take me to church

-ты – огонь, и я, похоже, тоже мы похожи. но все же страшиться воды мне негоже, а тебе от неё становится дурно и тошно-

      Матовый свет прикроватных ламп, ползущий по стенам карамельным сиропом, прохладный воздух с ощутимой примесью озона тянущийся из приоткрытого окна и тяжёлая духота сковывающая лёгкие широкими цепкими щипцами заставляет громко захватить ртом воздушную массу. Взгляд фокусируется на вздувающейся толстой ткани жалюзи и тёмном паркете покрытом кляксами света, немного расплывающимися от пелены полудремы. За стеклом слышны отбивающиеся и льющиеся с небес дождевые капли, раскатистый громыхающий звук, от которого невольно сворачивает комочком чисто из детского страха, и дрожат оконные рамы. Чимин используя метод исключения, понимает, что находится у Чонгука дома, в его спальне, на его кровати и ощущает неожиданно хлынувшую к щекам кровь. Электронные часы сменяют 23:59 на четыре нуля с двумя ритмично исчезающими точками посередине. Чимин приподнимается и осматривает комнату, замечая угловую дверь из – за которой доносится шум жидкости под сильным напором в самую последнюю очередь. Он вздрагивает и чувствует себя промокшим и липким, влажным: вода везде – снаружи, внутри и её изобилие доставляет странный психологический дискомфорт. Замок звучно щёлкает и Чимин обратно принимает позу спящего для полной достоверности крепко смыкая веки. Но актерское мастерство Чимина явно не дотягивает до Оскара, потому что Чонгук хмыкает и чуть хрипло выговаривает: - Перестань притворяться, - но Чимин до последнего держит марку своей блестящей (читать: отстойной) игры, пока Чонгук попросту не подхватывает того на руки и не закидывает на плечо. Чимин брыкается и колотит его по всем точкам в ближайшем доступе, пытается укусить, но не успевает: оказывается под горячими, почти кипячёными струями в одежде. По всей видимости, реальность не успевает прогрузиться полностью, потому что Чонгук – обнаженный, стоит рядом и уже стягивает с него вымокшие шмотки. Чимину страшно: он прикрывает руками всё, что оголилось, всё, что считает непристойным, смущается, волнуется как девственница – старшеклассница в свой «волшебный» первый раз до ломоты в суставах, спазма в мышцах и тремора рук, отворачивается лицом к кафелю и нутром осязает, что сделал это напрасно. Чонгук испивает воду, стекающую по чиминовым плечам и шее: соль от морской воды впиталась, скопилась, проникла в пористую поверхность кожи. Эффект сродни наркотической соли - Чонгук качественно подсаживается и догоняемый эйфорическим чувством в купе с возбуждением прикусывает мягкие ткани, чтобы стянуть тонкую и невидимую глазурь, втереть в дёсны, оставить немного на зубах и откинуться от передоза воистину счастливым. Чимин неуверенно лепечет «остановисьостановисьостановись» в молитвенной интонации, но самоконтроль падает пластами старой масляной краски заброшенных зданий, лопается водоэмульсионными слоями и даёт трещины, когда Чимин подгоняемый инстинктом всё - таки раздвигает ноги. Чонгук резко поворачивает Чимина лицом, вжимая того в глянцевую плитку и также сцеловывает пресные дорожки отовсюду, заставляя обвить свою талию ногами. Шоколадные пряди спадают на глаза, из лёгких выбивается горячее дыхание, срывающееся протяжными стонами, и Чимину выворачивает внутренности, обнажает сердце, ведь так хорошо и тяжело одновременно ещё никогда не было. Чонгук прикасается там, что заставляет Чимина полыхать от стеснения, но чуть позже пылать от по - странному тягучей боли, из которой кажется, состоит каждая клетка организма и прикусывать до побеления костяшки пальцев, чтобы не вскрикивать слишком громко. Учащенное сердцебиение вбивает гвозди в виски, испарина смешивается с брызнувшей слезой от болезненности, двойственность ощущений путает мысли тонкой леской, завязывая в тугие маленькие узелки без возможности их ослабления, и Чимин пытается сосредоточиться на успокаивающих лёгких поцелуях, чтобы расслабиться. Абсолютный и тотальный релакс настигает, когда Чимин ощущает только Чонгука, и никого и ничего больше. Чонгук размазывает Чимина по ледяному кафелю, превращая в мыльную пену и это кристальный делирий, выбрасывающий сознание к чертовой матери - чистое помешательство, безумие, пресекающее все грани разумного. Всеобъемлющий онейроид с исполосованными крепкими плечами, служащими опорой и не дающими окончательно провалиться в состояние фантастически поглощающего бреда. Звонкое падение прокатывается по стенам узкой ванной смесью сорвавшихся имён и запотевшее зеркало позволяет созерцать рыхлые царапины от тупых коротких ногтей на чужой спине подобных записям на плотном пергаменте, чужой влажный взлохмаченный угольно – темный затылок и свои обкусанные, сочащиеся лимфой губы. Внезапно накатывает ноющая боль в пояснице и размякшие мышцы конечностей, не дающие возможности совершить хоть какое – либо движение. Чонгук обугливает раскалённым дыханием песочный изгиб плеча со спеющей виноградной цепочкой засосов и утыкается макушкой в острый подбородок, продолжая придерживать Чимина. Вновь приложившись к мягкой подушке (благодаря Чонгуку) Чимин смотрит на мигающие красным 00:59 и цепляется взглядом за стекающие по стеклу мокрые дорожки, ставшие более широкими. Свет постепенно гаснет, всё погружается в светлую матовую темноту, Чонгук укладывается позади, привычно пересекая чужой живот своей рукой, и последнее что он произносит, перед тем как провалиться в кроличью нору сна вместе с Чимином, это: «слишком много воды». _____       В полдень понедельника Чимина немного потряхивает от нежелания возвращаться домой и беспричинного озноба. Поясница и задница распространяют свою ноющую боль к ногам, отчего движения становятся медленнее и, естественно, болезненнее. Проснувшись, Чимина окружили почти небывалой заботой: принесли таблетку обезболивающего и стакан воды, проводили до ванной, накормили достаточно вкусным обедом и приносили извинения, что «иначе быть не могло». Сегодня салон автомобиля заполнен ароматом нового парфюма Чонгука, феромонами его превосходного настроения и флюидами эйфории, присущей больше юношескому возрасту. Чимин полагает, что великолепное расположение духа возникло по причине наконец раздвинутых перед ним ног. И это отнюдь не самое приятное из предположений. Быть честным с самим собой у Чимина не получается: ему понравилось вчера, но больше не хочется (а на самом деле желание повторить сжирает его «грешную» душу и не оставляет никакого выбора). Думает, что всё выходит как – то скомкано – не отношения, а смятая бумажная салфетка. Чонгук стал более внимательным и ведет себя естественно: сейчас подпевает какой – то песне из его личного плейлиста, а позже спрашивает всё ли с Чимином нормально, потому что не отвисать с созерцания тонкой нитки, прицепившейся к зеркалу заднего вида в течение двадцати минут, подозрительно странно, интересуется, уменьшились ли болевые ощущения. Чонгук по - прежнему вызывает у Чимина нечто похожее на безудержную влюбленность, но частично осевшую на почву. Данная приземлённость прослеживается в появлении раздражения у Чимина по отношению к некоторым недостаткам Чонгука. Излишняя молчаливость начала понемногу нервировать, потому что благодаря ей в комплексе со скупой эмоциональностью Чонгук превращается либо в безразличное холодное ничто с ярко выраженным этим самым «ничто» во взгляде, либо становится чёрствым и эгоистичным мудаком, которому искренне наплевать на всё. Безусловно, это катастрофично субъективно и знак равенства поставить можно, но пока Чимин не торопится и разделяет данные понятия. Заговорить Чимин пока не смеет – ждёт, когда появится толстая корка накипи вследствие внутреннего кипения, чтобы конфликт не был безосновательным и имел какой - никакой результат: разбитый нос, надорванная папирусная кожа губы или же нормальный словесный конструктивный исход не столь важно. Медово – коричневая черепица крыши дома, показывающаяся из – за высокого лаврового дерева соседей, заставляет Чимина вернуться в реальность и обратить внимание на отсутствие автомобиля родителей. Чонгук останавливается, выходит и по – джентельменски открывает ему дверь, подавая руку: - Спасибо, но я сам, - тот понимающе кивает и просто идёт рядом, чуть придерживая за локоть до входа в дом. Чимин бросает короткое «до завтра», но не успевает отвернуться – Чонгук впивается занозой в губы, присасывая нижнюю и напоследок прикусывает. Чимину нравится и он считает, что для обычного прощания поцелуй получился очень чувственным. - А вот теперь действительно до завтра, - улыбается фантастически и уходит, перед отъездом, громко хлопая дверцей автомобиля. Дом встречает тишиной и странной гнетущей атмосферой: воздух будто намагничен тревожностью. - Минни, а теперь объясни мне доступным языком, - Чимин подпрыгивает на месте от неожиданности: взволнованный голос доносится со стороны гостиной. – Целоваться с мужчиной по – твоему нормально? – после сказанного, мама замирает в дверном проёме, нервно перебирает в руках дубовые чётки и Чимину прекрасно заметны мелкие подёргивания её кистей. – По – твоему, мужеложство не есть грех, так? – Чимин ощущает к чему медленно ползёт данный разговор и хочет немедленно откреститься от диалога как можно скорее. – Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют, - женский голос самозабвенно произносит строчки из Нового Завета и взгляд женщины искоса наблюдает за реакцией: единственное, что она читает на чужом лице - отвращение. - Никакого Царства Божия не существует, мам. И да, я считаю нормальным целовать любимого человека. А теперь можно я пойду к себе в комнату? - Любимый? Любовь? Любовь – это Бог, а Бог не любит мужеложников и не дарует им своей любви. К себе ты не пойдешь, а молиться, мой дорогой мальчик. Только постоянной молитвой можно получить Христово прощение за содеянное. Как же мне стыдно, что мой сын вырос таким грязным, порочным и невежественным. Плотские утехи с мужчиной, Господь, почему? - Чимина неукротимо воротит от подобных речей и он в тысячный раз убеждается, что мать - окончательно поехавшая на религии. Женщина возносит руки к небу и безудержно рыдает, размазывая слёзы по лицу и после объёмной бравады, ссылающейся к Библии и Евангелию, резко ледяным голосом заявляет: – В молитвенную комнату. Живо. Мама тащит в старый чулан на втором этаже, небрежно впихивает в узкое, тёмное помещение, зажигает свечи, кладёт молельный коврик и в приказном тоне говорит Чимину вставать на колени. Женщина отдаёт ему молитвослов с согнутыми на уголках страницами, которые он должен будет прочесть по десять раз. Чимин считает и широко распахивает глаза в удивлении - тридцать необходимых листов. - Когда прочитаешь – позовешь. Иногда я буду проходить мимо и слушать, молишься ты или нет. Благодаря своей смекалке и маминой невнимательности, которая не додумалась изъять телефон, Чимин находит в Интернете нужные молитвы и включает аудиозаписи на репит, убавляя громкость до минимальной, но слышимой, успевая подремать и дочитать Лавкрафта под саундтрек из набора латинских слов, значения которых совсем не понимает.