире знакомы через шесть рукопожатий. Они всего через два. - И ничего не скажешь? - Намджун молчания не выдерживает первым, плохо шевелящейся рукой пытаясь отодрать кожуру от апельсина. - А что тут скажешь? - Сокджин пожимает плечами и чистит ему дольки, на автомате и очень красиво раскладывая их на больничной тарелке. У Сокджина очень красивые, ломкие пальцы, словно травмированные много раз. Это завораживает, также, как и бессмысленная татуировка на чужом запястье. "Люби только себя". Намджун не понимает смысла этого высказывания. Для Намджуна все очень просто. Омега априори не может любить только себя. Но кто он такой, чтобы говорить об этом Сокджину? - Хосоку стоило бы вправить мозги, - Джин вздыхает и слизывает липкий сок с запястья, качает головой и вытягивает из своего рюкзака влажные салфетки, приводя в порядок и себя и прикроватную намджунову тумбочку. Намджун щурится и уже открывает рот, чтобы возмутиться и все-таки выдать заготовленный посыл нахуй старшему. Но старший встречается с ним взглядом, долгим и темным. Тяжелым, как многотонная фура, размазывающая не очень расторопных пешеходов по асфальту. - Никто за тебя это делать не будет. Хочешь играть в мазохиста - играй, - Сокджин поднимается со стула и ведет затекшими плечами. - Конечно, лучше играть в садиста и заставлять всех вокруг страдать, - внятно огрызается Намджун, заставляя Джина болезненно вздрогнуть, кривя уголки губ. Они не друзья. Между ними два рукопожатия. Сокджин уходит в полной тишине. Вот только его слова выводили из душевного равновесия гораздо действеннее, чем нотации и причитания друзей и знакомых. Намджун звонит к родителям и уезжает в Сеул, выкинув сим-карту.

***

Хосока накрывает осознанием, что все очень хуево далеко не сразу. А, кажется, спустя пару недель, как у Намджуна телефон отзывается безразличным "абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети". Хосок звонит дважды в день. И каждый раз слушает эту бесконечную запись до самого конца, вслушивается в механический голос девушки, пытается уловить хоть какие-то эмоции в диктофонной записи. Хосок впервые меняет тонкие сигареты на нормальные. И получает по шее от Чимина, который зачитывает ему лекцию о вреде курения, о том, что у него никогда не будет детей, а если и будут - то исключительно отбитые долбоебы, как и их гипотетический папаша. Хосок ржет почти истерически, а потом говорит, что Намджун от него ушел. То есть совсем. То есть с концами. Чимин вздыхает и разворачивает свою коляску обратно к зданию студии, тащит Хосока почти за шкварник за собой, в очередной раз понимая, что хён ни разу не похож на альфу, а больше - на ебанутую на всю голову тринадцатилетнюю омежку. Ни больше, ни меньше. Хосок живет по идиотическому принципу: самосовершенствование - это онанизм, саморазрушение - вот, что важно. Деструктивная составляющая Хосока отсвечивает на всех, кто находится с ним в радиусе досягаемости. - Ты знаешь адрес. Собрал манатки и ушел возвращать его, - Чимин бухает Хосоку в стакан какой-то ядреной смеси виски с коньяком и издевательски кидает туда дольку лимона. Хосок думает, что проебался окончательно не сейчас, а в тот первый момент, когда увидел Намджуна. Высокого и тощего, с растянутыми в широкой улыбке губами, темными очками и умопомрачительным запахом. Ни на что не похожим, издевательски дразнящим, заставляющим Хосока истекать слюнями, ибо - слишком. Намджун - это хардкор и нежность, скрученная воедино тугой проволокой отношений и биологии. Намджун - чертово ощущение оргазма посреди безлюдного леса. Хосок понимает, что сходит с ума. И залпом выпивает выставленную Чимином бурду.

***

В Сеуле Хосоку неуютно и тяжко, словно окунаешься в канализационные отходы, выныриваешь, а на волосах и лице остается ощущение того, что тебя окунули в дерьмо. Хосок ненавидит большие города, начиная от перенаселенного Пекина и заканчивая слишком душным Токио. Хосок курит, сидя на низком заборчике у входа в элитный жилой комплекс, добавляет еще несколько миллиграмм дыма в и так задымленное городское небо. Он смотрит вверх, запрокидывая голову назад, ощущая, как тянется собственная кожа на шее, облизывая кадык и острые ключицы. Хосок не похож на альфу. Намджун не похож на омегу. Как они еще вместе, непонятно даже ему самому. Они слишком разные, слишком неправильные, слишком полярные. Какие угодно. Хосок знает, как выглядят правильные предназначенные. Как Тэхён с Сокджином, когда они двигаются по улице, словно притянутые магнитом друг к другу, синхронно, связанные единой нитью движения. Они ни разу не такие. Хосок отрывает взгляд от неба, когда чувствует знакомый запах, и встречается взглядом с застывшим у входа в жилой комплекс Намджуна. Намджун смотрит его отрешенным и безразличным взглядом. Хосока для него здесь нет. Пустая улица, пустые машины, пустые дома. Насквозь пустой Сеул, пропахший бензином и сигаретным пеплом. Намджун, вообще-то, терпеть не может запах сигарет. - Кофе? - Нахуй. Вот и поговорили. Хосок сжимает в пальцах тощее запястье Намджуна, сильнее, почти желая каким-то краем сознания, чтобы у него захрустели кости. Но тот только едва заметно дергает нижней губой и пытается выдрать руку. - Мы едем домой. - Ты идешь на все четыре стороны, а я иду к себе. Отпусти меня, Хосок. У Хосока кружится голова от чужого запаха. И все, что ему хочется, так это втемяшить в дятлову голову Намджуна, что ему никогда и ни с кем не будет так, как с ним. Что он его предназначение. И он прекрасно чувствует, как тот медленно и неохотно, но вновь продавливается, соглашается своим телом и реакциями. Ведется на родной запах. На привычные прикосновения. В кармане у Намджуна орет вибрацией мобильник, надрывается, как припадочный, но ему, как обычно, поебать на это с высокой колокольни. Хосок целует его губы, тяжело и муторно, вжимается в него губами, сжимает в пальцах предплечья, оставляя синяки на смуглой коже. Намджун задыхается его запахом. Намджун сдается почти сразу, не оказывая сопротивления. Потому что он омега. Он не может любить только себя.