The Darksiders

Честно сказать, секс меня никогда особо не интересовал. Похвастаться впечатляющим опытом в этой сфере я тоже не мог. Поэтому Энакину хватило десяти минут, чтобы довести меня до края (мы даже толком не разделись). Я тоже хотел доставить ему удовольствие, но руки мои так дрожали, что Энакин шепнул «в другой раз» и мягко поцеловал мое ухо, слегка проведя по нему языком. Мы целовались очень долго — и по ощущениям это было ничуть не хуже секса. Энакину нравилось держать все под контролем, чувствовать, как я реагирую на его поцелуи и прикосновения. Интересно, о чем он думал в этот момент? Точно помню, что засыпал я, положив голову Энакину на плечо и по-хозяйски обнимая за талию. Мозг не выдержал всех впечатлений и попросту ушел в спящий режим. Когда я проснулся, Энакина в комнате уже не было. Зато фотоаппарат в чехле стоял на прикроватной тумбочке. Голова трещала; выбраться из кровати стоило мне невероятных трудов. Вдобавок, меня начало мучить чувство вины — статья так и осталась ненаписанной! Про вчерашний день и ночь я не думал. Царапины на спине дали о себе знать, когда я залез под душ. Значит, встреча с монстром мне не приснилась. И встреча с Энакином, видимо, тоже… Я привел себя в относительный порядок, оделся, выпил воды и засел за статью. Даже думать о еде было тошно. Работа, вот лучший способ переключиться. Открыл ворд и начал писать; мысли мои растекались и расползались, не желая собираться в связные предложения. Я набросал пару страниц отборного, насыщенного метафорами бреда. Нашел в интернете информацию об отеле, которую собирался переписать своими словами. Скопировал все в документ. Господи, что я здесь делаю? Последний раз я выходил на улицу вчера утром. С тех пор прошли сутки, но по ощущениям — как минимум вечность. Наверное, в этом отеле и время шло своим особенным, мистическим образом. Дверь за моей спиной скрипнула и открылась. Я едва не свалился со стула от неожиданности. Резко обернувшись, увидел Энакина. Он ногой закрыл дверь и подошел ко мне. Он держал огромный стакан кофе и пакет с сэндвичем. На нем была линялая футболка Pink Floyd и украшенные булавками джинсы. Непослушные волосы он собрал в хвост. Энакин самодовольно улыбался уголком рта. — Доброе утро. Лиз передала тебе гостинец, чтобы ты совсем не зачах, — он положил пакет с едой на стол, стакан поставил подальше от ноутбука, — работаешь? Я смотрел на него во все глаза. Все-таки не сон? — Привет, — с запозданием ответил я. Реакция меня подводила. — Все еще не веришь, — вздохнул Энакин. Одну руку он положил мне на плечо, наклонился, и поцеловал. Второй рукой Энакин вцепился в мои волосы, чуть оттягивая их назад. Это было приятно, никто так раньше не делал. Но даже вкус его губ не вернул мне ощущение реальности происходящего. — Скоро я исчезну, — весело сообщил он, отстранившись, — кажется, моя миссия в этом мире завершена, и я могу уйти на покой. — Стесняюсь спросить, в чем же заключалась твоя миссия, — сложно было удержаться от сарказма, — неужели наставить внука на путь истинный? — О да! Ну, мои методы оказались действенными, правда? Я улыбнулся. — С чего ты взял? — Тебе хочется выбраться на улицу, — пожал плечами Энакин. — Очень странная логика, — пробурчал я и потянулся за стаканом кофе. — А логика здесь и не работает, — Энакин уселся на край кровати, — ешь давай, — напомнил он, — потом можем подняться на крышу. Хоть взгляну на этот чертов город последний раз. Я принялся за завтрак, не придавая значения его болтовне о миссии, исчезновении и прочей потусторонней дряни. Скажем так — я просто запретил себе об этом думать. Логично, что если призрак исполнит незавершенное дело, то он исчезнет. Но что станет со мной? Встретить его и почти сразу утратить — смогу ли я с этим справиться? Или, когда я вернусь в привычную жизнь, магия отеля «Кортез» потеряет надо мною свою власть и я ничего не буду помнить? Существует ли другой вариант? Остаться здесь? Нет, это было бы чересчур. Энакин бы не хотел такого — но откуда мне знать наверняка? Я сохранил файл. На телефон пришло сообщение от мамы: она просила привезти ей какой-нибудь сувенир. Что бы ей понравилось? С ужасом понял, что уже очень давно не интересовался увлечениями мамы. Она любила стрелять. Любила, когда плохие парни оказывались за решеткой и получали по заслугам. А еще она просто обожала кружки с эвоками — она так называла плюшевых медведей. С отцом я давно не общался, но меня вдруг посетило желание позвонить ему и спросить, чего же купить в подарок маме. Я покончил с завтраком и уставился на Энакина — он сидел на кровати и пинал носком ботинка чехол от гитары. Взгляд у него при этом был нахмуренный и сосредоточенный. — Ты все? — он вскинул голову, — пойдем, боюсь у меня мало времени… — Ты никуда не исчезнешь, пока я отсюда не уеду, ладно? — я подошел к Энакину и тронул за плечо, — может, так будет проще? — Проще не будет, не надейся. Энакин резко поднялся на ноги. Он был почти одного роста со мной. Рядом с Энакином я казался себе ужасно неуклюжим, высоким и страшным. Словно прочитав мои мысли, он вдруг произнес: — Вот тебе еще одна дедушкина мудрость: ты очень красивый. Шли к черту тех, кто думает иначе. Я усмехнулся и промолчал. Просто не знал, что нужно отвечать в таких случаях. Энакин взял меня за руку и потащил за собой: как он и обещал, на крышу отеля. Утро было солнечным и совершенно не раздражало. Теплый ветер трепал волосы, и я, сощурившись, смотрел на раскинувшийся внизу Лос-Анджелес. Где-то вдали виднелся океан — мерцающая светло-голубая лента на фоне прозрачного неба. Мы молчали. Энакин достал сигарету и закурил, а я сел на прогретую солнцем крышу и закрыл глаза. Знакомо ли вам ощущение — внутри вас что-то меняется? Привычная точка зрения вдруг преломляется, и с треском разлетается на осколки. Вы вдруг понимаете, что после этого момента вы уже не будете воспринимать реальность, как раньше. Внутри вас будет вечно жить память об этом моменте — моменте удивительного спокойствия и свободы. Энакин сел рядом со мной, обнял за плечи. Этого было достаточно. Возможно, когда-нибудь я снова приеду в Лос-Анджелес. Надену темные очки и буду бесцельно слоняться по городу, невзирая на жару. Надо же, как иронично. Я ненавидел и презирал этот город, а он… что-то во мне изменил. Пока точно не знаю, что, но изменил. — Тридцать пять лет вижу один и тот же пейзаж, и он мне не надоедает. Наверное, потому что океан и небо всегда разные. Каждый день они выглядят по-другому, — заметил Энакин. — Ты боишься того, что будет потом? Ну, в смысле, когда ты исчезнешь, — я чувствовал себя мальчиком-готом на спиритическом сеансе, — в смысле, даже призраки не знают, куда дальше. Энакин пожал плечами. — Да какая разница? В любом случае там будет по-другому. Тошнит от отеля, знаешь ли. Я не боюсь. Смерти боятся живые. А если ты столько лет мертв, становится все равно. Ты про это напишешь в своей статье? — Конечно, под заголовком «Как я общался с призраками и не сошел с ума», — хмыкнул я, — думаю, я напишу про моменты. На них никто не обращает внимания. Люди вообще очень невнимательные. А если присмотреться — столько всего замечаешь. Например, что банальное солнечное утро делает тебя совершенно другим человеком, понимаешь, о чем я? — Естественно понимаю, я же тебя этой мыслью и заразил, разве нет? — Да, педагогический талант налицо! Слушай, ты, наверное, в курсе, сколько символизма приписывают твоим текстам? Энакин усмехнулся. — Да, я читал в интернете! Люди рассуждают чуть ли не о божественных откровениях! А я многие тексты писал исключительно по пьяни, — признался он, — случалось, меня посещала внезапная мысль, и я решал ее развить. — А вот, например, Feel The Force Or Die…— начал я. За спиной раздался скрип двери, и на крышу проскользнула длинноносая блондинка со вчерашнего «музыкального вечера». На ней был простой брючный костюм и белая блузка, застегнутая под горло. — О, привет, мальчики, — поздоровалась она. Встала неподалеку от нас, достала из портсигара тонкую сигарету и закурила. Я заметил ее туфли на высоченных каблуках и удивился, какая магия помогает грациозно передвигаться в этой чудовищной обуви. — Так и не узнала твоего имени, — она окинула меня скучающе-томным взглядом, — я — Графиня, — прибавила девушка. — Кайло Рен, — отозвался я, — приятно, гм, познакомиться. — У тебя очень милый внук, — мягко улыбнулась Энакину Графиня. Никогда не понимал, по каким критериям люди считали меня милым — не слишком приветливого парня почти двухметрового роста. Это было даже немного оскорбительно. — Волевой подбородок, мне нравится, — Графиня без стеснения продолжала изучать меня, — Кайло, если устанешь от общества своего деда, заходи в мой пентхаус, пропустим по стаканчику. Так приятно увидеть здесь новые лица, — с тоской прибавила она и театрально вздохнула. Потом подошла к самому краю, и, сложив руки на груди, устремила свой взгляд в даль. Ее длинные волосы развевались от ветра; было в этом зрелище нечто завораживающее и в то же время тоскливое. — Она застряла здесь с начала двадцатых годов, — шепнул мне Энакин. В принципе, больше можно было не объяснять — Графиня мучительно скучала, и жизнь ее была, мягко говоря, лишена смысла. Страшно — застрять в этом пограничном состоянии и не понимать, как выбраться, как отправиться дальше. Целая вечность, проведенная в коробке из стекла и бетона. Призраки законсервированы здесь, словно насекомые в янтаре. Или это только кажется на первый взгляд? — Ты, вроде, хотел провести интервью? — голос Энакина вывел меня из оцепенения, — могу предоставить эксклюзивный материал. — Да, только я мобильник оставил в номере. У него есть функция диктофона, — неловко улыбнулся я. Проводить интервью со своим мертвым дедом, боже. Главное, не вдумываться в эту фразу. Мы собрались обратно; Графиня помахала нам на прощание и продолжила свое медитативное наблюдение за городом. Мы вернулись в номер; Энакин забрался в кресло и начал что-то бренчать на гитаре. Я понял, что ужасно хочу есть. И проветриться. Желательно, за пределами «Кортеза». Понаблюдав пару минут за тем, как я судорожно рыщу в поисках мобильника, Энакин произнес: — Да не волнуйся ты так, можно записать по старинке, в блокнот. И сходи пообедай, а то тебе, по-моему, нужно сменить обстановку. — Мысли читаешь, — с облегчением сказал я. Сунул в карман бумажник, взял ключи и пошел к выходу. — Эй! Я взглянул на Энакина. Хитро улыбнувшись, он бросил мне потерянный телефон. Я вышел из отеля «Кортез» и быстрым шагом отправился на поиски еды. Удивительное дело, даже дышать стало легче, и в целом я не чувствовал себя настолько ошарашенным и сбитым с толку. Я отыскал маленькую уютную пиццерию и устроился на открытой веранде. Никогда не питал к людям теплых чувств, но сейчас пробегавшие мимо прохожие совершенно меня не раздражали. Официант принес огромную тарелку пасты с соусом песто, и я с удовольствием съел всю порцию, чувствуя несказанное облегчение. Вдали от «Кортеза» чары отеля слабели; все произошедшее накануне казалось далеким и призрачным. Завтра домой, — отстраненно подумал я. Завтра все закончится. Я расплатился за обед и пошел куда глаза глядят. Просто бродил по улицам, не думая ни о чем конкретном. Мне позвонил По Дэмерон: впервые голос начальника не вызвал желание швырнуть телефон на землю и растоптать его. — Как там Лос-Анджелес? — спросил шеф. — Неплохо, — отозвался я, — очень познавательно и необычно. — Что, неужели понравилось? — По был удивлен. — Сложно сказать. Не так мерзко, как я предполагал. — И даже Аллея славы?! — Ну, туда я не добрался… — Может и не стоит, это ад мизантропа, — усмехнулся Дэмерон. Тут до меня с запозданием дошло, что звонит он не по рабочему вопросу. — Ну, хотя бы к океану надо съездить. У нас тут снежная буря… даже слегка завидую тебе! — начальнику явно хотелось поболтать. — Может, в другой раз. Или завтра перед вылетом. — Правильно. Ладно, хорошего тебе отдыха, Рен, до связи! — весело проговорил По и отключился, даже не дав мне попрощаться. Странно как-то, всегда считал, что у нас с начальником взаимная неприязнь и терпит он меня только потому, что у моей колонки стабильные рейтинги. А тут, выходит, все не так просто. За стойкой регистрации «Кортеза» сидела Лиз и читала книгу. Парень с ярко-красной челкой примостился рядом, положив голову ей на плечо. Ого. Вместе они смотрелись весьма специфично. Готов поспорить, парень точно не был ее внуком! Я поздоровался с Лиз и шагнул в лифт. Она улыбнулась искренней, доброжелательной улыбкой и хитро подмигнула мне. Я не смог не улыбнуться в ответ. Энакина я обнаружил на том же месте: почтенный предок сидел в кресле и негромко напевал один из своих первых хитов — I Hate Sand. Насколько я помню, Энакин вырос в Техасе, и проблема песка всегда была для него актуальной. Я не стал прерывать его; осторожно пробрался мимо, устроился на стуле и поставил телефон заряжаться. — Люблю эту песню, — Энакин, кажется, обращался к гитаре, — вот тебе пример: все думают, что она про мою юность в Техасе, а на самом деле — об одиночестве. Вот живешь ты на окраине жизни, посреди пустыни, и ждешь, когда все изменится и кто-нибудь вернется за тобой. Но ничего не происходит. И вообще, эта песня не обо мне. — О ком же тогда? — растерянно спросил я, — мне всегда казалось, в ней ты описываешь свой путь от музыканта из захолустья к рок-звезде. Слушал ее и воображал, что тоже достигну высот. Преодолею пустыню, и все склонятся перед моим великим талантом. Энакин отбросил со лба прядь волос и усмехнулся. — Это песня о девочке, которая ждет свою семью. Она ненавидит песок; но не может никуда уехать. Девочка верит, что за ней обязательно вернутся, — задумчиво произнес он. — Ты это только что придумал? — я недоверчиво уставился на Энакина. — Нет, так было всегда. Просто никто не задавал правильных вопросов. А я не опровергал всего написанного обо мне, — улыбнулся он и нежно погладил гитару по корпусу. — Ла-а-адно, — протянул я, — скажи еще, что моя любимая Feel The Force Or Die на самом деле о бабушке, которая использует суперсилу для приготовления рождественских кексов, но боится навредить своим внукам! — Какая интересная версия! — рассмеялся Энакин, — ты сам-то как думаешь, серьезно? — Мне казалось, она об особенных людях. О тех, кто отличается ото всего мира, у них свой путь. Им дана великая Сила, и они просто обязаны ее использовать… — Она действительно о Силе, и о людях. Но в том контексте, что Сила дана всем. Все живые существа — части этой Силы, и все взаимосвязано. Поэтому Сила делает особенным каждого из нас. — Что за хиппарская чушь…— пробормотал я, — мне казалось, ты всячески пытался подчеркнуть свою уникальность и непохожесть на других! Пел про путь и избранность, например. You are chosen, feel the force or die/ In this world that’s frozen, got universe inside… — Ну, так и было. В определенный период я и правда считал, что несу в мир откровения, нашептанные вселенной. Искренне в это верил, — голос Энакина стал напряженным, — потом я поругался с Падме, ушел из семьи и верил в тот пресловутый Путь. Что моя главная функция — нести Знание в мир, при этом я игнорировал своих близких. Да и образ жизни у меня был не особо благочестивый. Никогда не смотрел на историю Энакина под таким углом. Он был для меня кумиром, примером для подражания, эдаким трагическим непонятым героем, которого сгубило его величие. А сейчас я слышал слова парня, ужасно сожалевшего, что предпочел всему этому свою семью. Да и тексты, оказывается, были не об одиночестве и избранности, а о каких-то общих гуманистических концепциях. Честно сказать, услышанное меня шокировало до глубины души. Я был разочарован — и скрыть этого никак не получалось. — Откуда тогда взялось название The Darksiders? Я думал, это нечто вроде «аутсайдеров с темной стороны» — непонятые герои, которые становятся великими и надирают всем зад, — я сложил руки на груди и откинулся на спинку стула, — во всяком случае, я планировал собрать группу и поступить точно так же, — признался я. — И как бы ты ее назвал? — спросил Энакин. — The Starkillers звучит неплохо. Энакин тяжело вздохнул, словно и правда был умудренным жизнью стариком. Я подозревал, что он начнет читать мне нотации, но он всего лишь сказал: — Ну что ж, наверное, тебе придется переслушать все три альбома и слегка их переосмыслить. Он грустно улыбнулся и пристроил гитару рядом с креслом. Меня вдруг охватила ужасная злость. Как будто меня обманули, что ли. Может, заодно возлюбить всех, принять христианство и уйти в монастырь? А еще я почувствовал себя полным идиотом — потому что создал образ Энакина, основываясь исключительно на собственных домыслах. Я мог только догадываться, каким он был на самом деле. Я слышал о нем множество легенд и историй — так откуда же мне было знать?! От этого чувства мне стало жарко и мерзко. — Помнишь, ты говорил про материалы для нового альбома, — напомнил я, пытаясь заполнить неловкое молчание, — может, покажешь? — А, точно. Сейчас принесу, — оживился Энакин. Он выбрался из кресла и вышел из номера. Некоторое время я просидел на стуле, предаваясь печальным и упадническим мыслям. Смириться с новыми подробностями биографии своего кумира было не так просто. Потом я подумал о том, что Энакина убил сумасшедший фанат, псих со странной фамилией Палпатин (читал, он недолго протянул в тюрьме). Энакин не успел ни попрощаться с родными, ни оставить предсмертную записку или завещание. Его жизнь оборвалась до отвращения быстро и трагически. А потом он застрял в «Кортезе» без возможности выбраться наружу. Так себе судьба. Вдобавок ко всему, мне стало стыдно и неловко. Вздохнув, я поплелся в ванную и почистил зубы — кажется, аромат песто теперь меня повсюду преследовал. Энакин вернулся минут через пятнадцать. С собой он принес небольшую картонную коробку, доверху забитую исписанными тетрадями. — Не так уж много за тридцать пять лет, — заметил Энакин, ставя коробку рядом со столом, — забирай себе. Можешь продать на аукционе, или еще что… — Да уж конечно, — фыркнул я, — это мое наследие, никому не отдам! — И новые песни забирай в свой репертуар, разрешаю, — благостно позволил Энакин, — может, что-нибудь интересное там найдешь. — Не сомневаюсь, — пробормотал я. Хотя думать об этом было как-то грустно. Особенно когда Энакин стоял передо мной — и относительно живой. — А, вот она, — Энакин наклонился и выудил из коробки потрепанную тетрадь, — последний альбом — The Ghost of Force. Он протянул тетрадь мне, и я с благоговением принялся ее листать. Уселся на край кровати и полностью погрузился в чтение. Тут было все: и тексты песен, ноты, даже зарисовки и короткие заметки. — Очень круто, — наконец, произнес я, — а вот тут снова всплывает тема про космических странников. Тут есть некий смысл или тоже было написано по пьяни? — я постучал пальцем по заинтересовавшей меня строчке. Посмотрел на Энакина и улыбнулся. — Да это про всю нашу семью, скорее, — вздохнул он, — думал про всех вас, пока это писал. Про Падме, Лею, Люка, про тебя. — Про Хана, значит, не думал? — Ну, он всегда мне казался сомнительным типом, — пожал плечами Энакин, — но, если Лея его выбрала, наверное, что-то хорошее в нем было. Да, глубоко-глубоко внутри… Мать едва не упекла его за решетку за контрабанду наркотиков, но в целом, он был милейшей души человек! Я усмехнулся. Давно я не общался с отцом. С удивлением подумал, что даже не помню, из-за чего мы поругались в последний раз. Энакин долго расспрашивал меня о жизни в Нью-Йорке, требовал более подробных отчетов о Лее и Люке, о судьбах ребят из его группы. Как будто ему хотелось узнать и успеть как можно больше; запихнуть все эти воспоминания в свое сердце и утрамбовать там, как вещи в рюкзаке. Я думаю, он слегка покривил душой, когда сказал, что не боится смерти. Он боялся даже не ее — а исчезновения. Стирания собственной личности. Боялся безликого и страшного ничто, которое могло поджидать в потустороннем мире. Если такой мир и вправду существовал. С идеей насчет монастыря я погорячился. У меня так и не получилось воспринимать Энакина как далекого родственника — меня все так же тянуло к нему (да и его ко мне, чего уж там). Поэтому в определенный момент наших задушевных бесед Энакин вдруг не выдержал и, притянув меня к себе за воротник футболки, поцеловал. Я сидел, упираясь спиной в спинку кровати; Энакин устроился рядом. Мы целовались медленно и долго, как будто в нашем распоряжении — целая вечность, а не жалкие шесть часов до рассвета. Помню, что дальше поцелуев и прикосновений дело не зашло — да и в общем, оно было совершенно не нужно. Было хорошо. Мы снова засыпали вместе, и я испытывал необычное, очень приятное чувство. Счастье, наверное? Жаль, все закончилось ничем, как в странном артхаусном фильме. Среди ночи Энакин внезапно разбудил меня, и, коснувшись моих волос, сказал: — Мне пора идти. — Угу, — сквозь полудрему отозвался я. Энакин быстро оделся. Потом склонился надо мной и поцеловал в щеку. — Куда ты? — Все хорошо. Спи. Мне нужно кое-что проверить. Я все не мог взять в толк, к чему такая поспешность. Что проверить? Среди ночи? Я обнял его за шею, притянул к себе. Энакин вновь поцеловал меня — теперь в губы, но слишком уж отчаянно и торопливо. — Спи, — еще раз повторил он. — Ну ладно, — зевнул я. Потом, завернувшись в одеяло поплотнее, закрыл глаза и снова провалился в сон. Мне приснился океан; Энакин шел по пляжу вдоль линии прибоя, и ветер трепал его волосы. Потом все исчезло, распалось на хаотические осколки. Утро наступило резко и беспощадно. Я проснулся по будильнику, и первые секунды пытался осознать кто я, и где нахожусь. В комнате кроме меня никого не было. «Он ушел», — отстраненно подумал я. В этот момент мне захотелось накрыться одеялом с головой и попросту исчезнуть.