take me to church

Чимин просыпается около полудня от яркого луча света, тянущегося сквозь щель не до конца задёрнутых тёмно – синих жалюзи прямиком в глаза и от ощущения чего – то упирающегося в область крестца. Это неплохо отрезвляет опьянённое от недавнего пробуждения сознание и заставляет застыть с широко распахнутыми глазами, в которых чёрными чернилами по белому до скрежета пером: «что делать?». Ничего удивительного и необычного в утренней эрекции нет, но это долбит по натянутым от неловкости нервам, словно по японским барабанам тайко ладонями – больно, неправильно и с характерным звуком. Чимин неуклюже пытается выпутаться из крепко окольцованных рук, намерен привстать и тихо свалить в ванную, потому что взаимный обыденный стояк, Чонгук на максимально близком расстоянии, горячо дышащий в затылок с неизменной частотой, раскалённый до температуры плещущейся лавы в жерле Килиманджаро, и Чимин, смущённый, трясущийся от внутреннего жара и обжигающего рядом спящего тела - это слишком. Он готов смело заявить о безоговорочной капитуляции «куда – нибудь подальше», когда Чонгук опускает руку на низ живота и мягко поглаживает подушечками пальцев оголенную, не прикрытую чуть приподнятой майкой кожу. Чимин попросту перестаёт дышать и судорожно втягивает живот в попытке избежать прикосновений, доставляющих внутренний дискомфорт и физическое «приятно» одновременно. Чимин был явно не подготовлен к неожиданно прижавшимся влажным губам Чонгука на области пятого шейного позвонка и медленно спускающейся руке к широкой резинке трикотажных шорт. Всё слишком спонтанно, непредсказуемо и одновременно до танцующих цветных всполохов под закрытыми веками возбуждающе интимно – Чонгук двигается ещё ближе не оставляя даже тончайшего слоя воздуха между ними и скользит ладонью к эрегированному члену Чимина, поглаживая поверх одежды и одновременно посасывая кожу у основания шеи, изредка прикусывая. Чимин часто дышит и очень звонко постанывает, стоит Чонгуку забраться под ворох ткани, достаточно крепко обхватить пальцами и совершать незатейливые возвратно – поступательные движения. Чимин насаживается на хренову руку и ему становится всё жарче с усиливающимся ритмом, тяжёлым дыханием в ушную раковину и непроизвольными движениями бедер Чонгука, толкающимися между ягодиц. Апогей безумия приходится на момент, когда Чимин поворачивает голову, чтобы видеть Чонгука и тот впивается страстным, глубоким поцелуем, вкушая кровь из лопнувшей нижней губы от прикусывания. Чимину конкретно сворачивает мыслительный процесс в клубок шерстяной пряжи с торчащими волокнами: он тянет руку к ширинке на чонгуковых джинсах и с трудом расстёгивает пуговицу. - Помоги мне, - выдыхает он и когда проникает под влажную ткань боксеров, слышит сдержанный, но благодарный грудной стон. Взаимная мастурбация с утра бодрит не хуже крепкого кофе с колой. Эта фраза крутится на языке и в мыслях оставшуюся часть дня: при приготовлении завтрака, в момент извинения Чонгука, что придется уйти и решить вопросы по работе, обещания вернуться ближе к вечеру, во время поцелуя на прощание, хлопка входной двери. Он думает об этом, когда устраивает рейд по артхаусным фильмам, готовит (пытается готовить) себе бисквит с фруктовой начинкой и сжигает всё до обугленной корки, потому что элементарно не может сосредоточить внимание на чём – то конкретном. Сознание подкидывает красочные и детальные картины, почти осязаемые, всплывающие одна за другой и возникающие безостановочно с выматывающей цикличностью. Остаток дневного времени он проводит в состоянии «полужизнь» из – за глубокого погружения в фантазии и уходит на их глубину поврежденным парусником, зависая на полчаса или час, и при возвращении в материализованную действительность не отличает реальность от иллюзий. _____ Около четверти восьмого часа – Чимин понимает это по прорезавшемуся кусочку белой луны, наросшей глазури пурпура на аквамариновой фоновой небесной фактуре в восточном направлении и лимонному солнцу, медленно плывущему к горизонту – к дому подъезжает сверкающее новизной чёрное авто и сквозь отодвинутый край занавески Чимин высматривает фигуру Чонгука, который сворачивает свой пиджак, укладывает его поперёк предплечья и забирает из машины дипломат. Чонгук неспешно двигается к дверям, взъерошивая волосы на затылке, и расстёгивает одну пуговицу на ослепительно белой сорочке. Автомобиль позади не трогается с места – видимо, Чонгук приехал сообщить о том, что не сможет остаться с Чимином в силу занятости. - Поедешь со мной? – и все ранее возникшие предположения меркнут в свете закатного солнца. Кусочек момента от поспешных сборов и до пристёгивания ремня безопасности на пассажирском сидении вырезается фрагментом старой кинопленки, помеченный как не особо значимый монтажёром, транслирующим ленту сквозь проектор. Салон наполняется молчанием и гвоздичным дымом от кретек. Чимин не задает никаких вопросов: ему попросту не хочется говорить. Смотреть в окно кажется куда более интересным занятием. Чонгук включает радио, где зачитывают последнюю сводку новостей, которые больше похожи на клокочущую и бурлящую грязь в вязком болоте. Когда машина останавливается возле пирса и ледяным тоном сбоку произносят «выходи», Чимин теряется и тушуется :«что происходит вообще?», но всё же выходит. - Хочешь меня утопить? – но в ответ получает лишь приподнятую в непонимании бровь. - В планах было только попытаться сделать нечто подобное, - и Чонгук широко улыбается, расстёгивая последующие десять пуговиц, смотря на Чимина высокомерно и с неким вызовом, не отрывая взгляда. Тот сглатывает нервный комок в гортани и давится им, потому что рубашка мягко ложится на деревянный помост, оголяя тело Чонгука ровно наполовину. Глаза неутомимо бегают от торса к спокойной глади воды, от выпирающих ключиц к песчаному берегу, то прибиваются к поношенным кроссовкам, то к расширенным зрачкам напротив своих – Чимин чувствует – тоже расширенных. Напряжение заставляет свернуться внутренности в спираль и небольшая ладонь больше напоминающая кисть девушки – подростка, ложится на бледную щёку, которая оказывается равной температуре радиатора в зимнее время года. Пальцы двигаются сами: мягкие поглаживания без давления и вызывающие трепет где – то внутри, но где именно – неизвестно. Чонгук обвивает руки вокруг чиминовой талии и прижимается губами ко лбу, будто проверяя температуру, как заботливая мама в далёком и беззаботном детстве. Чимина ведёт куда – то ближе к краю во всех смыслах; один маленький шаг в сторону, окажешься по макушку в холодной морской солёной воде, короткое и незначительное движение вперед, зацепишься губами за чужие – приманку для особо глупой рыбёшки. Но Чонгук делает первый из двух шагов и обоих обволакивает синей жидкостью в огромном объёмном сосуде. - Плавать умеешь? – спрашивает Чонгук с неприкрытым сарказмом, наблюдая за Чимином, прилипающим к свае, на которой держится помост. - Разве не очевидно? – надрывно кричит тот, пытаясь встряхнуть намокшие волосы и откинуть чёлку вбок, чтобы открыть обзор на довольную ухмыляющуюся гримасу неподалеку. Чонгук приближается и придерживает Чимина за плечи, когда он отрывает руки от такого спасительного столба, передавая исполнение роли деревянного бревна Чонгуку. - Ты тяжеловат для того, чтобы держать тебя на плаву, - и Чимин правда думает, что ударит Чонгука в обнажённые улыбкой зубы и очень постарается въехать посильнее. - Холодно для купания, - внезапно говорит Чонгук и отпускает Чимина, отплывая в сторону берега. - Какого? – всё, что успевает вырваться с языка перед тем, как вода начинает заполнять носовые ходы и рот. Чимин пытается открыть глаза под толщей синевы, но соль обжигает слизистые, пытается барахтаться, вынырнуть чтобы схватить ртом больше воздуха, но быстрее уходит на глубину. Когда сил на сопротивление не остается, его выносит на поверхность с таким драгоценным кислородом. Сделать даже короткий вдох не представляется возможным: жидкость залилась во все возможные отверстия организма. Он приходит в себя от лёгких пощёчин, странного чувства давления внутри грудной клетки и первым делом, едва открыв глаза, его выворачивает солёной водой на песок, которой, как оказалось, он наглотался не так много. - Ты как? – произносит Чонгук позади, поглаживая между лопаток. - Чёртов идиот! Из – за тебя я чуть не закончил свою молодую и жалкую жизнь в образе утопленника! – вскочив на ноги, громко вещает пострадавший, продолжая откашливаться. Чимина бьёт ознобом от гнева и промокшей насквозь одежды, от истерики и острого желания всё же проехаться Чонгуку по челюсти пару раз. - Успокойся. Мой отец учил плавать именно так. Благодарить должен, что я в двадцати метрах от пирса тебя не оставил, - Чимин не выдерживает: отвешивает смачный пинок в плечо и, хватая Чонгука за грудки (к слову, на нём уже была накинута сорочка), приближается к чужим губам и прикусывает нижнюю с неимоверным натиском, словно пытаясь откусить вовсе. Во рту становится солоно, воздух пахнет морем, выкинутыми париками тёмно - зелёных водорослей на песок и основным аккордом сегодняшнего аромата становится железо. Открыв глаза, Чимин смотрит на стекающую смешанную с кровью густую слюну, опускающуюся к белоснежному воротнику, расползаясь по ткани алыми следами. Он непременно разжимает зубы, выпускает губу и взирает с недоумением на рыхлую, с белыми хлопьями влажной кожи, глубокую рану. - Это больно. Лучше бы ударил, - Чонгук убирает пальцами кровь с подбородка и уголка рта, лишь размазывая по коже. - Теперь мы в равной степени пострадавшие, - тот лишь усмехается и корчится от болезненной пульсации в укушенной губе. ___ Автомобиль трогается с места ближе к одиннадцатому часу и Чимин, сидя в чонгуковых вещах на два размера больше и длиннее, которые тот преднамеренно захватил с собой, ловит взглядом вспышки оранжевых огней и, попадая в очередной купол света, останавливается на мысли, что такой цвет раздражает. Чонгук также молчит, но на этот раз слушает музыкальную группу в стиле oldschool – на панели сенсорной магнитолы течёт название “Portishead”, а из стереосистемы льётся монотонная грусть в купе с безвыходным угнетением и чувственностью в голосе солистки. Чимин ещё влажной макушкой прислоняется к стеклу и, наблюдая за сливающимся и сменяющимся пейзажем, чувствует что готов ехать так бесчисленное количество времени, а возможно – целую жизнь. Веки медленно спадают вниз, скрывая глазные яблоки, оплетённые тонкими алыми капиллярами от раздражения солевым раствором, устало смыкаясь и предвещая погружение в глубокий сон. *тайко – «звук тайко – это звук самой Японии» - семейство барабанов, используемых и по сегодняшний день как в народной, так и в японской классической музыке. Их использовали в синтоизме, при поклонении богу ветра Сусаноо. Самый известный в мире музыкальный коллектив барабанщиков тайко – Yamato. *в салоне Portishead – Roads.