to let myself go.

Сокджину кажется, что все это - изначально было кем-то задумано. Какой-то блядски-извращенной душой, пишущей чужие судьбы, словно они ничего не значат. Он медленно втягивает в себя запах мятного никотина и закрывает глаза, упираясь локтями в перила микроскопического балкончика. Квартира у Хосока маленькая и тесная, почти такая же, в которой жил Тэхён до того момента, как они вместе переехали в другую - в самом центре города. Квартира у Хосока грязная и темная, местами напоминающая то ли дурку из старых хичкоковских фильмов, то ли декорации к зомби-апокалипсису. Сокджин, честно говоря, не знает, на что он должен здесь смотреть, чтобы определиться. И что конкретно он должен определять. Сокджин все еще не в курсе, что он здесь делает. Что здесь делает Тэхён. Чонгук. Чимин. Намджун, напоминающий жертву Освенцима и стокгольмского синдрома одновременно. Сокджин кладет голову на свою руку и разглядывает свое запястье. "Люби только себя" впечатывается в подсознание раскаленным тавром, расползающимся уродливым шрамом по сетчатке и внутренней стороне глаз. Он проебался очень качественно с этим "только себя". Он сдался, открылся, позволил себе плыть по течению, не рискуя разъебать себе голову о близлежащие камни и пороги. Он правда расслабился гораздо сильнее, чем ему стоило. Сокджину больше тридцати лет, за плечами бесконечный пиздец с редкими перерывами на то, чтобы вдохнуть воздух в грудную клетку - и снова нырять на самое дно. Сокджину отчетливо кажется, что ему стоило сдохнуть еще тогда, в пятнадцать лет, чтобы не ощущать себя неповоротливым титаником, повисшим на последнем издыхании на тающем айсберге. Джин щелкает пальцами, выбрасывая окурок куда-то в черноту двора, прикрывая глаза. Тэхён... Смех Тэхёна раздается откуда-то из квартиры под аккомпанемент звона разбившейся посуды. Сокджин дергается, но вовремя вспоминает, что это ни разу не его квартира, а значит все проблемы на совести ее хозяина. Сокджину должно быть похуй. Похуй на то, во что превращается Намджун с каждой новой их встречей. Похуй на чужие синяки, заплывшие от усталости и недосыпа глаза, проблемы и невысказанное - "хён... помоги". Хён сам себе не в состоянии помочь, господибоже. Хён начисто запутался в хитровыебанных сплетениях собственной жизни, которая ведет его все дальше и дальше в кровавый лес его личной страны чудес. - Нихуя ты не похож на омегу, - гиенистый голос Хосока вспарывает тишину балкона, перебивая отдаленные звуки гудящего шоссе. Сокджин медленно отлипает от перил и поворачивает к нему голову. - Взаимно. На альфу ты не похож с тем же успехом. Хосок худой и тощий. Злой где-то внутри себя. И где-то там же сломанный, искореженный и искалеченный. Сокджин ощущает это едва слышным перезвоном колоколов (кажется, панихида по здравому смыслу) и металлическим скрежетом ножовки по ржавой железной трубе. Сокджин его выше. Сокджин его, возможно, сильнее. Вполне способный прижать упирающегося мелкого к стенке и сообщить, что о-ме-га - не равносильно "груша для битья". Ему не похуй, что там творится с Намджуном. И он, честное слово, не знает, в чем причина этих заебов. Недоатрофировавшийся материнский инстинкт зудит желанием врезать Хосоку до выбитых зубов. Сокджин вынимает из пачки еще одну сигарету и не обращает внимание на Хосока, застывшего в проходе. Этот балкон может свалиться в любой момент, если тут будет слишком много народу. Он закуривает, чувствуя, как сползает с запястья рукав рубашки, обнажая татуировку и кардиограмму вен. Хосок смотрит на него, щуря настороженные глаза. Хосок, в общем-то, все прекрасно понимает. Кажется. Сокджин месит его лицо в кровь и сопли в своей голове, смакует каждое свое движение, каждый жалобный скулеж с губ зарвавшегося альфы. Малолетнего ублюдка, не понимающего, каково это быть омегой. Намджун - слабовольная тряпка. Намджун - зажатый в бесконечный порочный круг общественного мнения. Сокджину уже похуй. Сокджин сильнее. Кажется. Хосок сжимает запястье Сокджина в сантиметре от своего носа, не позволяя расквасить правильные и по-омежьи тонкие черты лица. Хосок скалится не хуже гиены, на которую чертовски сильно похож. Хосок заламывает руку старшего так, что тот едва сдерживается, чтобы не заорать благим матом. Так устроен этот мир. У альф есть привилегии. Перед государством. Перед обществом. Перед природой. Сказать, что Сокджина это бесит, это ничего не сказать. Он упирается свободной рукой в шершавую балконную стену и думает, что хосоково дыхание напоминает ему мифы древней Греции и Цербера. Трехголового пса, терзающего своих жертв до полусмерти. Никогда до смерти. - Знаешь, хён-а... Чимин по пьяне очень болтливый, - Хосок ведет кончиком носа по чужой напряженной шее. И Сокджин чертовски сильно хочет позвать Тэхёна. Заорать злогребучей девочкой, потому что у него не хватает сил справится с этим одному. От Хосока несет подвальной сыростью, пробирающей до дрожи, замкнутыми пространствами, закрытыми на замок дверьми. От Хосока несет тюрьмой Гуантанамо, не меньше. И Сокджина продирает этим запахом насквозь, вспарывает нежную кожу, вываливая его внутренности наружу. Страшно до сводящей низ живота судороги. У Сокджина недописанная магистрская диссертация про феномен "противоположного предназначения". Когда два человека настолько _не_ совместимы, что стремятся к взаимному уничтожению. Сокджину, кажется, стоило ее дописать. - Мне хочется разорвать тебя на куски, чтобы ты прекратил промывать мозги моему Намджуну. - Сдохни, тварь.