take me to church

Раннее утро встречает Чимина в одиночном номере отеля, который молодожены любезно предоставили каждому гостю. Ночью настигает бессонница, ложится тёмными кругами под глазами и присаживается на веки, утяжеляя их, не давая им возможности окончательно закрыться. Тусклые пастельные светло – жёлтые оттенки расползаются по стенам, просачиваясь сквозь шифоновую лёгкую ткань жалюзи. А Чимин лишь смотрит на свою выцветшую макушку в отражении белоснежного натяжного потолка и прокручивает на строгом репите два слова – Чон Чонгук. Никакого намёка на конкретику – всё заполняется противоречиями, словно множеством мелких конфетти, но отнюдь не радужных, а беспроглядно чёрных - цвета чонгуковых радужек с избытком меланина. Чимин начинает пачкаться Чонгуком как чернилами, бесконечно проливаемыми невесть откуда, и размазывает их по ладоням, предплечьям и плечам, в попытке избавиться, очиститься, но лишь больше загрязняется. Кожа пропитывается жидкой тьмой насквозь – Чимин не успевает включить воду – оседает в глубоких слоях и, кажется, смешивается с кровью, попадает в сердечную мышцу, въедается и впитывается каждой клеткой, замещая прозрачную чистую жидкость. Зеркальное отражение в ванной Чимину не нравится – избыток ядовитых чернил выделяется под глазами и отравляет медленно нежно и томно, делая песочную кожу бледно – серой. Но Чимин подбадривает себя, что это лишь недостаток сна. ____ Второй свадебный день – унылый, уставший и беспробудно уснувший. Гости выглядят измотано и помято, как, собственно, и Чимин. Разница лишь в причине – Чимин не выпил ни капли спиртного. Чимин чувствует себя одноклеточной амёбой, которой шевелиться удаётся с огромным трудом. Он расползается на стуле и ощущает растекающиеся мышцы. Пресность и серость, несмотря на вновь солнечную погоду, невидимо оседают, искусно покрывая всех тонким слоем пыли. У Чимина подступает чувство смертной скуки и в противоречие теории об одноклеточном, он немедленно и незаметно сматывается к морю. Чимин гуляет по побережью, ступая босыми ступнями по кромке воды, сбрасывает с себя усталость и на мгновение ощущает покой и приятное тепло. - Чимин! – тот оборачивается и застывает свечным парафином в алюминиевой гильзе. Чонгук останавливается на расстоянии вытянутой руки и опирается ладонями на колени, пытаясь отдышаться. Возникшее тепло и спокойствие тлеет, обращаясь в прах, который Чимину хочется развеять по восточному ветру. - Прошу прощения, - спокойно и сочувствующим тоном произносит Чонгук, когда дыхание нормализуется. – Прости, - вновь повторяет он, приблизившись и погладив Чимина по руке. Чимин отшатывается от прикосновения и с умоляющим уйти взглядом, взирает на Чонгука. Чонгук вздыхает и неловко потирает затылок, ероша волосы. - Ответь, ты немой или просто очень молчалив? - Молчаливый, - Чонгук слегка приподнимает брови. - Понятно. Несколько безмолвных секунд Чимин наблюдает за подступающими к линии берега волнами и водит ногами по мокрому песку. Опять странно и ни черта не понятно. - Прощаю, - в конце концов, произносит он и отворачивается, продолжая идти подле края морской пены. Но его резко поворачивают к себе и впиваются тёмным взглядом. Стеклянная баночка чернил вновь пачкает ладони и руки. - Ты мне нравишься, - почти неслышно говорит Чонгук и кладёт свою ладонь на затылок. – И прекрасно знаю, что это взаимно. На мониторах кардиографа, прикрепленного к Чимину – отсутствие сердечной деятельности и противный пронзительный писк. На губах растворяется еле уловимый запах табака и мятной зубной пасты. Господь, в существовании которого Чимин сомневается, видимо, издевается, потому как, всё повторяется. Различия довольно ощутимые – Чонгук абсолютно трезв, наклоняется и подаётся вперед, целует мягко и неуловимо. И признаётся Чимину в симпатии. - Обещай, что больше не будешь молчать, - серьёзно говорит Чонгук, оторвавшись от Чимина, поглаживая край челюсти пальцами. - Обещаю, - Чимин к собственному удивлению обвивает его руками и утыкается носом в крепкое плечо.