Твоя фантазия, твои мечты

«Ты пьян.» Руки мёрзли от холода. Мама всегда ругала Даню в детстве за то, что он не любил носить перчатки. Так и стоят в голове слова о том, что «все начинается с рук, все твои простуды и вирусные! Не морозил — не болел бы так». Сейчас эта мысль казалась вполне... подходящей, да. Правильной. Убирая телефон в карман, парень поморщился. «Впервые за долгое время в твоей нелепой голове всплыла хоть одна правильная мысль», — тут же укоризненно отозвался внутренний голос, заставляющий что-то в районе солнечного сплетения болезненно сжаться. «Делай вид, что мучаешься, дальше. Мало того, что ты рыжий, так еще и отчаянно доказываешь всем, что у тебя действительно нет души. И не ври, что это просто так. Само собой такое дерьмо не случается». Крепко сжав зубы, Данила вдохнул и выдохнул в попытках противостоять самому себе и... совести? Может, и ей. Тем не менее, руки всё равно саднило от холода. Удерживающие нечто ценное, в чем убитый домыслами и бессмысленными идеями мозг видел единственную надежду на искупление, пальцы еле сгибались. Ну, ради такого стоило бы и потерпеть. Минус двадцать восемь. Четыре часа утра. Тридцать пять минут. Дом под номером шестьдесят четыре. Второй подъезд. Даня, заметив двух выходящих из него девушек, о чем-то нелепо беседующих, ворвался в открытую дверь. Те возмутились хамству молодого человека, но продолжили идти в своём направлении. Мало ли, что с ним — вдруг просто больной? Восьмой этаж. Сто шестьдесят четыре ступеньки. С десяток разбросанных бутылок, три мешка мусора. Только сейчас, осознавая, что бежит, Поперечный остановился. Дыхание немного сбилось. От такой резкой пробежки стало очень жарко. Сердце билось быстрее обычного, и он не был уверен, волнение ли это, сваливая всё на подъём к далеко не первому этажу и переводя взгляд на последнюю лестницу. Ещё немножко, совсем немножко усилий, и... Да кому ты, собственно, врёшь вообще? Первая дверь справа. Номер сорок один. Таких сильных эмоций он не испытывал уже несколько лет. Стоя перед дверью, он поднял руку один раз, второй, третий, но не мог позволить себе довести идею до конца. Тепло подъезда больше не грело — оно только ещё больше давило на душу. Читали ли вы когда-нибудь в книгах о страхе, парализующем всё тело? О сковывающем движения ужасе, предчувствии надвигающегося... чего? Конца? В голове — вата. Что-то щекочет и щемит в сердце. В животе — тяжесть, тянущая вниз, к полу. Короткий вздох. Один неуверенный стук в дверь. *** Продавщица игриво улыбалась, отрезая кусок блестящей красно-зелёной бумаги. — Что, подарок девушке? Как заботливо с твоей стороны... Прямо-таки в праздничном духе. Поперечный угрюмо тупил глаза в пол и хмурится. — Да. Вроде того. Смуглая девушка поправила упавшие на плечо волосы и посмотрела снизу вверх на Спунтеймера. В её взгляде читалось сомнение и глупый, без того понятный вопрос, который она все же решилась озвучить: — Не поздновато ли?.. Её голос, полный такого же нелепого, как и она сама, волнения, только ещё больше раздражал Даню. Непутевый парень, небось, поругались с ней, да? Сейчас начнёт ещё причитать, что... — Слушай, — рука продавщицы потянулась через прилавок и неловко схватила его за запястье. Только в этот момент Даня понял, как крепко сжимал собственные пальцы в кулаки, — я же вижу, что тебе плохо. Я тебя понимаю. Я тоже... Я тоже поругалась с близкими. Взяла эту смену, чтобы не видеть их всю ночь. Любой другой нормальный человек на моём месте проводил бы канун Нового Года с семьёй... Думаю, так считаешь и ты. И... Теперь я жалею о том, что не извинилась сразу же. Я боюсь, что теперь уже никогда не извинюсь. Ну и дура же я, а? Девушка потупила взгляд в пол. Парень разглядывал её сверху вниз, изучая глупую новогоднюю униформу магазина в бело-зелёных тонах с северными оленями. Продолжая свой монолог, она подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза: — Не теряй, пожалуйста, свой шанс. Извинись. Сделай всё, чтобы вернуть того, кого ты любишь. Говорят, на Новый Год случаются чудеса. Даня аккуратно отобрал свою руку у собеседницы, кинул на прилавок деньги, и, не дожидаясь сдачи, ушёл с пакетом домой. Ей ничего не осталось, кроме как грустно смотреть на опустевший магазин и хлопнувшую вслед за посетителем дверь. *** Ручка, будь она человеком, боялась бы. Хотела бы побыстрее отсюда уйти, подальше от этого грустного и одновременно агрессивного человека, швыряющего её то об пол, то об стену. Тоскливо освещающая стол лампа могла только посочувствовать. «Я знаю, ты можешь...» Нет, не то. «Я понимаю тебя, ведь...» Да какого хрена ты понимаешь?! А если?.. Парень глядит на часы. Время шло, у него оставалось совсем немного. Открывая бутылку Джек Дэниелса, парень вздохнул и сделал первый, второй, третий глоток... Так должно было лучше пойти, да? От чистого, мать его, сердца. — Кхм-кхм, — комично для самого себя прокашлялся он и снова взял в руки ручку. «Дорогой Эльдар, я не знаю, прочитаешь ли ты это. Но будь ты, блять, проклят. Даже если ты это не прочтёшь — не важно. Я просто хочу излить душу. Я хочу быть честным. Сегодня праздник, если я не ошибся с числом. Второй день... Второй, наверное, день! Я не слежу за временем. Ты знаешь. Ты знаешь, ты знаешь... Да что ты знаешь? Несвязный набор букв, который ты сегодня прочтёшь — а какой у тебя день? Когда ты его откроешь? Я хочу лишь, чтобы ты знал, что он по-настоящему правдивый. Не буду больше врать. Ни минуты больше. Не буду врать тебе и себе. Это всё не в тему. Я ведь... Я ведь ценю тебя как друга, больше, чем друга, а ты и понятия не имеешь, чего я хочу. Да и какое тебе дело, правильно? Ты ведь Эльдар, звезда интернета, окружаемая либо такими же, как ты, либо его нелепыми амбициозными друзьями, такими, как я. Знаешь, что я никогда ничего не достигну, но поддерживаешь. А знаешь, что?...» *** — Да иду я, блять, иду. Не стучитесь. Какого хера кого-то занесло ко мне в половину пятого ночи? Дверь раскрылась, и перед Поперечным предстал Эльдар. Собственной персоной. Парень тут же испытал целую гамму эмоций: сначала... уют. Да, уют и спокойствие от того, что он живой, что он не вскрылся и не повесился, что бодрствует, что может ходить, что открывает дверь, что в квартире у него тепло, теплее, чем в подъезде — настолько, что можно ходить в пижамных штанах и футболке. У друга всё хорошо. Странное чувство удовлетворения его сохранностью нельзя было объяснить ничем иным, чем собственничеством. А вот затем... Затем появились страх, изумление своей тупостью, экстренное «Назад! Назад!» в голове. Ноги подкосило, колени чуть задрожали, и Даня ощутил себя глупым четырнадцатилетним мальчиком, извиняющимся перед мамой за то, что разбил любимый бабушкин антиквариат, шестнадцатилетним дурачком, стоящим под дверью самой красивой девушки в классе, зная, куда она его пошлёт. Может, правда стоит уйти? Может, не стоило даже приходить? Может, это всё лишнее? А вдруг стоило подождать? Какого хрена? Какого хрена ты пришёл, блять, дурак? — Бля. К реальности вернул голос. Приятное, такое живое междометие, такое родное. Даня сощурился, ощущая прилив агрессии. Не знал, что сказать, когда чувства снова резко смешиваются, и ему не хотелось ничего больше, кроме как упасть на пол и пусть даже рыдать, но выпросить прощение, не отпускать это родное «бля» от себя больше ни-ко-гда. Швыряя криво обмотанную подарочной упаковкой коробку на пол, он сделал резкий шаг вперёд, потянулся к нему руками, обхватил настолько крепко, насколько это возможно, силясь что-то сказать. Бухой в говно мозг не выдал ничего путного. — Извини. Эльдар впал в ступор минуты на три, не понимая, что происходит вообще. Обычно, когда ты нажираешься сам, запах чужого перегара не чувствуется, но тут и без него было понятно, что Поперечный опять в говно. В голове проскочила мимолётом мысль: а выходил ли он из запоя вообще? Парень подавил своё беспокойство и, собравшись с силами, резко вырвался, отвешивая довольно болезненную пощёчину. Поперечный молча отошёл, недоумевая. Они оба молчали, глядя друг на друга стеклянными, но прозрачными при этом глазами. И если в глазах Дани читалась нежность (чего?), то по глазам Эльдара было видно, как его от неё тошнит. — Уходи. Я заебался видеть тебя. Позволь мне в Новый Год... Боже, я— Парень потёр висок и посмотрел на заёбанного и измученного посетителя, понимая, что этим, кажется, окончательно его добил. — Я просто хочу побыть один. Без тебя. Без тебя. Как же, блять, больно. Словно оторвали маленькую частичку его несуществующей души. Даня кусал губы и чувствовал привкус железа, не позволяющий упасть. Всё вокруг молчало. Он слышал только звон, напоминающий тот, что слышишь, ударяясь головой об стену. Обидно и больно. Да. Эльдар вздохнул и попытался закрыть дверь: протянул руку к ручке, потянул её на себя, остановился на минуту. Мимолётное сомнение, ставившее под вопрос всю эту ночь, проведённую в дурацких, сопливых страданиях и отказах от любых действий с этим человеком. Ставившее под вопрос его... судьбу? Боже, как же пафосно звучит. Неужели он сам настолько дерьмовый, чтобы правда портить Дане Новый Год? Шумно выдохнул. Распахнул дверь, делая шаг босой ногой по холодному, голому кафелю подъезда вперёд, второй, третий, подошёл к нему так близко, как только мог себе позволить, оставляя расстояние между собой и полумёртвым телом сантиметров в пятьдесят, может, чуть больше. — Поцелуй меня, — внутри что-то перевернулось, затем одновременно смешались страх и облегчение, возникали глупые вопросы. Хотелось бы сказать, что этот поступок обоснован просто научным интересом и добротой, но — будем честными, — несмотря на свой внешний эгоизм, Эльдар хотел чего-то большего. Сейчас, когда в крови с бешеной скоростью растворялся этил, мысли размывались, организм требовал поспать и не давал думать, такое решение казалось чуть проще. Один раз — не пидорас. Просто попробовать. Просто... — Чего? — Даня вздрогнул, выходя из оцепенения, и внимательно вгляделся в лицо Эла, моргая. Тот смотрел с агрессией и лёгким интересом, которые внезапно оказались такими... притягательными. Даже слишком. Второй раз Эльдару повторять не хотелось. Сделав ещё один короткий шаг, окончательно сокращая расстояние между ними, он просто поддался из ниоткуда появившейся энергии и схватил руками Поперечного за куртку, притягивая вниз, заставляя его наклониться. И Дане не понадобилось больше думать, подаваясь вперёд и касаясь своими губами чужих, сначала медленно, чувствуя себя львом, охотящимся на зебру, боящимся спугнуть свою жертву. А затем — быстрее, сильнее, хватая импровизированную добычу за плечи и впиваясь в неё руками, чувствуя на языке свою собственную кровь вперемешку с чужой, понимая, что впивается слишком сильно, но не останавливаясь, чувствуя чужой страх, которым он хотел бы воспользоваться чуть больше, чем было сейчас позволено, но не мог. Не в этот раз. Парень осознал, что чуть ли не рычит, когда почувствовал чужую ладонь на своей шее. Будем считать, что жертва не добита, но поймана, и в данный момент она была абсолютно его. И всем нутром он сейчас тянулся к ней, не хотел отпускать, никогда не отпустит, не позволит. Пусть всё кончится через минуту или две, он сделает всё что угодно, чтобы оно повторилось. Сейчас он просто хотел раствориться в моменте, в тепле чужих рук, во внезапно дозволенной свободе действия. Эльдар почувствовал, как улыбается глубоко в душе. Ну ты, блять, и дебил. И пусть. *** «...а знаешь, что? Несмотря на всё это, несмотря на твою притворную глупость, отрицание факта и весь этот бред, что я написал выше, я тебя люблю. Это всё так по-пидорски, но я не знаю, будет ли момент ещё лучше для того, чтобы это сказать. А чего мне врать-то теперь? Я пойму, если ты пошлёшь меня нахер, я пойму, если ты это даже не прочтёшь, но я очень надеюсь, что тебе понравится подарок. Я брал толстовку, действительно думая о тебе. Я помню, что ты любишь чёрный. Да, она красная, посмотри. С праздником, надеюсь, у тебя всё будет хорошо. Проведи его с теми, кого любишь ты.»