Аромат лимонной мяты. Книга вторая.

      Член Ордена Феникса Мундунгус Флетчер лежал лицом в гальку и, несмотря на неудобство, старался не шевелиться. Он прекрасно понимал, что если... Нет! Когда выберется из этой истории, его фотокарточка будет выглядеть так, словно на ней черти горох молотили. Но не бросаться же со связанными за спиной руками на вооруженных огнестрелом людей! Что-что, но ни героем, ни дураком он никогда не был.       Вот вором был. Везучим, надо сказать, поскольку мог пробраться практически в любой дом, а самое главное – выбраться оттуда живым и невредимым. Последнее доказывало, что хотя в Хогвартсе Флетчер и не учился, поскольку не был ни сиротой, ни маглорожденным, а с деньгами в семье было банально плохо, волшебником он был неплохим. В конце концов, он же не маглов обносил, как Артур Уизли, пользующийся своим служебным положением и тырящий у якобы спасаемых им от незаконного волшебства людей тостеры, миксеры, кабели, переходники и вилки для розеток.       Разумеется, до вора по имени Джеронимо Флетчеру было как до звезд пешком. Тот, настоящий гений чар и вообще талантливый маг, был способен взломать даже поверхностный Фиделиус и, по слухам, собирался грабануть Гринготтс. Слухи эти и годы спустя после смерти Джеронимо циркулировали по Лютному переулку и Косой аллее и стали уже настоящей городской легендой. Кто-то в нее верил, кто-то нет, но, пожалуй, только Мундунгус знал точно: старик Джерри действительно планировал поставить красивую точку в своей карьере. А главное, мог это сделать.       Почему Флетчер был так в этом уверен? Да потому что миллион лет назад вор-легенда поймал его, чумазого рыжего мальчишку, польстившегося на хороший твидовый пиджак, на своем кармане, и неожиданно взялся обучать, несмотря на то, что Мундунгус – лишь средний полукровка, а большинство наработок старика Джерри было рассчитано на сильного, чистокровного мага. Да еще и возился с ним добрый десяток лет, пока не отпустил в свободное плавание. Разумеется, в водоем по способностям. Куда жиже того, где обретался сам.       Уже будучи взрослым, за кружкой эля Флетчер как-то поинтересовался у старого вора, почему тот выбрал именно его?       – Что я спросил, когда ты грабку свою мне в карман сунул? – вопросом на вопрос ответил тогда Джеронимо.       – Зачем ты это делаешь, шкет, – пожал плечами Флетчер.       – И ты сказа-а-ал... – протянул старик Джерри.       – Жрать хочу... – наморщив лоб, неуверенно пробормотал Мундунгус, пытаясь припомнить все обстоятельства того дня.       – Это да, – согласно кивнул Джеронимо. – Но сначала ты брякнул: «Мне это нравится». А «жрать» было только потом. Люблю таких! Увлеченных!       Сам старик Джерри был фанатиком своего дела. Он обожал сложные задачи и, казалось, воровал даже не столько для того, чтобы было на что вкусно поесть, сладко поспать и – куда без этого! – хорошо потрахаться, сколько из любви к искусству и... из каких-то собственных, хотя и далеко не робин-гудовских представлений о социальной справедливости. Флетчер частенько наблюдал, как Джеронимо мерит шагами очередную комнату в очередном трактире в Лютном и бормочет:       – Зажрался этот... – фамилия тут особого значения не имела, поскольку даже такие мастодонты, как Малфои или Блэки, не могли избежать внимания Джеронимо, а вот следующая фраза была основополагающей. – Пора ему напомнить, что на каждую хитрую задницу всегда найдется хрен с винтом.       Спустя некоторое время, упомянутая задница осознавала, что никакая она не хитрая: Джерри проникал в дом жертвы, какие бы серьезные чары там ни стояли, и брал одну вещь. Всего одну. Правда, вещью этой всегда был перстень главы рода, который снимался прямо с пальца. После этого в разделе объявлений «Ежедневного пророка» стабильно появлялась заметка с предложением выкупить некий предмет за солидную, но не чрезмерно, сумму и номер анонимной ячейки – когда-то гоблины предоставляли и подобную услугу! – в филиале Гринготтс в какой-нибудь банановой республике.       Пожалуй, единственными не окученными таким образом оставались сами гоблины. Да старик Джерри и не тронул бы зеленомордых, если бы в середине семидесятых те под давлением аристократии не стали привязывать вновь открываемые счета к магии владельца, чем фактически перекрыли Джеронимо кислород.       Тогда старик Джерри, почувствовав себя ущемленным и оскорбленным в лучших чувствах, выдал в пустоту свою коронную, ставшую уже сакраментальной фразу и принялся искать управу на очередную хитрую задницу. Больше полугода занимавшийся своими делами Флетчер вообще его не видел и не слышал, пока однажды летом в окно мансарды, где он тогда обретался, не стукнулась неприметная бурая сова.       Джеронимо обнаружился в одном из известных только им двоим схронов. В ужасном состоянии. С многочисленными резаными ранами, залитыми бадьяном(1). С повисшими сосульками волосами и какими-то засохшими белыми пятнами на одежде. Цвет лица отдавал в зелень, будто он переболел слабой формой драконьей оспы, уши почему-то заострились, а во рту прибавилось зубов. Да и вообще, казалось, ни одна часть его тела не осталась прежней, словно старого вора неоднократно пытались трансфигурировать во что-то и каждый раз неудачно, прокляли пару раз в придачу, да еще и изрезали ножом.       – Я говорил, что на каждую хитрую задницу всегда найдется хрен с винтом? Говорил. А теперь ответственно заявляю: на каждый хрен с винтом всегда найдется задница с лабиринтом. Сам виноват, – прохрипел он на вопрос Мундунгуса, кто это сделал, и кивнул на мятый номер журнала «Зельеварение сегодня» за декабрь прошлого года, валяющийся рядом с его топчаном в окружении пустых склянок от бадьяна и кроветворного.       Быстро пробежав глазами статью Горация Слагхорна, профессора зельеварения Хогвартса, об экспериментальном оборотном зелье, Флетчер, имеющий о зельеварении представление на уровне элементарных заживляющих и противопростудных составов, вопросительно поднял глаза на старика Джерри.       Оказалось, этот вариант оборотного позволял превращаться в волшебное существо, что раньше считалось принципиально невозможным. Разумеется, состав был новый, неапробированный, но Джеронимо, будучи неплохим зельеваром – не мастером, но крепким ремесленником, – прикинул на коленке свойства ингредиентов и, поняв, что не отравится, решил стать сам себе подопытным кроликом.       Позаимствовав у службы охраны Гринготтс сотрудника средней руки, – ну, да-да, похитив! – Джеронимо принял его облик и пару месяцев ходил вместо него на работу, составляя подробный план банка, с указанием охранных артефактов, контуров и ловушек. На больший срок не хватило ни редких бумслангов, шкурки которых всегда были в большом дефиците на рынке ингредиентов, ни заначки самого старика Джерри на черный день, которую пришлось угробить на заказ этих самых шкурок из-за границы, ни гоблина, служившего материалом для зелья.       Нет, разумеется, тогда гоблин еще не умер, просто для стабильного действия даже стандартного оборотного мало было пары волосков. Пары волосков хватало на глоток, который обеспечивал лишь несколько минут жизни в чужой личине. Для того чтобы тот же самый глоток действовал заявленный в классическом рецепте час, на пинту(2) основы необходим был уже хороший такой клок.       Спустя два месяца прическе позаимствованного гоблина позавидовал бы любой скинхед, длинные когти его были спилены под ноль, а его самого не разобрали на составляющие только потому, что у Джерри банально кончились деньги. В общем, в лучший мир охранник Гринготтса отправился практически целым. Ну, разве что создатель, если таковой вообще существует, в чем Джеронимо лично очень и очень сомневался, не досчитался бы у своего творения какой-нибудь пары лишних пальцев.       Остатков зелья вполне хватало еще на месяц. Как раз впритык, чтобы уточнить последние детали, прогуляться по облюбованным сейфам и, оставив на стене банка какую-нибудь по-мальчишески хулиганскую надпись вроде «Здесь был Джерри», сделать ноги куда-нибудь в Аргентину или Бразилию. И так бы оно все и было, если бы экспериментальная оборотка не стала давать побочные эффекты.       Честно говоря, Джеронимо почти сразу заметил, что обратное превращение происходит как-то странно, хотя и грешил на собственную не слишком умелую варку. Например, пальцы выглядели как гоблинские даже спустя несколько часов после того, как все остальное принимало изначальный вид. А зубы уже после десяти приемов зелья так и остались острыми, как у акулы. Однако если с зубами старик Джерри еще мог смириться – гоблинский набор был куда лучше его собственного, – то начавшая выходить из-под контроля магия обеспокоила не на шутку.       Она то уходила, то возвращалась. Джерри то не мог наколдовать банальный Люмос, то вдруг без палочки творил сложнейшую трансфигурацию, то выдавал стихийный выброс, как в далеком детстве. Разумеется, проблемы с магией возникали еще не так часто, чтобы основательно испортить жизнь, но все же достаточно регулярно, чтобы стать системой. Джеронимо осознал: идти на дело с такой проблемой – подписать себе смертный приговор.       В общем, воспользовавшись тем, что в Хогвартсе как раз наступили летние каникулы, Джеронимо по уши накачался восстанавливающими и поддерживающими магию средствами, чтобы не сдуться в самый ответственный момент, и отправился в гости к хогвартскому зельевару, обитавшему тогда, как выяснилось, в Хогсмиде.       Там, не сказав приоткрывшему дверь Слагхорну ни «Добрый вечер!», ни – что было бы более актуально, ведь это была их первая встреча! – «Как дела!(3)», прямо с порога зарядил последнему Инкарцеро прямо в лоб и, любезно улыбаясь, толкнул плотно спеленатую тушку в первое попавшееся кресло. Затем помахал журналом со статьей перед лицом побледневшего то ли от ночной прохлады, то ли от акульей ухмылки визитера Горация и поинтересовался, какого собственно Мордреда этот знаток котла и поварешки тут понаписал и как – Джеронимо потыкал собственным пальцем с длинным, заостренным когтем собственный же треугольный зуб – вот это исправить.       – И как же? – нервно поинтересовался тогда Флетчер, вливая в Джеронимо очередное кроветворное: многочисленные порезы на теле плевать хотели на бадьян и продолжали кровоточить.       – А никак, – закашлялся старик Джерри, подавившись зельем. – Крысюка он. Вор. Пацанчик ему эссе сдал, а этот идейку стырил, вроде как доработал, сварил бурду, превратил школьного эльфа в русала да и тиснул статейку. Да ни дохлого флоббер-червя он не дорабатывал! Просто выдал краткий пересказ сочинения студента, присыпав словесной шелухой, чтобы объем получился побольше. У них там в «Зельеварении сегодня» оплата пословная. А этот все пыхтел: какие, мол, ко мне претензии? Я же черным по белому написал: зелье не исследовано полностью. Я уж думал, лопнет от натуги. Ну, узнал я адресок пацанчика. А этого приложил – не поверишь! – Обливиэйтом, зенки его наглые черным шарфиком замотал, да и нашептал ему в ушную раковину, что я, мол, от Того-Кого. Мол, хочет его Тот-Кого, гения этакого, аж дрожит от нетерпения. Иди, говорю, мол, под руку Того-Кого. Будешь яды варить, грязнокровок травить, галеоны заколачивать. Жить будешь красиво и счастливо, правда, недолго. Этот аж с лица сбледнул.       – Ты прям поэт, шеф! – хмыкнул Мундунгус, действительно с трудом веря в то, что старик Джерри, ярый противник Обливиэйта, воспользовался этим заклинанием. – На фига такие оргии?       – А нечего ему в школе делать, плагиатору дешевому. Он детишек плохому научит. Пусть валит, – Джеронимо снова закашлялся, на этот раз кровью, и хрипло продолжил. – Не уверен, правда, что подействует сразу и навсегда. Не в форме я, шкет.       – Пацанчика-то навестил? – спросил Флетчер, промокая губы Джерри не слишком чистым носовым платком.       – Пацанчик – чума. Лет семнадцать всего. А меня – прикинь, МЕНЯ! – на тот свет определил! Целых два раза! – несмотря на многочисленные раны, восхитился Джеронимо.       Настоящего автора новой вариации оборотного Джерри нашел в магловской вонючей дыре под названием Коукворт. Нашел с трудом. Его развалюха – а судя по соседним домам, юный гений от зельеварения обитал именно в развалюхе! – была скрыта под маглоотталкивающими чарами и Фиделиусом такой силы, что Джеронимо не видел даже малейшего шва, соединяющего пространство, даже намека на неровность. Нет, разумеется, тогда он все списал на свое ухудшающееся с каждой минутой состояние, но после встречи лицом к лицу понимал, что и в лучшие свои дни вряд ли бы вскрыл этот дом.       Если бы черноволосый подросток в застиранных джинсах и ковбойке не выполз в ближайший супермаркет за продуктами, Джерри, несомненно, так и окочурился бы, обозревая заводские окрестности. Дальше пришлось импровизировать. Проводив пацанчика до магазина и прикинув маршрут, Джеронимо пристроился за углом заброшенного здания, а когда пацанчик с пакетом молока и пачкой хлопьев в руках возвращался домой, резко схватил его за плечо и воспользовался порталом. На аппарацию сил уже не хватало.       Впрочем, портал тоже сработал некорректно – магия опять выкинула коленца. Вместо того чтобы очутиться прямо в одном из лесных схронов, их выбросило на поляне, недалеко от входа.       Едва Джеронимо почувствовал твердую землю, как на его голову обрушился сильный удар, сбивший с ног, а следом полилась какая-то белая жидкость. Проморгавшись, старик Джерри поднял голову и обнаружил, что его держат на прицеле волшебной палочки, а на земле валяется треснувший пакет молока. Подняв руки в примирительном жесте, Джеронимо швырнул пацанчику под ноги «Зельеварение сегодня».       Тот, не опустив палочки, на кончике которой огоньком повисло какое-то заклинание, и не сводя настороженных глаз с Джерри, свободной рукой невербально притянул к себе журнал, посмотрел на статью и выругался:       – Вот козел! Мало того, что поставил мне за эссе «Слабо». Это все ненаучно и бездоказательно! – передразнил он, судя по всему, Слагхорна. – Мало того, что присвоил себе мой состав! Так еще и заключение опустил. А ничего, что там побочных эффектов как блох на оборотне?       Потом подросток, словно сообразив что-то, внимательно посмотрел на Джеронимо, препарируя каждую черту лица собеседника, отмечая и необычный цвет кожи, и изменившуюся форму ушей и зубов, и длинные узловатые пальцы зеленоватого цвета. Через несколько секунд глаза подростка изумленно расширились:       – Вы это пили? Вы идиот? Сколько раз? Колдовали при этом?       – Колдовал. Держал личину по восемь-десять часов в день в течение почти двух месяцев, – ответил старик Джерри, даже не возмущаясь, и лишь спросил. – Почему?       – Да потому что у каждого вида волшебных существ своя магия. Эльфы, русалки, гоблины, люди – все колдуют совершенно по-разному. Можно сказать, фонят в своем диапазоне. Многократными превращениями вы изнасиловали собственное магическое ядро, извратили его. Это все равно, как... – подбирая сравнение, подросток сбился с менторского тона. – Вы знакомы с магловскими автомобилями? Как если бы вы залили солярку в бензиновый двигатель. Да, пару метров проехали бы, а потом кранты. То, что вы продержались столько, говорит лишь о том, что вы были очень сильны. И вот так! Своими руками!       Подросток потрясенно покачал головой. Какое-то время они молчали, а потом пацанчик вновь кивнул на журнал и продолжил:       – В отличие от Слагхорна, я однократным экспериментом не удовлетворился и мучил не эльфа, как этот вивисектор, а руноследа. Поил змею зельем на основе волос домовика ежедневно в течение недели. На большее мне бы все равно не хватило денег, бумсланг – дело затратное. Так вот, через три дня каждая голова руноследа обзавелась остроконечными ушами, которые отказывались исчезать, через пять – головы срослись, а хвост превратился в некое подобие рудиментарной левой ноги, спустя же неделю этот мутант попытался аппарировать на манер домовиков и его просто разорвало на несколько неаппетитных кусков. Скажу больше, теперь я почти уверен: маги, злоупотребляющие оборотным зельем с частицами маглов, рискуют в конечном итоге стать сквибами. Правда, – тут он несколько замялся, – я не знаю, смогу ли это доказать. Вряд ли кто-то из волшебников рискнет здоровьем во имя науки. Я бы, например, не стал.       – Обратимо? – спросил побледневший Джеронимо одними губами. – Любые деньги!       – Единственное растение, которое, по моему скромному мнению, теоретически может, ну, или не может – тут надо экспериментировать! – хоть как-то стабилизировать ваше состояние, цветет раз в восемь лет. И использовать его надо в течение пяти часов, после того, как цветок был сорван. Все экземпляры этого вида учтены, а очередь на них расписана на сто миллионов лет вперед. Да и цена соответствующая. Так что, не ваш случай. К тому же вам осталось... – подросток вновь оценивающе посмотрел на Джерри и уточнил. – Когда пальцы перестали возвращаться в первоначальное состояние?       – Дней пять как.       – Тогда неделя или дней десять, – скучающим тоном констатировал подросток. – Точнее не скажу, но конечности – основные проводники магической энергии, и если они изменились, то...       Джеронимо, взбешенный тем, с каким спокойствием собеседник говорит о его скорой кончине, договорить ему не дал и швырнул в подростка Круцио, а через секунду его словно разрезала сотня ножей одновременно и он рухнул на землю, истекая кровью.       А пацан... Пацан аппарировал в неизвестном направлении.       – И чем он тебя так, шеф? – спросил Флетчер, приманивая очередной флакон с бадьяном.       – Самопал. На слух что-то вроде Секусепра Минима. Как-то так. Минима, мать его! Прикинь, что бы сделала Максима! – протянул старик Джерри, отпихивая руку Мундунгуса, и возмутился. – Да перестань ты поливать меня этим бадьяном, шкет! Я ж тебе не фикус. И вообще, я тебя не за этим звал.       – А зачем? Глазки тебе закрыть? – Флетчер попытался за грубостью спрятать собственную тревогу за жизнь старика.       – И глазки тоже.       Оказалось, позвали Мундунгуса за тем, чтобы вручить ему ключ от сундука, стоящего в том же самом схроне. Там Флетчер нашел дневники Джерри и планы почти всех когда-либо посещаемых стариком мэноров с указанием слабых мест, слепых зон, реальных и возможных мест размещения ловушек, а также подробнейший чертеж системы безопасности Гринготтс.       – Тебе гоблинов ломануть не по силам, знаю, – слабеющим голосом произнес старик Джерри. – Но пообещай, что найдешь какого-нибудь самородка, который покажет этим зеленомордым, что на каждую хитрую задницу...       – ...всегда найдется хрен с винтом, – закончили они хором.       Джеронимо вновь закашлялся, но все же успел прохрипеть между приступами:       – Главное, напишите там на стеночке: «Здесь был Джерри!»

***

      В дневниках Джеронимо, помимо всего прочего содержались весьма полезные примечания ко многим заклинаниям. Включая и те, которые старик Джерри маниакально вдалбливал и в Мундунгуса. Учителем он был, как и все талантливые люди, плохим, потому что искренне недоумевал, как можно не понимать то, что ему лично ясно как день. Тем не менее, к концу обучения в арсенале Флетчера все же были и снимающие охранные чары заклинания, и защитные, и даже парочка ментальных.       Да, ментальных. А что еще остается, если ненавидишь кровь, крики, насилие? Не легилименция, нет, и не – Мерлин упаси! – Империо с Обливиэйтом. Флетчер в принципе не понимал магов, которые считали заклятие, стирающее память, чем-то безобидным и частенько применяли его хотя бы даже и к маглам.       Тот же Джеронимо объяснял ему, что относительно безопасно использовать Обливиэйт сможет только легилимент, способный выделить нужный фрагмент памяти, иначе это будет не точечный удар, а ковровая бомбардировка, и далеко не факт, что попадешь, куда планировал. И вообще, зачем отягощать себе карму и уголовную статью, если и с помощью разрешенного законом Конфундуса, который, если честно, не запретили только потому, что он не влиял на свободу воли, можно горы свернуть!       И Флетчер сворачивал. Из всех передряг и неудач, которых, кстати, было так немного, что хватило бы и пальцев одной руки, чтобы их пересчитать, он выбирался с помощью этого заклинания.       Конфундусом Мундунгус выводил из строя охранные магические артефакты домов, в которые забирался. Почти всегда срабатывало, и почти всегда он приходил в щенячий восторг и изумление, не понимая, почему вообще ментальное заклятие действует на какой-нибудь медальон или барельеф. Только после смерти Джеронимо, прочитав пояснения в его дневнике, он понял: Конфундус действует лишь на артефакты, обладающие неким подобием разума и сортирующие людей по какому-либо признаку. Хотя бы по половому. Или «свой-чужой».       Тем же Конфундусом Флетчер вносил сумятицу в мысли волшебников, ненароком заставших его в своих спальнях или кабинетах, иногда даже получалось убедить ограбленных в том, что они сами пригласили Мундунгуса, а теперь просто жаждут презентовать ему безделушку-другую. Все зависело лишь от силы заклятия, актерского мастерства Флетчера и его умения убедительно нести чушь в те несколько минут, пока чары действуют.       Основная же прелесть этого заклинания заключалась в том, что, хотя оно считалось сложным и не входило в школьный курс, его – и его беспалочковый вариант, кстати, тоже! – при должной практике прекрасно осваивали даже маглорожденные, не говоря уже о полукровках – таких, как Флетчер. Что-что, а свободные руки в его профессии значили очень много.       Кроме того, Конфундус выгодно отличался от тех же Империо и Обливиэйта тем, что ни авроры, ни колдомедики не могли определить, подвергался ли человек его воздействию. Применение Конфундуса можно было лишь предположить, но не доказать. Если, конечно, кто-то вообще захочет довести до сведения общественности, что его облапошили.       Разумеется, некоторые ограбленные Флетчером пытались разобраться с ним своими, не всегда законными средствами, вроде нанятых головорезов, но Мундунгус словно чувствовал, когда следует сделать перерыв и залечь на дно. Хотя, конечно, было до слез обидно: он же к своим клиентам относился так, как его учил Джеронимо, – по-человечески, можно сказать, с душой. Даже бардака после себя никогда не оставлял и, хотя сам чистюлей не был, взял себе за правило перед уходом минуты две-три махать палочкой, рассылая во все стороны Репаро и очищающие заклинания.       Флетчер исходил из того, что ему не сложно, а людям не так обидно. В конце концов, магическая Британия – это большая деревня, где особо не зажируешь, поэтому определенная, где-то положительная, репутация вежливого и аккуратного вора будет не лишней, когда ему придется отправляться по второму, а то и по третьему – если доживет! – кругу.       В общем, так и жил: не слишком шикарно, но на маленькие радости хватало всегда. За многолетнюю трудовую деятельность на криминальной ниве лишь один провал он сам считал фатальным. Самое смешное, что именно с него и началась его карьера в Ордене Феникса.       Произошло это во время первой войны с Тем-Кого, через пару лет после смерти старика Джерри. Надо сказать, то время Флетчер всегда вспоминал с чувством светлой ностальгии. Как же тогда легко работалось! Одна половина достойных внимания волшебников – к этой категории нетребовательный Мундунгус относил всех, у кого было больше трех мантий и наручные часы, – закрыла свои дома и рванула на континент. Другая же хоть и осталась на Альбионе, но весьма основательно покопалась в своих гринготтских сейфах, резонно опасаясь, что, кто бы ни пришел в итоге к власти, начнет он с экспроприации столь необходимых после войны денежных средств. И неизвестно, как себя поведут гоблины: сразу поднимут лапки вверх или еще минуты две будут пафосно рассказывать о независимой политике банка.       Разумеется, монеты – это не бумажные купюры маглов, все не унесешь, да и в носке под матрасом их держать неудобно: ни носков не напасешься, ни матрасов. А вот фамильные драгоценности, дорогие безделушки и антикварные вазы дружно, как журавли осенью, перекочевывали в домашние сейфы и тайники, а некоторые даже в буфеты, гардеробы и чуланы, запиравшиеся лишь щеколдой и Коллопортусом.       Тогда же Флетчер, оценив масштаб этого броуновского движения, вихрем пронесся по информаторам в Лютном, составил полный список волшебных и смешанных населенных пунктов и двинулся по алфавиту. На седьмой букве Мундунгус очень неудачно зашел в гости в один брошенный с первого, и со второго, и с третьего – да он неделю наблюдал за этим коттеджем, не было там никого! – взгляда дом в Годриковой Впадине(4).       Очевидно, – и это минус! – кто-то там все же находился, поскольку сознание Флетчер потерял через несколько секунд после того, как, с трудом обнаружив артефакт, поддерживающий довольно мудреный защитный контур, и жахнув по нему со всей дури Конфундусом, вошел внутрь и аккуратно притворил за собой дверь. И также очевидно, – а это плюс! – этот кто-то был не слишком агрессивен, так как Мундунгус все же очнулся, очнулся на клетчатом диванчике, а перед собой на небольшом столике увидел чашку ароматнейшего чая с поднимающимся над ней паром и нежнейшие на вид плюшки с корицей на фарфоровом блюде.       Правда, на этом плюсы и заканчивались. Флетчер осознал, что у него изъяли обе его палочки, официальную, производства Олливандера, и левую, собственных ног он не чувствует, да и в комнате находится не один. По другую сторону столика обнаружились узловатые колени сидящего человека, острым углом выпирающие из-под ярко-лимонного банного халата.       Посмотрев чуть выше, Мундунгус встретился взглядом с обладателем этих самых коленей и не узнать растиражированный «Пророком» образ великого волшебника, победителя Гриндевальда, единственного мага, которого боится Тот-Кого, и просто хорошего человека, разумеется, не мог. Перед Флетчером сидел Альбус Дамблдор собственной бородатой персоной.       – Чему обязан? – дружелюбно улыбнулся директор Хогвартса, взмахом палочки придвигая чашку поближе к своему нежданному гостю, испуганно щипавшему себя в этот момент за ногу, и, взглянув на настенные часы, развел руками. – Ну, а что было делать? Вдруг бы вы бросились на старика или решили вдруг удалиться, не оценив этот превосходный напиток? Да не волнуйтесь вы так! Скоро все пройдет, мальчик мой!       Флетчера за его тридцать с хвостиком лет называли по-разному. Он был и пацаном, и шибздиком, но чаще всего шкетом. А вот «мальчиком» до того вечера лишь однажды: в день, когда акушерка шлепнула только что родившегося Мундунгуса по заду и громко констатировала его пол. И сейчас это несколько странное в подобной ситуации, но какое-то по-отечески теплое обращение давало определенную надежду на то, что сидящий напротив старикан – человек, действительно, неплохой, а значит, выкрутиться удастся.       Мгновенно сориентировавшись, Флетчер принялся безостановочно молоть языком, на ходу придумывая историю о каком-то не существующем в реальности, но очень дорогом друге детства, пригласившем его в гости. И то ли приятель дал ему неправильные координаты для аппарации, то ли он сам что-то напутал, но вот он здесь. Говорил Мундунгус долго, эмоционально жестикулируя и периодически восклицая: «И как я мог так лохануться? Словно после Конфундо, чес-слово!» Дамблдор внимал ему достаточно благосклонно, кивая и задумчиво улыбаясь каким-то своим мыслям.       В эти полчаса Флетчер почти любил старикана. Казалось, великие волшебники не такие уж и небожители и Конфундус действует и на них, но, когда к ногам Флетчера стала возвращаться чувствительность, а он сам уже представлял себе, как через некоторое время просто встанет, поблагодарит за угощение, распрощается и уйдет, директор Хогвартса пристально посмотрел на него и усмехнулся:       – Какая фееричная чушь! Да еще экспромтом! Удовлетворите мое любопытство, почему Конфундус? И кстати, вы не представились.       После этих слов профессор Дамблдор Мундунгусу резко разонравился. Заклинание не сработало, а это значило, что либо на директоре блокирующий подобную магию амулет, либо – а это гораздо серьезнее! – он ментальный маг. И хотя в официальной биографии директора Хогвартcа подобного пункта не было, рисковать Флетчер не стал: максимально задержав дыхание и дождавшись, пока его щеки не запылают настолько, чтобы изображаемый стыд казался более реальным, он медленно опустил голову и, уставившись на собственные колени, принялся смущенно ковырять пальцем штанину. Теперь даже взрыв не заставил бы его поднять глаза.       – Как всегда, – печально вздохнул его визави, – все сам, все сам!       Вопреки опасениям Флетчера легилименцию к нему применять не стали, а вот имя его Дамблдор выяснил через четыре минуты тридцать восемь секунд. Именно столько времени ему понадобилось, чтобы связаться по камину с Гарриком Олливандером, который явился на зов почти сразу, тоже в банном халате, правда, более традиционного, белого, цвета и с мокрой головой, видимо, выдернули его прямо из ванны. В темпе осмотрев обе палочки Мундунгуса, Олливандер узнал в одной из них собственное произведение, мимоходом опознав и самого Флетчера, и отбыл домываться, напоследок попеняв Мундунгусу:       – Плохо вы ее полируете, молодой человек!       Пока Флетчер мысленно клялся отполировать творение Олливандера до состояния порошка, если выберется из этой передряги, Альбус Дамблдор вновь склонился к камину, и через четверть часа из вспыхнувшего зеленью пламени в комнату шагнул злой, как голодная мантикора, Аластор Муди. Для разнообразия в цивильном. В руках у него была тоненькая картонная папочка с эмблемой Аврората. С содержимым этой самой папочки Мундунгусу и предложили ознакомиться.       Чтение было презабавное: досье на него самого.       Разглядывая редкие колдографии, листая немногочисленные заявления, жалобы и свидетельские показания, Флетчер понял: Азкабан на постоянной основе ему обеспечен, если... Если он не согласится на все, что ему сейчас предложат. В том, что некое предложение будет озвучено, он почти не сомневался, иначе его упаковали бы сразу, а не вели пространные беседы о возможном печальном будущем.       – Значит, взлом и попытка ментального воздействия... А что я всегда говорил? – громыхал Муди.       – Да-да, Аластор, постоянная бдительность! Как видишь, я бдителен, но вот мальчик – увы! – запутался, – сокрушался директор Хогвартса.       – Учитывая предыдущие подвиги «мальчика», тянет на пожизненное. А если предположить покушение, заказанное, скажем, последователями Того-Кого, возможен и поцелу-уй, – издевательски вытягивая губы трубочкой, протянул Муди, а потом, резко перестроившись, деловито спросил Флетчера. – Каяться будем?       Обдумав свое незавидное положение, Мундунгус припомнил советы старика Джерри, говорившего: если тебя прихватили на чем-то и задают неудобные вопросы – выкладывай то, на чем попался, и козырного туза. Тогда будут шансы сохранить козыри поменьше. Собственно, Флетчер так и поступил. Он собрал весь актерский талант, отпущенный ему природой, и, пустив слезу, несколько минут демонстративно бил себя в грудь, посыпая главу пеплом. В общем, прибеднялся по полной, рассказывая о своей тяжелой жизни, попутно удовлетворив любопытство Дамблдора по поводу Конфундуса и сдав план ограбления банка Гринготтс.       Последнее обоих его визави впечатлило особо, если судить по их ярко вспыхнувшим и мгновенно потухшим глазам. И хотя больше они свой интерес ничем не выдали, но шутки-прибаутки оставили и перешли к делу.       Выяснилось, что Альбусу Дамблдору и его ордену благородных рыцарей в белом пригодился бы человечек неприметного вида для делишек определенного сорта и того цвета, который на белый тянет весьма слабо. В основном, по специальности Флетчера: взломать, залезть, вынести или, напротив, подложить. В обмен на согласие папочку ему, разумеется, не презентовали, хотя Мундунгус и намекал изо всех сил, однако обещали изъять ее из авроратской канцелярии, а заодно предложили «крышу», что было более чем щедро.       Флетчер согласился, ухитрившись, однако, выторговать для себя еще одно условие: его никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не отправит на передовую. Украсть он был готов хоть сморканный носовой платок из кармана пижамных штанов Того-Кого, но скрестить палочку с ним или с кем-нибудь из его ПСов – увольте. И вообще, он – пацифист!       Пик общественно полезной активности Флетчера пришелся сразу на окончание войны. Тогда он неделями не спал, существуя на одних зельях, а потом, во время процессов над ПСами и сочувствующими Волдеморту, простой обыватель удивлялся: какие идиоты, оказывается, эти темные, даже компрометирующие письма и те сжечь не удосужились! По итогам его деятельности, те, кому следовало сесть, сели, остальным же пришлось ополовинить свои банковские счета, чтобы их оставили в покое.       Их оставили. Как и Флетчера. На какое-то время.

***

      Однако около пяти лет назад Мундунгус снова, что называется, встал в строй. Ему рекомендовалось начать периодически появляться на улицах Литтл Уингинга. Основной целью было примелькаться и стать если не постоянной, то привычной деталью пейзажа. Второстепенной – быть на подхвате у сквибки Фигг, присматривающей за проживающим там героем магической Британии и его семейкой.       Просто мотаться по городу было скучно до челюстного вывиха, поэтому почти все время, что Флетчер проводил в Литтл Уингинге, он торчал на лужайке Фигг, от нечего делать гоняя полукниззлов Арабеллы, а временами даже дрессировал кошаков, бросая им палку, словно каким-нибудь дворнягам. А заодно и беседовал с прохожими. Вернее, пытался.       Жители респектабельного лондонского пригорода обычно снисходили до бомжеватого вида мужчины по воскресеньям после церкви. Но даже в эти дни представители среднего класса хотя и явно бронировали себе место в райских кущах, но разговаривали с Флетчером через губу, а все общение сводилось к тому, что Мундунгусу просто совали в руку мелочь или отдавали поношенные вещи.       Такая брезгливость со стороны каких-то маглов так откровенно бесила, что Флетчер уже давно прошелся бы мелким гребешком по аккуратным коттеджам этих зазнаек, вынося все подряд просто из принципа, если бы не понимал: подобная акция стала бы для него в этом городке последней, а в ближайшие планы Альбуса Дамблдора исход Мундунгуса из Литтл Уингинга явно не входил.       Зачем он вообще отсвечивал в этом городишке, Флетчер понял только два дня назад, когда директор Хогвартса, пожевав губами, попросил Мундунгуса поболтать с дядей мелкого Поттера и убедить его отправиться всей семьей на побережье. А точнее, на один ма-а-аленький пустынный островок.       Оценив крохотную точку на разложенной Дамблдором карте Британии и запомнив номера шоссе, названия грунтовок и соседних населенных пунктов, Флетчер удивленно взглянул на директора Хогвартса:       – На фига такие оргии?       Дамблдор поморщился, как и всякий раз, когда Мундунгус переходил на жаргон, но все же счел нужным объяснить, что, мол, просто не хочет, чтобы маглы, живущие по соседству, были шокированы внешним видом представителя школы, который явится, чтобы торжественно вручить маленькому Гарри письмо из Хогвартса и все ему объяснить.       Флетчер, уже давно знавший, что к маглорожденным ежегодно ходит прилизанная волосок к волоску и затянутая в хороший классический костюм Макгонагалл, удивился:       – А чем Минерва может шокировать маглов? Шалунья Минни влезла в мини? Покрасила волосы в розовый цвет?       – Нет, – снисходительно улыбнулся директор, – к малышу Гарри отправится Хагрид.       Мундунгус, на секунду представивший себе, как полуграмотный, вечно заросший и нечесаный и регулярно поддатый человек-гора будет расписывать малышу Гарри прелести волшебного мира и важность хорошего образования, несколько раз громко фыркнул, пытаясь не рассмеяться.       Тем не менее, с Дурслем он ухитрился пересечься тем же вечером. Действовал Флетчер по отработанной схеме. Прицепившись к уставшему и какому-то дерганому Вернону и получив от последнего пару фунтов, Мундунгус параллельно втюхивал ему байку о том, как в молодости путешествовал по стране со своим несуществующем в природе приятелем-макаронником по имени Конфундо и пару недель провел на одном потрясающем островке на восточном побережье Англии.       – Какой там был воздух! М-м-м, – протянул Мундунгус. – Такая расслабуха! Только я, Конфундо, виски, море, чайки, тишина и покой.       Флетчер удовлетворенно заметил, как глаза поддавшегося заклинанию Дурсля сошлись к переносице, а затем вернулись к нормальному состоянию.       – Покой, – забормотал околдованный Вернон. – Да-да, конечно, покой. Безопасность. Остров – это безопасно. Где этот остров?       А уже сегодня рано утром Флетчера вытащил из постели раздающийся в камине голос Альбуса Дамблдора. Мундунгусу следовало срочно отправиться на этот самый островок, прибраться за переусердствовавшим Хагридом и вернуть Дурслей домой. Флетчер был человеком подневольным, поэтому нехотя собрался и аппарировал по известным ему координатам.       Островок, им же самим отрекомендованный Дурслям как рай на земле, потряс: покосившаяся хибара, вырванная с мясом дверь, разбитое стекло, какие-то деревянные обломки и металлический... крендель?!.. на полу. Тяжело вздохнув, Мундунгус по многолетней привычке тремя-четырьмя Репаро, не глядя, отремонтировал все, что было в комнате. Закончив с этим, он уже хотел подняться на второй этаж, как за его спиной вдруг раздались негромкие шаги.       Впечатленный общением с Хагридом, Дурсль-старший был не слишком готов к конструктивной беседе. Он просто орал. На человека, который отправил их в эту дыру. На человека, который к тому же, как теперь выяснялось, оказался волшебником.       Однако все еще могло закончиться мирно, если бы, когда мелкий Дурсль непредусмотрительно повернулся к нему тылом, Флетчер сначала не замер, уставившись на торчащий из зада пацана поросячий хвост, а потом совершенно неприлично не заржал и не наколдовал Дадли еще и пятачок, и острые копытца – для комплекта.       Разумеется, это была лишь шутка. Мелкая месть всем доставшим его до печенок жителям Литтл Уингинга в лице отдельно взятого, ни в чем не повинного Дадли Дурсля. И, разумеется, заклятие отменялось простым Фините Инкантатем. Да и вообще, в отличие от хвоста, присобаченного Хагридом, и пятачок, и комплект копыт пропали бы сами, всего через пару часов. Но перепуганным и взбешенным родителям было уже не до объяснений.       Через несколько секунд Флетчер стоял с вытянутой вперед волшебной палочкой, а Вернон Дурсль целился ему в лицо из охотничьего ружья. Да-да, тот самый металлический крендель на полу, который сам же Мундунгус столь непредусмотрительно и починил, оказался двустволкой.       Неизвестно, чьи бы мозги в итоге оказались размазаны по стене хибары ровным слоем, но в этот момент где-то на периферии зрения Мундунгуса мелькнула какая-то смазанная тень.       Тень молнией метнулась к Флетчеру и длинными когтистыми пальцами выбила из его рук палочку, после чего сам Мундунгус взасос поцеловался с деревянным полом. Поцелуй был настолько сногсшибателен, что в себя он пришел уже на улице, лежа носом в гальку, когда незнакомые ему голоса всерьез обсуждали, убивать его или нет, и если да, то каким способом это следует сделать.

***

      Много раз Вернон и Петуния представляли себе, как они встретятся с их девочкой, с Мелиссой. Поэтому сегодня, когда в щель между двумя плохо пригнанными досками влетели шоколадные конфеты, они несколько минут неверяще смотрели на висящий в воздухе шоколад, а потом, не сговариваясь и отпихивая друг друга локтями, бросились к двери и, путаясь в замке и щеколдах, с трудом распахнули ее.       Петуния, помнившая Мелиссу лишь ребенком и привыкшая искать ее взглядом где-то на уровне коленей взрослого человека, посмотрела вниз, надеясь увидеть ее родное круглое, как у Лили, личико, но... Внизу никого не было. Вернее, нет. Был валяющийся на земле бродяга. Над ним возвышались двое мужчин-мутантов, которых Вернон и Петуния уже видели в хижине. Сейчас они, потеряв где-то клыки и длинные когти, ожесточенно что-то доказывали стоящим к Дурслям спиной молчаливому незнакомцу, одетому во все черное, и темноволосой юной девушке, еще совсем девочке, в обычных джинсах и простом светлом джемпере.       – Хватит! – девушка вдруг тихо и властно прервала спорщиков, которые неожиданно для Дурслей ее послушались. – Профессор прав. Убрать «это» вы успеете всегда. Сначала нужно посмотреть, что у него внутри. Выпотрошить до основания.       Петуния в ужасе ахнула, с силой втягивая воздух и прикрывая рот рукой, и в тот же момент незнакомка повернулась на звук и радостно улыбнулась.       – Тетя! Дядя! – воскликнула она и бросилась было к Дурслям.       Петуния непроизвольно отшатнулась от этой красивой, но... взрослой, чужой и кажущейся опасной девушки. По движению рядом она поняла: Вернон отступил тоже. Неизвестно, что девушка прочитала в их глазах, но остановилась она мгновенно и, как-то грустно усмехнувшись, на долю секунды зажмурилась. Когда же она вновь посмотрела на Дурслей, ее улыбка, взгляд и вообще все выражение лица больше не были радостными, лишь вежливыми и какими-то... понимающими, что ли. Словно реакция Дурслей было как раз тем, что она и ожидала.       Мелисса и в самом деле была готова к тому, что встреча с родственниками, будет совсем не мажорной. И за это в очередной раз нужно было сказать спасибо Макнабб, которая, разумеется, не могла не обратить внимание на необычно возбужденное состояние своей юной подопечной, в котором та находилась последний месяц, и не поинтересоваться, а что, собственно, творится.       Узнав, что Мелисса, возможно, нашла своих кровных родственников, которых не видела уйму лет, Элисон пристально посмотрела ей в глаза и медленно произнесла:       – Знаешь, мои родители расстались, когда мне только-только исполнилось шесть. Первые пару лет после этого мы с отцом виделись по воскресеньям, потом он переехал в Северную Ирландию, а наше общение перешло в плоскость редких писем. Когда мне было двадцать, он со своей новой семьей был в Лондоне проездом и мы договорились поужинать в ресторане. Это был один из худших дней в моей жизни. Весь вечер, все эти три часа двадцать три минуты пятнадцать секунд, я ощущала, что не оправдала ожидания. И хотя он этого так и не сказал, было видно, что ему не нравится ничего: ни выбранный мной университет, ни будущая профессия. Да даже платье, модная стрижка и цвет волос. Самое забавное, что его жена, сидящая рядом, была почти полной моей копией. Видимо, в салоне мы показывали парикмахерам одну и ту же картинку в журнале.       Макнабб на секунду замолчала, а потом продолжила:       – Но больше всего меня вывело из себя то, что он разговаривал со мной, взрослой девушкой, собирающейся замуж, как с какой-то шестилеткой. Элисон, не вертись! Элисон, возьми салфетку! Элисон, не говори так громко! Апофеозом всего этого издевательства стали последние две минуты перед тем, как он пошел провожать меня до такси. Тогда он на секунду отвернулся к жене, которая отвлекла его каким-то вопросом, а когда снова поглядел в мою сторону – просто меня не узнал. Представляешь, стоит взрослый седеющий мужчина посреди ресторана, смотрит в упор на кожаный пояс на моем платье и причитает на все лады: «Элисон, где ты? Где ты, Элисон!»       Уже спустя несколько лет, анализируя тот вечер, я поняла: он не издевался. Он искренне ожидал увидеть ту девочку, которую оставил. А расстался он с ребенком шести лет ста четырех дней от роду.       – Почему ста четырех? – не поняла Мелисса.       – После развода мы встречались два года по воскресеньям. В году пятьдесят две недели. Пятьдесят два умножить... – договаривать Макнабб не стала, поняв, что девочка уловила ход ее рассуждений. – И тогда же мне стало понятно, почему он потерял меня в ресторане. Он искал шестилетку. Росточком чуть выше пояса взрослого человека. Сколько лет вы не виделись с родственниками?       – Почти двенадцать.       – То есть тебе было два-два с половиной. Тогда не удивляйся, если тебя будут искать на уровне пола.       – Не до такой же степени! – воскликнула Мелисса.       – До такой. И вообще, не жди многого. Это будет встреча... – тут Макнабб на секунду запнулась, но все же произнесла это слово, – чужих друг другу людей. Любить двухлетку легко: маленький ребенок не доставляет особых проблем, не лезет со своим личным мнением. Покормил, поиграл, уложил спать – ай, как хорошо! Еще проще любить двухлетке. Его покормили, с ним поиграли, его уложили, поцеловали, погладили – ой, как здорово! Полная гармония с минимумом усилий. Пойми, ты можешь им не понравиться, поскольку они, скорее всего, воспитали бы тебя совсем по-другому. Под себя. А они могут не понравиться тебе: ощущения двухлетки и подростка – это две большие разницы.

***

      – Это я, пчелка, – спокойно сообщила Мелисса, не предпринимая больше попыток броситься к Дурслям в объятия. – Честное скаутское.       – Д-да, к-конечно, – почему-то заикаясь, пробормотала Петуния и за себя, и за молчащего и тяжело дышащего Вернона, посмотрела на стоящего рядом с Мелиссой брюнета и неожиданно для себя визгливо воскликнула. – Снейп?!       – Увы, Петуния, – развел руками ее детский неприятель. – Надеюсь, ты в добром здравии?       Выглядел он настолько хорошо, насколько хорошо мог выглядеть тот Снейп, которого она помнила. Петунии даже стало как-то по-детски обидно. Нет, красавцем в общепризнанном смысле он так и не стал – задатков не было, но отъелся, на лице больше не торчал один только нос, а в глазах горела не та злоба и подозрительность вечно шпыняемого всеми ребенка, а ум, воля и какая-то ехидная насмешка.       – Я-то в добром. А вот ты! Ты что здесь делаешь? Ты, – она на мгновение замерла, вглядываясь в лицо объявившейся племянницы, пытаясь найти хоть малейшее сходство с Лили или с собственными родителями, и, не найдя его, неуверенно протянула, – ее отец, что ли?! Вообще-то, в масть.       – Слава Богу, нет! – хором выпалили ее собеседники под аккомпанемент громкого смеха своих приятелей.       – Мои любовные похождения и их возможные последствия мы обсудим как-нибудь в другой раз. Под хорошее вино, – прервал веселье Снейп и кивнул головой в сторону Флетчера. – Сейчас нам нужно вскрыть черепушку этой шестерке, пока не нагрянул кто-нибудь посерьезнее. Минут за сорок управимся?       Он вопросительно взглянул на Мелиссу.       – Одновременно или по очереди? – уточнила она, скашивая глаза на наручные часы. – Если одновременно, то вполне.       – Подстрахуешь меня, – распорядился Снейп и, отодвинув Дурслей, вошел в хижину, попутно возвращая нос и конечности высунувшегося из-за двери Дадли, в нормальное состояние.       С хвостом этот номер не прошел. Слегка удивленный, Снейп бросил несколько диагностических заклинаний на хвост младшего Дурсля, хмыкнул и поинтересовался у уже занесенного в комнату и усаженного на стул Флетчера.       – Давай колись, чем это ты его?       – А чего сразу я? – вызверился Мундунгус. – К Хагриду все вопросы.       – Тогда потом, – кивнул Снейп. – Этот своим зонтиком Барби мог колдануть все, что угодно.       – А кто такой Хагрид? – с любопытством спросил Йен Браун.       – Недалекий верзила! – ответил профессор зельеварения.       – Тупой полувеликан, – одновременно с ним брякнул Мундунгус.       – Да, ну! Правда, полувеликан? – изумилась Мелисса.       – Ну, да, – подтвердил Флетчер, понимая всю абсурдность ситуации, при которой он сидит в одной комнате со своими потенциальными убийцами и преспокойно обсуждает генеалогическое древо школьного лесника. – Мне еще дед рассказывал, что папаша Хагрида связался с великаншей. А ведь сам росточком был с Дингла. Говорят, его Хагрид в детстве на плечо сажал.       – Я-то думала, у него просто гигантизм, а тут надо же! – восхитилась девочка. – Кстати, в Хогвартсе почти все уверены, что ему просто в детстве костерост в молоко налили.       – Вот поставлю тебе «Тролль» по своему предмету – будешь знать, как молоть чушь! – возмутился Снейп. – Что произойдет, если здоровому человеку дать выпить костероста? Или просто неправильно рассчитать дозу?       – Обижаете, профессор, – хмыкнула девочка. – Скончается он. От болевого шока. В страшных муках. Наблюдая, как растущие кости протыкают кожу. Если вовремя меры не предпринять.       В этот момент голос подал Финбар Уилан:       – Это все, конечно, познавательно. Но меня что, одного интересует, КАК человечек, росточком с Дингла, вообще смог вступить в, не побоюсь этого слова, противоестественную связь с великаншей?       Все одновременно замолчали, пытаясь сообразить, а действительно, как это можно было сделать? А Финбар продолжил:       – И вообще, меня исключительно смущает, сколь вольные нравы царят в вашем глубоко консервативном, ксенофобском обществе. Количество экзотов на один квадратный ярд просто зашкаливает. Полугоблин имеется. Теперь выясняется, что и полувеликан. Если выяснится, что есть еще полукентавр или полурусалка, я начну сомневаться, учебное ли это заведение или лаборатория доктора Менгеле(5).       – Насчет русалок не уверен, а вот кентавр один подозрительный на примете имеется. Очень уж его не любят в стаде, – протянул Снейп, задумчиво потирая лоб, а потом, словно очнувшись, резко повернулся к Мелиссе и скомандовал. – Готова? Тогда приступаем.       Девочка кивнула, заступила за спину Флетчеру и, положив руки с двух сторон его черепа, зажмурилась. Профессор поймал взглядом глаза Мундунгуса и заглянул в его память. А перепуганные до смерти Вернон, Петуния и Дадли Дурсль, ради их же блага накрытые звуконепроницаемым куполом, чтобы не услышать лишнего, сидели на скрипящем диване и расширившимися от ужаса глазами, смотрели, как Северус Снейп и Мелисса Эванс в четыре руки «потрошат», как они сами выразились, мозги напавшего на них, Дурслей, волшебника.       Спустя полчаса, вынырнув из как ни странно девственно чистого, без малейших ментальных закладок, разума Флетчера, Снейп несколько раз тряхнул головой, словно насквозь промокший пес, и с интересом посмотрел на Мундунгуса.       – Знаешь, мне всегда казалось, что ты меня за что-то искренне не любишь. Это было странно. Я, конечно, не самый приятный человек, но с тобой мы пересекались от силы раза два. Теперь смысл твоих претензий понятен, хотя, конечно, твой приятель Джеронимо и сам нарвался. Я, знаешь ли, очень не люблю, когда в меня швыряются непростительными. Такой вот я чудак-человек.       Мундунгус лишь гневно сверкнул глазами и хотел было что-то выпалить, но Мелисса его оборвала.       – Информация по Конфундусу для меня нова, хотя, казалось бы, все лежит на поверхности. Полагаю, вы просто жаждете подарить мне дневники этого вашего старика Джерри, не так ли, мистер Флетчер?       – Если ты внимательно смотрела, девочка, – злобно выплюнул Мундунгус, – должна была запомнить, что на каждую хитрую задницу всегда найдется хрен с винтом.       – Запомнила. Оценила, – кивнула головой Мелисса. – А еще слышала, что в конце жизни ваш незабвенный учитель понял, что на каждый хрен с винтом всегда найдется задница с лабиринтом.       – Да-да, – нетерпеливо прервал обмен любезностями Финбар. – А если бы этот его незабвенный учитель – кем бы он там ни был! – прожил еще дольше, то с удивлением обнаружил бы, что на каждую задницу с лабиринтом всегда найдется хрен с винтом и путеводителем. Эту цепочку можно при желании продолжить до бесконечности. Давайте-ка, суммируйте для непосвященных.       Внимательно выслушав краткий пересказ, воспоминаний Мундунгуса, Финбар Уилан быстро посмотрел на часы, а потом и на Снейпа:       – Половина одиннадцатого. Сколько тебе понадобится времени, чтобы вытащить из мозгов этого красавца воспоминание о гипотетическом ограблении Гринготтса и очистить его от сопутствующего мусора?       – Мне нужен думосбор. И если мы прямо сейчас перенесемся ко мне в Паучий, то минут двадцать. Еще часа два на коррекцию памяти этого, как ты выразился, красавца, создание ложных воспоминаний и установление ментальных закладок. Кодовое слово сообщу тебе после, – Снейп посмотрел на Мелиссу.       – Отлично, – хлопнул в ладоши Финбар и тоже перевел взгляд на девочку. – Как быстро Оглаф сможет передать информацию руководству Гринготтс?       – Полагаю, практически сразу, – ответила она, все еще не понимая, к чему он ведет. – Они с Аргом в последнее время неплохо приподнялись.       – Предлагаю немедленно слить план ограбления гоблинам, – пояснил ей Финбар. – Во-первых, мы в дырах в системе безопасности банка сейчас совершенно не заинтересованы. Мало ли на свете Робинов Гудов! А во-вторых, у тебя завтра инициация магией. Дополнительные плюсы в резюме и лояльность гоблинов при спорной ситуации тебе точно не повредит. Согласна? Тогда погнали.       Перед тем, как отправиться вместе со связанным Флетчером к себе, профессор зельеварения посмотрел на Мелиссу и, слегка выпятив подбородок в сторону Дурслей, мягко сказал:       – Предлагаю преобразовать в кошмарный сон. Это будет более естественно, если кто-то все же решит пошерстить их память.       Мелисса на секунду прикусила губу, а потом медленно кивнула.       – Я тоже об этом думала. С мальчиком все просто – насмотрелся фильмов ужасов. Поменяем всех нас на каких-нибудь Фредди Крюгеров, Дартов Вейдеров, Чаки, а оборотни так оборотнями и останутся. Они в картинку укладываются. С дядей сложнее, но мы все у него ассоциируемся с животными. Этот – червяк, ребята – шакалы, ты – ворон, а я... – девочка грустно хмыкнула, – королевская кобра. У тети этого преобразуем в замызганного лепрекона, ребята будут немецкими овчарками, а вот мы останемся сами собой. Только ты будешь подростком, а я – несмышленой двухлеткой в бантиках. Полагаю, это приемлемо?       – Учитывая, что она знала нас обоих, вполне, – согласился профессор и, порывшись в кармане, протянул девочке какую-то визитку. – Еще поставь закладку, что первого сентября они должны приехать с Дадли по этому адресу. Пусть думают, что это какой-нибудь пластический хирург. Я думаю, к тому времени успею сварить что-нибудь от этого кретинского хвоста. _____________________ (1) Настойка бадьяна – кровоостанавливающее, ранозаживляющее. Так Гермиона лечила раненого Рона. (2) Английская пинта – приблизительно 0,56 литра (3) Имеется в виду «How do you do?» Эту фразу произносят при первом знакомстве. (4) Разумеется, имеется в виду седьмая буква английского алфавита. (5) Доктор Менгеле – нацистский врач, проводивший эксперименты над живыми людьми. В том числе, исследовал и репродуктивную функцию: разные виды кастрации и стерилизации.