Gravity Falls: One More Summer

Нынче в Хижине Тайн тоскливо. Последний посетитель заходил пару дней назад, да и то ненадолго, только купить зонтик. Больше никому и в голову не приходило выбираться наружу в такую погоду. Дождь. Сильный, сильный и непрекращающийся. — Ребят... — пробормотала Марси, обхватив руками колени. Она сидела на подоконнике в длинном белом свитере и сереньких шерстяных чулочках, рассеянно держа спицы в руках и лениво перебрасывая петли. — Знаете такое странное ощущение, когда сердце стучит не в груди, а как-то... Во всем теле? В животе, в кончиках пальцев, в висках? Будто вы целиком превратились в это сердце. Знаете это чувство? — она отвернулась от окна, опустив голову. — Оно отстойное. Мейбл подперла щеку кулачком, тоскливо глядя на скользящие по стеклу капли. — Почему? — Потому что оно пробуждается от сильных эмоций. И от воспоминаний. Дурацкие эмоции. Дурацкие... воспоминания... — девушка уткнулась носом в колени и прикрыла глаза. — Да ладно тебе, Марс, у всех есть плохие воспоминания. Надо просто научиться фокусироваться на хороших. Как же еще жить? — Диппер сел в точности, как Мейбл. — Я знаю. Но нельзя же и веселиться всегда. Как цыгане... — Цыгане? — Пайнс опустил руку и недоуменно взглянул на Марси. — Да. Они всегда говорят, что пока живы – надо веселиться. Но это невозможно. Не бывает такой жизни. Жизнь никогда не обещает ничего. Кроме смерти. Повисло молчание. — Вау. Вау. — дважды отчеканила Мейбл. — Мне и в голову не приходило, что в твоей голове могут быть такие мрачные мысли. — В реальности нет ничего мрачного, — грустно усмехнулась Марси. — Хоть жизнь и не обещает радости и всего хорошего, но обычно дает это. Главное – разглядеть. Вот, например, этот дождь, — она повернула голову к окну. — Правда, красиво? Природа бушует... Потрясающе... И Марси замерла, завороженно глядя сквозь изрезанное струйками воды стекло. — Мар-Мар, ты в порядке? — прошептала Мейбл, сделав робкий шаг к ней. — Хотите, я расскажу вам историю? — вдруг неожиданно спросила Марси и отвернулась от окна. — Давай, — Мейбл как-то облегченно улыбнулась и присела на диван. — Я поставлю чайник, — Шенори поправила свою большую бирюзовую шаль и отошла на кухню. Диппер сел рядом с сестрой и обхватил руками колени. Мелоди опустила голову Сусу на плечо. — Если вы не возражаете, я буду рассказывать от первого лица - мне так легче, — улыбнулась Марси и кашлянула. — Такая уж у меня фишка. Ну что ж... Я стояла на платформе в тот холодный зимний день, когда заметила девушку, нетерпеливо смотревшую вдаль. Она была небывало хороша, ухожена; взбитые светло-русые кудри выглядывали из-под шарфа, сползшего с макушки и уже покрывавшего лишь только шею, голубое платье под цвет глаз шуршало от непрерывных перебираний ногами. Я, удивленная такой неугомонностью, не сводила с нее глаз - больше рассматривать все равно было некого. — Отчего вы так нервны? — участливо улыбнулась я, подойдя поближе. — Ах! — широко улыбнулась та, обнажив белоснежные зубки и выдохнув клубы пара. — Он едет! — Он! — я также разулыбалась. — Он! — повторила девушка. — Мы не виделись целых полгода. Я страшно соскучилась... И волнуюсь... Что, если он... Разлюбил меня? — Что за глупости! — я покачала головой. — Если вы его любите, то должны доверять. — Я знаю, знаю... Ничего не могу с собой поделать. Понимаете ли... Как вас?.. — Марисса. — Жаннет. Так вот, понимаете ли, Марисса, когда мы гуляем с моим Пьером, он постоянно заглядывается на других женщин. Вы не представляете, как трудно мне было его отпускать одного в такую даль... Ах, как страшно, что он уже не тот! Жаннет закрыла лицо руками. — Напрасно. Поглядите на эти рельсы, — я указала на длинные железные полоски. — Поглядите на тот поворот, — я указала на их изгиб в пятидесяти шагах от них. — Вы точно знаете, что поезд прибудет вовремя именно на эти пути. А Пьер сойдет оттуда к вам. — А если запоздает? — Вряд ли. Поезда здесь редкие, погода нынче ясна, причин для задержек нет. — А если он опоздал на свой рейс? — Крылья его любви к вам примчали его в срок. — А если, наконец, он просто сбился с пути? — не унималась Жаннет. — Пока есть такая дорога, как эти рельсы, сойти с пути почти невозможно. Я обладала удивительным даром убеждения. Жаннет вскоре заулыбалась. — Ах! — снова воскликнула она. — Вы правы! Вот я еще навыдумывала! Вот-вот он приедет! Тогда уж все у нас будет хорошо, лучше прежнего! Мы непременно поженимся и уж больше никогда не будем ведать разлуки! В этот момент из-за поворота показался поезд. Голубые глаза девушки засияли. — Боже мой! Боже мой! — она подбежала к краю платформы. — Марисса, наш поезд! Ах, как тяжело дышать! Пьер, Пьер! Слышишь ли меня? Ноги не держат от счастья! — Жаннет подбежала ко мне и взяла за руки. — Видите? Едет, едет! Ах, боже! Что, если он с другой?.. Светлые бровки ее нахмурились. Жаннет снова подбежала к краю. — Господи! Господи, я не вынесу этого! — руки ее затряслись. — Марисса, сейчас решится судьба моя! Боже! Боже! Я... В эту секунду она оступилась и, протяжно вскрикнув, рухнула на пути. Ее голос растворился в вечерней тишине. Меня передернуло от ужаса. Я пошатнулась и сделала несколько шагов вперед, глянув вниз. Жаннет лежала поперек рельс с размозженным об шуруп черепом. Густая кровь запачкала белоснежный снег и пестрый шарф, выбивавшийся из-под капюшона. На миловидном лице застыла гримаса беспокойства. Казалось, она даже не поняла, что произошло. Я тоже ничего не понимала. Поезд прибыл на станцию. — Повезло ей, — сказала Марси. — Быстро умерла. Уже не узнала, что ее по частям хоронили... Она вздохнула и снова склонила голову над спицами. — И... Это вся история? — после продолжительной паузы заговорила Мейбл. Она выглядела испуганной. — Вся, — кивнула Марси. — И какова же мораль? — спросил Диппер. — Мораль? Мораль такая, что смерть может прийти, когда её ждёшь меньше всего. Ну какова была вероятность, что она упадет на этот шуруп? Все снова замолчали. Перед глазами Марси уже стояла не восторженная француженка, а экстравагантная цыганка. — А про цыган хотите? Все дружно кивнули. То была Хамнер. Многие знали её, то есть думали, что знают, многие считали воровкой и бесчестной распутной девкой, но почти никто и знать не мог, что душа этого создания чище большинства клеветников. Я попала в табор случайно: цыгане услышали мое пение и, восхитившись, зазвали к себе. Страдающая от одиночества, а также на редкость простодушная, я согласилась. Мне нравилась веселая и беззаботная жизнь этого народа: каждый божий день у них был ценен и считался праздником. — Пока живы - веселимся, — смеясь, говорили они. — А грустить и после смерти можно. Я тогда тоже рассмеялась и подумала, что эти люди чертовски правы. Именно с тех пор я начала больше ценить свою жизнь и свое существование. Каждое утро, только открыв глаза, я улыбалась, а с губ нет-нет да и сорвется: "Спасибо, Создатель..." Хамнер относилась ко мне настороженно, учитывая, что не однажды горожане покушались на ее жизнь. Ей все мерещилось, что по ночам я точу нож и в любую секунду проткну её сердце. Хамнер боялась, потому что ей было, ради кого жить - она уже была молодая мать. Ее сынок часто кричал по ночам и раздражал слух цыган, но все были снисходительны и добры к своему потомству. Мне тоже и в голову бы не пришло ругаться ни на ребенка, ни на цыганку. Я была счастлива уже потому, что жила с ними и ни в чем не нуждалась. Но и это счастье было недолгим. — Вставайте! Яркий свет факела и громкий голос барона рассек ночную безмятежность. Я вскочила и испуганно оглянулась. — Охрана! На нас напали! Им нужна Хамнер! — расслышали обе девушки. — Ты... — цыганка прожгла меня чернотой своих глаз. — Ты донесла, предательница! — Нет! - вскрикнула я. — Нет, ложь! Я чиста! Плач сына отвлек Хамнер от кинжала, блеснувшего под юбкой. Она прижала маленькое тельце к себе и собралась бежать. Несколько человек ворвалось в наш шатер. — Вот она! — крикнул один из них. Дальше всё было, словно в тумане. Цыганка рванулась в сторону, всем телом прикрывая свое дитя. Я тоже побежала. В никуда, во тьму. Мечущиеся люди мешали мне скрыться, но, как всегда, повезло. Я прыгнула за какие-то мешки со съестными припасами и тихо дрожала там. Крик младенца заставил меня выглянуть. Хамнер была окружена. — Воровка! Языческая шлюха! — так и сыпалось на нее со всех сторон. Цыганка стояла прямо. На людей набросились другие цыгане, с кинжалами, вилами. Это помогло, но ненадолго. Я закусила губу и кинулась прямо в толпу. Я знала, что не погибну, но страх перед смертью свойственен всем людям. Дрожащей рукой я схватила руку Хамнер и потащила в свое убежище. — Пусти! — та пыталась вырваться. — Спрячь его там! Спрячь! — кричала я. Цыганка остановилась... и ринулась к мешкам. Она оставила сына и побежала в сторону. Толпа недоумевала недолго. Я хотела остаться с ребенком, но бросилась прочь, потому что к убежищу повалил народ. — Здесь только этот цыганский младенец! — крикнул кто-то. Я, спрятавшись в одном из шатров, услышала лязг железа и то, как плач мальчика постепенно затих. Я застыла на месте... В глазах помутнело, голова закружилась, крики и мрак смешались... Все погрузилось во тьму. Слезы катились из глаз одна за другой. — Ублюдки! — доносился издали голос Хамнер. — Сукины сыны! Что, что крикнете еще в мою сторону?! Я украла один раз в своей крохотной жизни – это был ничтожный кусок хлеба, который мне пришлось съесть, чтобы появилось молоко для сына! Я провела за всю жизнь с мужчиной – со своим законным, хоть теперь, увы, мертвым мужем – всего одну ночь! Я чиста перед собой и Небом! Теперь вперёд! Растерзайте меня наконец, голодные псы! Вы не можете жить без зрелищ, не так ли?! Это были её последние слова. Спустя несколько минут Хамнер вздёрнули на первой попавшейся подгнившей веревке. Я очнулась в беспамятстве. — Глядите! Тут еще одна! — сказал кто-то совсем рядом. Я резко пришла в сознание и приподнялась. — Да она белее снега! — ответил кто-то. — Оставь её. Все цыгане, кого мы успели убить, убиты. Толпа удалилась. Факелы потухли. А я сидела на земле — одна единственная живая душа на несколько сотен метров. Сидела и плакала и не понимала ничего... — Какие-то плохие истории... Марси, ты меня пугаешь... — Мейбл натянула ворот свитера до подбородка и съежилась. — Чем? — удивилась та. — Как бы чиста ты ни была, жизнь не всегда обходится с тобой справедливо. Она вздохнула. Шенори принесла поднос с чашками и все дружно разобрали их, осторожно отхлебывая и словно приходя в себя. — Вот бы зимушку сейчас!.. — снова заговорила Марси, отодвинув чай, чтобы он остыл. — Как зимой славно! Но лучше всего в России. Бывали вы в России? Все, кроме Шенори, мотнули головой. — Чудесная страна... — мечтательно пробормотала девушка. — Белая такая... И снег там белый, и березы, и небо. Так чисто, так дышать хорошо! В послереволюционные годы жила там семья. Хорошо так жили... Отец – сильный, статный, добродушный и невероятно любящий. Его назвали в честь архангела Гавриила. Жена у него была, итальянка по крови. Когда я увидела её в первый раз, то замерла... и расплакалась. — Что с вами? — с еле слышным акцентом спросила она. — Вы так... красивы... — только и выдавила я, всхлипнув. Она смутилась и опустила свои большие черные глаза. Доминика (или Ирина, как её назвали после принятия православия) была невысока ростом, хрупкая, тоненькая, с медно-смуглой кожей и волосами чернее ночи. Гавриил любил её, как, наверное, не мог полюбить бы и родную мать. Это трепетное, нежное создание было единственным смыслом его жизни, пока Создатель не подарил им двух чудесных девочек-двойняшек. Та, что появилась на свет первая, была здоровой, крепенькой и внешне очень походила на Ирину. Её назвали Розиттой. Младшая же появилась на свет тяжело, порядочно измучив мать, была болезненным и слабым ребенком. Ни в ранние, ни в зрелые годы она не производила впечатление полностью здоровой. Ей дали имя Геллика, что означало "светлая". После родов Ирина долго не могла оправиться. Часами лежала в постели, бледная, уставшая, будто без устали работала. Но через месяц-другой ей наконец стало лучше, и она начала выходить в сад, полюбоваться виноградником. Эти заросли напоминали ей о родине. Я помогала выхаживать дочерей, пока они были совсем младенцами. Лицо Ирины светилось таким счастьем, когда она брала на руки обеих дочерей... Она часто не могла сдержать слез радости и, запрокинув голову, шептала: "За что же я такая счастливая, Господи?" Розитта и Геллика подрастали. Когда им стукнуло пять, Ирина почему-то снова начала хворать. Это было зимой, а потому все разумно предположили, что дело в климате. Итальянцы плохо переносят русские морозы. Ирина не была исключением. Однако зима кончилась, уже распустились и отцвели яблони, а лучше ей всё не становилось. Ирина часто кашляла и начала любоваться виноградником из окна. Она таяла на глазах... Гавриил, работавший врачом, проводил с ней все время, ласкал, пел романсы. Как-то Ирина рассмеялась, закашлялась, сильно закашлялась, а кончив, увидела на платке кровь... Все решили, что это чахотка, и перестали подпускать к ней детей. Но Гавру удалось доказать, что это рак легких. Его незаразность была единственным утешением. Помню, в последний раз, когда мне удалось обнять её живую, я опустилась на колени рядом со стулом, на котором она сидела, и прижалась ухом к её груди – Ирина дышала тяжело, а внутри всё скрежетало, точно ржавые шестерёнки... Она умерла под вечер, в конце августа. На улице было очень жарко и душно. Все знали, что это конец. Все молчали. Гавр первый сделал шаг и мягко поцеловал её в лоб. — Я умираю... Ухожу... — едва шевеля обескровленными губами, прошептала Ирина и вдруг спросила: — Кто еще умрет вместе со мной?.. Все побледнели и замолкли. Геллика, которой опять нездоровилось накануне, тихо заплакала, утирая слезы распущенными светлыми волосами. — Все мы пойдем с тобой, только каждый в своё время, — ответила я и обняла крошку. — Вот... как... — ответила Ирина, закашлялась и потеряла сознание. Из уголка её рта скользнула крошечная капля крови. Я поспешила вывести детей. Гавриил остался. Прийти в сознание Ирине было не суждено. Мы втроем вышли на улицу. Соловей заливался, и небо было каким-то зеленоватым. Первые звезды замерцали на нем. "Какая внешняя и внутренняя красота к Тебе отходит..." — подумалось мне. Её смерть, как ни странно, была лишь первым несчастьем, обрушившимся на эту семью. К началу зимы впервые сильно заболела Розитта. Она жаловалась на сильную головную боль, падала в обмороки. Это был менингит. К началу февраля рядом с могилой Ирины появилась могилка её дочери. Гавриил, еще не оправившийся от смерти жены, совсем потерял покой, перестал есть и спать, ходил черный, как дерево, в которое ударила молния. Геллика всё время плакала, а в одно утро... сбежала. Её искали недели две. Девочка пропала без следа. Ранним утром меня разбудил очень резкий звук, похожий на выстрел. На сердце сразу стало нехорошо. Я позвала Гавриила – без ответа. Внутри все сжалось. Я рывком встала, быстро собрала вещи, вытирая слёзы, без конца катившиеся по щекам, и выбежала из дома. Я ревела, как маленькая, и всё шла, шла куда-то в южную сторону. И было холодно, сыро... Все в природе готовилось проснуться, но у меня перед глазами стояли те, кто уже не проснутся никогда... — Марси, да что же они, во имя всего святого, все умирают? — вдруг спросила Мелоди. — О, не все! — просияла та. — Геллика выжила! Оказалось, она решила убежать в сторону Италии, в Андалузию, край, о котором так любила рассказывать их мать. Я нашла её рядом с одной из церквей, просящей милостыню. Она подняла на меня глаза, побледнела и заплакала. И я плакала, целовала её и обещала себе, что мы дойдем до Италии и будем там жить долго и хорошо... Марси тяжело вздохнула и залпом выпила свой почти совсем остывший чай. Шенори глянула на часы. — Поздновато, — сказала она. — Пора бы и ко сну. — Эх, жаль, — Марисса уже оживилась и явно была не прочь продолжить свои росказни. — У меня еще есть история про одного наркомана из Амстердама. Он тоже умер... Сус и Мелоди, поблагодарив за чай и истории, тут же отправились в комнату. Диппер потянулся и тоже побрел на чердак, но остановился, глядя на сестру. — Марси... — тихо спросила Мейбл. — Твои рассказы от первого лица – это нечто. Будто ты и впрямь все эти ужасы видела и чувствовала... Это же ведь... все равно... неправда? — Ну что ты! — Марси разулыбалась так, как всегда. — Конечно же, нет, глупости! Как же я могла все это видеть и чувствовать? Это кто-то выдумал попросту, а я вот рассказала. Выдумал это кто-то, — еще раз повторила она и замолкла. Диппер стоял на лестнице, глядя на Мейбл, так доверчиво протянувшую ручки к своей подруге и так искренне обнимавшуюся с ней. Он молчал и думал о чем-то. И на сердце его было странно и тяжело, но бремя это быстро шло на убыль. Ведь Геллика все-таки выжила.