Аромат лимонной мяты. Книга вторая.

      Фрэнк Брайс в свое время действительно свалился с балкона: тут песня местных мальчишек не врала. С того самого балкона, который опоясывал Риддл-хаус на уровне второго этажа. Произошло это в по-летнему жарком апреле 1926 года, когда Фрэнку оставалась всего пара месяцев до его девятилетия.       Брайс вообще всю свою жизнь прожил в поместье Риддлов, за исключением того недолгого времени, когда во время Второй мировой его призвали в действующую армию. Мать Фрэнка работала в особняке кем-то средним между экономкой и кухаркой, а отец – мастером на все руки. Закупить, привезти, починить, вскопать, полить – все это входило в обязанности Брайса-старшего.       Впрочем, Брайсы не были единственной прислугой: довольно сложно обойтись в таком большом доме без горничной. Но вот горничные в Риддл-хаус как раз и не задерживались, меняясь с завидным постоянством. Молоденькие и в большинстве своем хорошенькие, они то выскакивали замуж и беременели, то к неудовольствию миссис Мэри Риддл начинали строить глазки сначала ее супругу, а затем и ее подросшему сыну – Тому. Но если за поведение и нравственность умеющего держать себя в руках мистера Риддла она была спокойна, то Том, выросший исключительным красавчиком и, по слухам, перепортивший добрую половину девиц графства, беспокоил.       Ну не улыбалось миссис Риддл в один пасмурный и дождливый день обнаружить на собственном пороге какую-нибудь деревенскую красотку с лезущим на нос животом и пропорционально растущими вместе с этим самым животом претензиями в адрес ее сына. Еще больше ей не хотелось провоцировать Тома на подвиги в собственном доме. Тем более что будущее его уже определилось: он был помолвлен с девушкой по имени Сесилия.       Земли этой очаровательной юной особы, довольно обширные, но заложенные, граничили с владениями Риддлов, которых, надо сказать, не слишком смущало, что после свадьбы сына им придется выплачивать долги новоявленных родственников. Ведь у Сесилии было одно несомненное достоинство, с лихвой перекрывающее все возможные издержки: она была единственной дочерью престарелого барона Ч...тона. А весьма обеспеченным, можно даже сказать, богатым, Риддлам для полного счастья не хватало сущей малости – наследуемого титула.       Несмотря на все свое состояние и солидный вес в местном обществе, они были всего лишь эсквайрами, поэтому женить сына на разорившейся баронессе, обеспечив будущим внукам дворянство с солидной историей, было куда проще, дешевле и почетнее, чем купить новый, ничего ни для кого не значащий титул. Ч...тонов подобный расклад тоже устраивал более чем: ведь в этом случае они не только расплачивались с долгами, но и получали возможность сохранить собственную фамилию.       Однако для того, чтобы все эти планы воплотились в жизнь, Тому в период жениховства следовало вести себя весьма и весьма аккуратно. В конце концов, он был не единственным представителем местного джентри(1), претендовавшим на руку Сесилии. Да, самым богатым, что стало главным аргументом в его пользу в глазах потенциального тестя. Да, самым красивым, что определило все для юной и трепетной невесты. Но не единственным – увы! Соседи тоже дураками не были и, что те шакалы, ждали малейшей оплошности со стороны Тома, чтобы с криком «Акелла промахнулся!» вырвать из зубов Риддлов столь ценную добычу.       В общем, учитывая расклад, миссис Риддл взяла сына в оборот. Том, надо отдать ему должное, все прекрасно понял и поклялся прекратить загулы в родном графстве, а его мать со своей стороны обещала сыну нанять в дом что-нибудь этакое, на что в здравом уме и твердой памяти не бросится ни один нормальный человек.       Задача оказалась не из простых: все же внешность для девушек обычно важна, поэтому откровенные страшилы миссис Риддл не встречались. В течение тех полутора лет, что Том ухаживал за Сесилией, приглашая ее то на пешую, то на конную прогулки, горничные разной степени смазливости продолжали сменять одна другую, пока наконец в феврале 1926 года к Мэри, решившей после воскресной службы прогуляться по Литтл Хэнглтону, не подошло истощенное и косоглазое нечто с бледной, почти желтой кожей, одетое в странный застиранный до бесцветности плащ, и робко не поинтересовалось, а не вакантно ли сейчас место горничной в Риддл-Хаусе.       Звали это самое нечто Меропой Гонт.

***

      Вообще, Гонты, их полуразвалившийся дом, входная дверь которого вместо рождественского венка обычно украшалась трупом ядовитой змеи, а также связанная с этим семейством чертовщина были в деревушке притчей во языцех и страшилкой для детей. Местные кумушки, ругая собственных отбившихся от рук чад, частенько пугали их, разумеется, не всерьез:       – Не будешь слушаться – отдам тебя Марволо Гонту!       Однако несколько месяцев назад одна мамаша, поймав сына на каком-то проступке, в сердцах ухитрилась брякнуть подобное в присутствии самого Гонта, при этом выразительно тыча в старика пальцем. Почему ухитрилась? Да потому что Марволо, высокий и мрачный человек со спутанными седыми волосами, кустистыми бровями и злобной, будто звериный оскал, усмешкой, появлялся в деревне раз в месяц, а его детей, Морфина и Меропу за все эти годы вообще видели лишь однажды.       Честно говоря, фразу эту несдержанная миссис брякнула шепотом и на ухо провинившемуся отпрыску, но Гонт, как оказалось, обладал слухом летучей мыши. Старик, не дойдя до продуктовой лавки – конечной цели его визитов в Литтл Хэнглтон – всего пары ярдов, неожиданно развернулся и, собирая дорожную пыль и грязь полами длинной, черной, похожей на сутану хламиды, медленно направился к бледнеющей с каждым его шагом женщине. Подойдя вплотную, Гонт оценивающе осмотрел вцепившегося в материнскую юбку напуганного пацана, словно взвешивая и измеряя его, а потом вынес вердикт:       – Мелкий и малокровный. Для полноценного жертвоприношения нужно что-то поупитаннее. Но на малый ритуал сгодится, – тут старик в упор взглянул на замершую женщину и, мерзко ухмыльнувшись, спросил. – Сделка?       Та, остолбенев от подобного предложения, несколько секунд могла лишь беззвучно открывать и закрывать рот, словно выброшенная на берег рыбина, а затем, схватив в охапку заревевшего в голос сына и посулив ненормальному старику все кары небесные, спешно ретировалась. А хохочущий Гонт кричал ей вслед с какой-то веселой злобой:       – Думай впредь, что несешь своим помелом, дура магловская!       А вечером большая часть мужского населения Литтл Хэнглтона, основательно разогретая возмущенным отцом несостоявшегося участника «малого ритуала», разглагольствующим о проклятых язычниках и сектантах, местным лавочником, внезапно осознавшим, что после визитов этого психа у него постоянно не сходится баланс, и шотландским виски, решила прогуляться к дому Марволо, чтобы вежливо потребовать у него объяснений.       Прихватив с собой в качестве решающих аргументов пару топоров и вилы и освещая себе путь качающимся на промозглом осеннем ветру фонарем, они гомонящей толпой направились к холму, где в леске и притулился хлипкий домишко Гонтов. И... всю ночь метались в каком-то странном одурении, сначала безуспешно высматривая среди деревьев эту чертову развалюху, а потом и тропинку, ведущую назад, в деревню. Напрасно! И дом и дорожка как сквозь землю провалились!       Очухались они лишь утром, неожиданно обнаружив себя стоящими на коленях в местной церкви и яростно молящимися под настороженно-недоуменным взглядом викария, пришедшего на свое рабочее место.       Что в точности происходило ночью, не мог сказать никто. В памяти сохранились лишь разрозненные куски воспоминаний: густой, как клейстер, ночной туман, не дающий вздохнуть полной грудью, безжалостно хлещущие по лицу ветви деревьев, колючие кусты, цепляющие и рвущие одежду, испуганные, лихорадочно блестящие глаза товарищей по несчастью и страшное, пробирающее до самого нутра шипение.       Кое-кто смог припомнить еще и пронзающие тьму разноцветные яркие лучи, а кто-то – непонятные обрывочные фразы: «Массовое воздействие... Парселтанг... Обливиэйтора бы сюда... Сами разберемся... Посадят... Но ведь не убили никого... Несколько лет на нижних уровнях... Увести!»       Выслушав сбивчивые рассказы прихожан о ночных событиях, викарий вызвал констебля. Тот, как ни странно, оказался уже в курсе произошедшего и, глядя сквозь пострадавших ничего не выражающими остекленевшими глазами, механически отрапортовал: Гонты, отец и сын, были арестованы и увезены прибывшими из Лондона сотрудниками Скотленд-Ярда, дело закрыто. Точка!       Риддлы об этой истории, разумеется, слышали, но, будучи людьми весьма образованными, ни в какую мистику не верили. Кроме того, с Гонтами они практически не пересекались и лишь на уровне слухов знали, что дочка Гонтов, оставшись в одиночестве после ареста отца и брата, еле сводит концы с концами. Именно поэтому в этот февральский день миссис Риддл видела перед собой не дочь скандально известного сектанта-маргинала, а потенциально дешевую рабочую единицу подходящей наружности.       В общем, смерив взглядом отчаянно конфузящуюся девушку, она резюмировала:       – Но только с испытательным сроком!       Брайсы, увидев новую служанку, были ошарашены, хотя ничем свое изумление не показали, мистер Риддл лишь кивнул, на мгновение вынырнув из-за вечерней газеты и снова спрятавшись обратно, а Том-младший, для которого все девушки на свете делились на три категории: красивые, умные и «мисс, у вас потрясающие глаза» – воскликнул:       – Мисс, у вас потрясающие глаза!       После, широко улыбнувшись зардевшейся от смущения и удовольствия горничной, он склонился к матери и прошептал так тихо, что никто кроме нее и тайком пробравшегося в гостиную и притаившегося за разлапистым фикусом Фрэнка не слышал:       – Особенно левый.       В общем, Меропа оказалась попаданием в десятку: исполнительная и тихая, она обладала неожиданно хорошими манерами, а главное, была некрасива.       Так некрасива, что Том, к удовольствию миссис Риддл, после того сомнительного комплимента на постоянно краснеющую в его присутствии служанку внимания больше не обращал, как не замечал и жарких влюбленных взглядов, которые та украдкой на него бросала. Более того, он даже имя ее не потрудился запомнить, называя то Европой, то Каллиопой.       А вот маленький Фрэнк новую горничную уродиной не считал. Однажды вечером он, заглянув к матери на кухню хозяйского дома, увидел, как Меропа, набегавшись за день, дремлет прямо над чашкой горячего чая. И в этот момент, когда глаза ее были закрыты, а лицо расслаблено, она показалась мальчику неотличимо похожей на принцессу с картинки в старинной книжке сказок, которую ему как-то дала почитать миссис Риддл. Принцесса на той гравюре не была красавицей в общепринятом смысле этого слова: у нее не было ни голубых глаз, ни золотых волос, ни маленького носика, ни алого ротика. Но что-то такое неуловимое в ней все же было.       – Порода! – именно так, рассмотрев картинку, которую ей подсунул сын, миссис Брайс и объяснила ему это что-то.       Возможно, жаркой апрельской ночью это что-то смог увидеть и Том Риддл-младший, возвратившийся домой после встречи со старыми друзьями пьяным до полного изумления. А может, ничего подобного он, фальшиво и громко распевающий самую «подходящую» для середины весны песню «Джингл Бэллс», на самом деле и не заметил. А просто, добравшись с помощью горничной до собственной спальни, скинул неудобные лакированные ботинки, сорвал душный галстук и, попутно трахнув эту самую горничную, блаженно отрубился, начисто забыв в алкогольном угаре обо всех предшествующих событиях. Как о чем-то незначительном.       Кто не смог обо всем этом забыть, так это Фрэнк.       В тот вечер он долго слонялся по притихшему и уснувшему особняку, ожидая, когда припозднившиеся родители закончат чистить столовое серебро Риддлов. От скуки он залез почти под все диваны, вытерев собой пыль и обнаружив под одним закатившуюся туда гаванскую сигару мистера Риддла, а под другим шоколадную конфету в золотой фольге. Сунув конфету в рот, а сигару в нагрудный карман рубашки, Фрэнк отправился кататься на перилах лестницы, буквально отполировав их до блеска. После перегладил все фарфоровые статуэтки и провел пальцем по корешкам всех книг в малой гостиной на втором этаже, а затем вылез на балкон.       Там ему пришла в голову «гениальная» мысль: пройтись по перилам, как гимнаст по канату в цирке-шапито, куда прошлым летом его возил отец. Правда, цирковой канатоходец, гуляя под куполом, изображал из себя лондонского денди во фраке, цилиндре, с сигарой и тростью, а у Фрэнка из всего перечисленного была только сигара. Но ведь он и не профессионал, так что тут с него взятки гладки.       Честно говоря, у него все получилось прекрасно! Ну, почти... Взяв в зубы сигару и тихонько мыча цирковой марш себе под нос, Фрэнк обогнул по периметру уже почти весь дом, проходя от одного витого столба к другому, когда неожиданно услышал странное сопение, раздающееся из-за приоткрытой двери в одну из спален. Обернувшись на звук, в свете прикроватной лампы, горящей в комнате, он увидел абсолютно голый розовый зад, ритмично дергающийся над задранным темно-синим подолом форменного платья.       Нельзя сказать, что Фрэнк был не в курсе того процесса, после которого появляются дети. В конце концов, брачные игры лошадок и коровок не были для деревенского мальчишки тайной. Но знать и видеть – это все-таки две большие разницы. В свои почти девять лет к сценам, которые сейчас называют «18+», он был морально не готов, поэтому, шокированный, дернулся, поскользнулся, потерял равновесие и свалился прямиком на куст красных бегоний, росший прямо под окнами кухни.       Услышав треск ломающихся веток, старшие Брайсы выглянули на улицу и обнаружили ошарашенно трясущего головой Фрэнка, сидящего с гаванской сигарой во рту на погубленном кусте.       Решив, что безмозглое чадо мало того, что пыталось курить, отчего у него с непривычки закружилась голова, так еще и экспроприировало для своих целей хозяйский табак, они всыпали сыну так, что он неделю после взбучки не мог сидеть ровно. Фрэнк же, сообразив, что за подглядывание в хозяйские окна получит в разы больше, так и не раскрыл истинную причину своего бесславного падения.       Впрочем, через некоторое время все тайное и так стало явным.

***

      – Какая же ты дура! – рявкнула миссис Брайс так громко, что Фрэнк, как раз собиравшийся войти, передумал и замер, осторожно заглядывая в кухню из-за неплотно прикрытой двери.       Столь нелестной оценки, как оказалось, удостоилась Меропа. Произошло это после того, как экономка Риддл-Хауса увидела, что горничная пьет чай вприкуску с маринованным огурцом, макая последний в клубничное варенье.       – Он? – поднимая глаза на потолок, не унималась мать Фрэнка и, дождавшись робкого подтверждающего кивка, уточнила. – Когда?       – На святого Ансельма(2), –тихо ответила Меропа, верно поняв вопрос.       – Три месяца?! – экономка рухнула на стул напротив девушки и покачала головой. – Господь-вседержитель, какая дура!       Некоторое время на кухне стояла тишина, прерываемая лишь редкими всхлипами Меропы, а потом миссис Брайс решительно встряхнулась и деловито поинтересовалась:       – А он что?       – А он забы-ыл, – уже не сдерживаясь, разревелась девушка. – Я ему вчера напо-омнила о той но-очи, а он рассмея-ялся. Сказал, смешная шу-утка, Европа!       – А ты что?       – А я его лю-юблю!       – Дура! – вновь припечатала миссис Брайс. – У него же свадьба на следующей неделе! Кто ты, а кто он!       – Верно, – высморкавшись и немного успокоившись, кивнула горничная и тут неожиданно для экономки и ее сына, притаившегося за дверью, выдала совершенно сумасшедшую фразу. – Для Гонтов – это такой мезальянс! Мало того, что Том – самый обычный человек, так еще и мой род гораздо древнее и знатнее Риддлов.       – Что?! – выдохнула экономка и, вытаращив глаза, уставилась на, видимо, слегка двинувшуюся от переживаний девушку.       А та, словно бы не замечая, какое впечатление производят ее слова, продолжила лихорадочно бормотать:       – Отец, конечно, этого брака не примет. И брат тоже. Может быть, даже проклянут. Но миссис Риддл ведь тоже женщина! – Меропа подняла на экономку полные надежды глаза. – Она же должна понять и помочь, правда?       – Не вздумай! – прошипела миссис Брайс, понимая, что именно эта глупая девчонка собралась сделать. – Твое слово против его. Он им сын, а ты – приблудная. Вылетишь, как пробка из бутылки. Таись, дурочка! Чем дольше они не узнают, тем дольше ты тут прослужишь, тем больше денег скопишь, тем дольше сможешь прожить с младенцем без работы.       Разумеется, Меропа доброго совета не послушала. Тем же вечером она поднялась в спальню к миссис Риддл для серьезного и решительного разговора, а уже через четверть часа вновь появилась на кухне. Мертвенно бледная, с крепко сжатыми губами, стиснутыми зубами и неестественно прямой спиной.       – Выгнала, – то ли спросила, то ли констатировала очевидное миссис Брайс, собиравшая в тот момент поднос с чаем и нежнейшей выпечкой для молодого хозяина.       – Облагодетельствовала меня, потаскуху неблагодарную. Шлюху, не ценящую доброго отношения, – неестественно спокойным голосом сообщила горничная. – Выделила двадцать фунтов для скорейшего решения проблемы у повитухи и милостиво разрешила доработать до конца дня. После чего я, последняя представительница древнего и благородного рода Гонтов, должна оправиться в ту грязную и вонючую выгребную яму, откуда выползла.       – Ну, что будешь делать? –тронула ее за плечо экономка.       Долгое время Меропа молчала, словно обдумывая какие-то варианты, а потом подняла на миссис Брайс потемневшие от еле сдерживаемого гнева глаза:       – Дорабатывать, – прошипела девушка, усмехаясь той самой мерзкой ухмылкой, какой ее отец доводил окружающих до трясучки, и, подхватив поднос, направилась к двери. – Пятичасовой чай мастера Тома не может ждать.       А на следующий день все жители Литтл Хэнглтона, не жалея языков, обсуждали потрясающую новость: Том Риддл, обчистив родительский сейф, сбежал с косоглазой дочкой местного психа, бросив свою красавицу-невесту буквально накануне свадьбы. Правда, к Рождеству он уже вернулся обратно, яростно утверждая, что его опоили и околдовали, а в январе даже смог аннулировать свой скоропостижный брак, что, по слухам, стоило Риддлам немалых денег и в чем, по тем же слухам, принимал непосредственное участие и местный пьяница Билли Эверетин, разжившийся тогда кругленькой суммой.       Однако было уже поздно.       Пришедший в ярость, барон Ч...тон не оставил от репутации Риддлов камня на камне, а их соседи, дождавшиеся-таки своего шанса, его не упустили. Сесилия, проплакав пару недель, утешилась в объятьях другого молодого эсквайра. Может быть, не такого красивого, как Том Риддл, но гораздо более верного и куда сильнее ценящего честь, оказанную ему семейством Ч...тонов.       Гонтов же с тех пор не видели.       Лишь однажды, грозовой августовской ночью 1943 года, Фрэнк, возвращавшийся в Риддл-хаус после приятного вечера, проведенного в «Висельнике» со стаканчиком янтарного виски, встретил недалеко от ворот поместья Морфина Гонта. Вымокшего до нитки, невменяемого, что-то громко шипящего и грозящего кулаком пронизываемым молниями небесам.       На следующее утро Риддлов нашли мертвыми, Фрэнка пытались линчевать, затем арестовали, а потом и отпустили. В появление Гонта так и не поверили. Тем более что он в Литтл Хэнглтоне больше никогда не появлялся.

***

      Фрэнк Брайс тряхнул головой, отгоняя непонятно почему всплывшие в голове воспоминания, и, подслеповато щурясь, удивленно посмотрел на стоящую перед ним высокую девочку, пристально глядящую ему в глаза.       – Так чего вы, эт-самое, делаете-то тут, а?       – Жаждем осмотреть домик, почтенный! – кивая на торчащую посреди лужайки покосившуюся дощечку с когда-то ярко-красной, но давно поблекшей надписью «Сдается! Недорого!», ответил ему дружелюбно лыбящийся колобок в шортах, маячивший за спиной девочки.       Мелисса на секунду зажмурилась, разрывая зрительный контакт со сторожем, а затем, тоже бросив мимолетный взгляд на табличку, усмехнулась. В то, что можно дешево снять огромный трехэтажный особняк обставленный, судя по изящной садовой мебели и вычурному фонарю из цветного стекла над витражной входной дверью, антиквариатом, верилось слабо. Да, дом, разумеется, расположен в деревенской глуши, а не в столице графства. Но, в конце концов, для некоторых арендаторов глушь отнюдь не недостаток, а преимущество. Девочка легко могла представить какую-нибудь обеспеченную пожилую пару, планирующую провести остаток жизни в спокойном и живописном месте, или начинающего молодого или не очень писателя, ваяющего вдалеке от соблазнов и суеты больших городов новый Великий Английский Роман. Она была права.       Старик Брайс за почти пятьдесят лет, прошедших после смерти Риддлов, насмотрелся и на молодоженов, ищущих уединения в свой первый, медовый, год. И на чахоточников(3), пытающихся поправить здоровье цельным коровьим молоком. И на родителей, вывозящих разновозрастных чад на свежий воздух. И на людей искусства всех сортов. Дольше пяти-шести недель в особняке не продержался никто. Именно об этом Фрэнк, ковыляя по дорожке и громыхая связкой ключей, и предупредил потенциальных арендаторов.       – Почему? – поинтересовалась Мелисса, с любопытством осматриваясь.       – Убийца, эт-самое, садовник, – раздраженно буркнул Брайс. – Мало вам, да? Вы ж знаете, эт-самое, кто я? Сплетница Флеминг просветила, да?       – Ага! – радостно подтвердил Арг и, картинно заламывая руки, пафосно произнес. – Вы – изверг, годами выдирающий сорнячки, уничтожая зеленые легкие планетки. Маньяк, устраивающий геноцидик всевозможным гусеничкам, жучкам, хомячкам и сусликам. А ведь у них всех могли бы быть детки! И у деток детки! И у их деток детки! Да и – как там говорится? – все мы божьи тварюшки и бла-бла-бла! Резюмирую: вы страшный человек, хомячков жалко.       Гоблин картинно всхлипнул и смахнул несуществующие слезы с глаз.       – Чего жалеть-то? Хомяк – это ж крыс, эт-самое, бесхвостый! – фыркнул старик с некоторым облегчением, поняв, что визитеры настроены дружелюбно и ни в чем его обвинять не собираются, а затем снял слегка заржавевший массивный навесной замок и распахнул входную дверь перед посетителями.       Шагнув через порог, Мелисса мгновенно остановилась и, с шумом втянув в себя воздух, зябко передернула плечами. В доме было прохладно. И это была вовсе не та благословенная свежесть, которую ощущаешь, войдя в полутемное помещение жарким летним днем. Казалось, в холле было градусов на семь-восемь меньше, чем на улице, а с лестницы, ведущей на верхние этажи, веяло чем-то знакомым. Сладковатым... Приторным... Смертью? Нет, понятно, что в доме произошло тройное убийство, но чтобы след остался спустя полвека?!       Размахивать посохом при Брайсе, накладывая на дом весь спектр известных ей диагностических заклинаний, Мелисса, разумеется, не могла, поэтому она на мгновение прикрыла глаза и максимально сосредоточилась на внутренних ощущениях. Совсем как на субботних занятиях с Халидом, когда арабский маг традиционно тащил свою ученицу на руины какого-нибудь старинного замка, или дома, или гробницы, и там девочке предлагалось без посоха и палочки определить, что именно и в каком количестве обретается в развалинах, а заодно запомнить реакцию собственного организма на каждый конкретный вид нежити.       Разумеется, первые результаты подобных экспериментов были, что называется, «пальцем в небо», но со временем количество перешло в качество, и теперь Мелисса точно знала, что от искусственной нежити у нее начинает ломить висок, от инфери, да и вообще от любого неупокоенного трупа, крутить живот, а призраки всех мастей вызывали озноб и толпу марширующих по коже мурашек.       – Если, эт-самое, арендовать решитесь, то ставни-то я открою, доски уберу, а чердак, эт-самое, заперт и две хозяйские спальни на втором этаже тоже, да! – не обращая внимания на застывшую девочку, бубнил за ее спиной садовник, обращаясь к вошедшим следом Аргу и Кунигунде. – Туда не суйтесь. Да и вообще, эт-самое, лучше ничего не переставлять.       – И с чем связаны подобные ограниченьица? – поинтересовался гоблин.       – С тем, что хотя убийца и не садовник, – не давая Брайсу ответить, негромко сказала Мелисса, открыв глаза, – но домик с привидениями.       «Точнее, с одним, – мысленно поправила она саму себя. – Естественного происхождения, что замечательно, недавним, что хорошо, но непуганым, а потому наглым и весьма и весьма агрессивным, что довольно печально. Для арендаторов, разумеется!»       – Чувствительная, эт-самое, да? – удивленно хмыкнул садовник и обратился к Аргу. – Вы дочку-то послушайте! Я-то что молчал: ведь поначалу-то никто никогда не верит! Только потом всё, эт-самое, летает, всё взрывается. А все бегут и, эт-самое, орут, да! Нынешний-то владелец кого только, эт-самое, не звал на помощь. И полисмена. И священника. И даже, эт-самое, мы... ми... Мэдиума – вот! – какого-то притащил. Без толку! Ни сдать не может, ни, эт-самое, продать. Дом-то теперь все стороной обходят! Только мальчишки местные лазят. Крутости, эт-самое, добирают, да!       «Летает?! Взрывается?! Ну надо же! – восхитилась Мелисса. – По признакам полтергейст, а ощущается именно как привидение... Получается, при жизни этот призрак не был магом!»       О правильности этой гипотезы свидетельствовало не только то, что резвящаяся в особняке нежить ощущалась иначе, чем тот же Кровавый Барон, но и ее довольно разнообразные способности.       Дело было в том, что привидения волшебников редко развивали свои посмертные возможности, ведь их магический потенциал при жизни был несоизмеримо больше. Они превосходно понимали, что даже за века постоянных тренировок не смогут достичь и края того уровня, который у них когда-то был, а потому часто довольствовались крохами.       А вот чрезвычайно редкие, можно сказать, краснокнижные призраки маглов, при жизни волшебными возможностями не обладавшие, наоборот, развивались стремительно. В конце концов, такие привидения обитали в домах обычных людей, которые видеть и слышать нежить не могли по определению, а значит, им требовалось нечто куда более существенное, чем завывания потусторонним голосом или лязг призрачных кандалов, чтобы привлечь к себе внимание или защитить ту территорию, которую они считали своей.       – А мебель? Картины? – с интересом глядя на сторожа, продолжал начатый с ним разговор Арг. – Это ведь можно было распродать, чтобы хоть как-то окупить содержание этой махины.       – Так мебель-то покойный мистер Риддл, говорят, для миссис Мэри под дом заказывал, под размеры. Еще до свадьбы. Угодить, эт-самое, невесте-то хотел, да! Характер-то у нее был, эт-самое, о-го-го! Не кот начхал! – сторож с многозначительным видом поднял палец к потолку. – Ну, сейчас-то кое-что продали, конечно. Софу, эт-самое, пару диванов, французское бюро, пейзаж из гостиной, кресло-качалку, натюрморт из столовой. А остальное нестандартное, эт-самое, всё, да!       В момент, когда старик Брайс заговорил о продаже дома и распродаже имущества, температура в комнате понизилась еще сильнее, и Мелисса, четко уловившая холодную, яростную волну негодования и ненависти, направленную прямо на них, резко развернулась к гоблинам и скомандовала:       – Мистер Брайс хочет показать вам сад. И еще час будет хотеть.       – Точно, сами справитесь, госпожа? – уточнил посерьезневший Арг, а после подтверждающего кивка, сунул руку в правый карман шортов, вытащил оттуда щепотку какого-то серого порошка и неожиданно осыпал им попытавшегося возразить Фрэнка, резко щелкнув при этом пальцами.       Пыль смерчем закружились вокруг замершего старика, а когда осела, Фрэнк встрепенулся и преданно уставился на Арга, ожидая распоряжений. Гоблин не разочаровал. Хлопнув старика по плечу, он поинтересовался:       – А не покажете ли вы нам прекрасный здешний розарий, о, великий уничтожитель гусениц?       После того, как за садовником и гоблинами захлопнулась входная дверь, девочка легонько стукнула посохом о пол, делая его видимым, и медленно направилась на второй этаж.

***

      – Раз-два-три-четыре-пять! Я иду тебя искать! – бормотала Мелисса, сканируя окружающее пространство. – Кто, как говорится, не спрятался...       Слабые эманации смерти ощущались везде, видимо, призрак развлекался по полной программе, ни в чем себе не отказывая, но сильнее всего тянуло как раз из запертых комнат.       Не особо задумываясь над вопросами морали и этики, Мелисса взмахнула рукой и одна из запертых дверей отворилась.       Сделав шаг вперед, девочка замерла на пороге, завороженно уставившись на дагеротипы и фотографии конца прошлого - середины нынешнего века, развешанные и расставленные по всей комнате. А в углу кучей валялись пыльные фотоальбомы: в кожаных переплетах, в картонных, с золотым тиснением, с серебряным...       Спустя несколько минут Мелисса уже сидела на полу по-турецки, положив посох на колени, и, закусив губу почти до крови, перелистывала пожелтевшие от времени страницы с наклеенными на них черно-белыми хрупкими снимками. Впервые в жизни она видела людей, про которых могла определенно сказать: «Мы – кровные родственники!»       Нет, разумеется, она помнила Лили и знала Петунию, но похожа на них никогда не была. А здесь фамильное сходство было очевидно даже без подтверждающих документов и генетического анализа. Оно было просто написано на лице.       Незнакомые мужчины, женщины, дети и старики так же, как она сама, щурились, похоже улыбались и привычно морщились. А ее лицо оказалось почти идентичной копией юной Мэри Риддл, которая серьезно смотрела на девочку со своей свадебной фотографии, датированной мартом 1903 года, и ее не менее юного сына, красавчика с темными волнистыми волосами, улыбающегося со снимка, на обороте которого химическим карандашом было выведено: «Том Риддл, 20 лет». Отличались только глаза: цветом. Глаза Риддлов были светлыми.       – Может, серые? – задумчиво пробормотала девочка себе под нос.       – Голубые, – раздался сзади чопорный голос, который через мгновение перешел в оглушительный крик. – Это моя комната! Это мои вещи! Это мой дом! Во-он!       Не меняя позы, Мелисса, чуть приподняв ноги и уперевшись руками в пол, развернулась и с любопытством уставилась на давно ожидаемое привидение. В принципе, она и в спальню-то эту вломилась, чтобы призрак, явно защищающий свой ареал обитания, проявил себя во всей красе. Хотя, надо признать, вломилась удачно: в противном случае, вряд ли бы ей когда-нибудь выпала возможность полюбоваться семейными фотографиями.       Сейчас перед Мелиссой зависло разъяренное привидение женщины лет шестидесяти, в длинном платье, с ниткой жемчуга на шее и высокой строгой прической. Прозрачная дама, с каждой секундой увеличивающаяся в размерах, достаточно злобно смотрела на девочку, видимо, ожидая, что та завизжит от ужаса и, путаясь в собственных ногах, бросится наутек. Однако ее ожидания не оправдались. Мелисса приветливо помахала привидению рукой и радостно поинтересовалась:       – Как жизнь? Что нового?       Разумеется, это была провокация. Вопросы о жизни и новостях для давно умершего существа были форменной красной тряпкой. Призрачная дама не разочаровала: мгновенно уменьшившись и уплотнившись, она метнулась к девочке, явно намереваясь прошить ее тело насквозь. Впрочем, именно это Мелиссе и было нужно. Вряд ли агрессивная леди позволила бы наложить на себя диагностические заклинания, поэтому, чтобы определить, была ли ее смерть естественной или насильственной, обычной или от магических причин, такой импровизированный экспресс-тест был просто необходим.       Призрак серебристым метеором пронесся сквозь тело Мелиссы, и девочка настороженно прислушалась к себе. Никаких неприятных ощущений ни в сердце, ни в желудке, ни в легких. Значит, ни инфаркта, ни отравления, ни утопления, ни удушения, ни, тем более, огнестрела – ничего этого не было. Девочка ощутила лишь краткое холодное оцепенение и, как ни странно, легкую эйфорию. Дама умерла легко, быстро, безболезненно и... абсолютно здоровой.       – Авада? – потрясенно прошептала Мелисса, мгновенно вскакивая на ноги и резким движением посоха окружая растерявшееся отсутствием обычной реакции на свои действия привидение магической сетью.       Какое-то время призрак пытался прорвать контур, бросаясь то в одну, то в другую сторону, но каждый раз, обжигаясь и шипя от боли, возвращался в центр ловушки. Когда привидение успокоилось, девочка поинтересовалась:       – С кем имею честь?       Женщина метнула в нее грозный взгляд и скрестила руки на груди:       – Миссис Мэри Риддл. Хозяйка этого дома.       – Вот эта Мэри Риддл? – Мелисса кивнула на валяющийся на полу свадебный альбом начала века.       – Разве это не очевидно? – высокомерно хмыкнула призрачная леди, а потом, вероятно, вспомнив о манерах, которыми обладала при жизни, показала рукой на стоящий рядом с кроватью пуфик и предложила. – Присаживайтесь, юная леди. И представьтесь, будьте любезны.       – Мелисса Эванс, – удовлетворила ее просьбу девочка и, устраиваясь на пуфике поудобнее, еще раз уточнила. – Та самая Мэри Риддл, которая сунула Меропе Гонт двадцатку на аборт?       – Лучше бы я своими руками придушила эту неблагодарную уродливую тварь, разрушившую нашу жизнь! – мгновенно вызверилась прозрачная дама.       «Ну и норов! Если учесть, что у призраков все черты характера несколько блекнут, представляю себе, какого жара она могла дать при жизни!» – подумала Мелисса, а вслух поинтересовалась:       – Что, правда, такая уродливая?       Честно говоря, этот вопрос ее действительно занимал: из потускневших детских воспоминаний Фрэнка сложно было составить определенное мнение о реальной внешности Меропы Гонт. Миссис Риддл сначала опешила, словно бы удивляясь, что кто-то вообще может сомневаться в ее экспертной оценке, а потом кивнула головой в сторону большой кровати под балдахином.       – Левая тумбочка. Верхний ящик.       В указанном месте оказалась еще одна фотография. На ней ослепительно улыбающийся Том Риддл влюбленными глазами с обожанием смотрел на худенькую, почти прозрачную черноволосую и черноглазую девушку в белом платье в пол. На обороте летящим наклонным почерком было написано: «Лондон, 1-е августа 1926 года. Счастливейший день! День свадьбы с моей ненаглядной Меропой. Мама, порадуйся же за нас и благослови!»       Что касается невесты, то она тоже старательно улыбалась в объектив и изо всех сил изображала счастье. Но ее лицо... Это было лицо приговоренного: пустые глаза, деланная невозмутимость и тревожное ежесекундное ожидание конца. Такие лица Мелисса видела у смертельно больных маглов, к которым она приходила с Северусом и Фенриром. Видимо, ничего хорошего от этого брака Меропа не ждала, а действовала из каких-то неизвестных соображений. Однако и уродиной она определенно не была. У нее были тонкие правильные черты, изящная шея, красивые длинные пальцы и шикарные волосы. Если бы не косоглазие, которое напрочь убивало всю прелесть ее лица, ее, пожалуй, можно было бы назвать привлекательной. Но когда один глаз юной леди смотрит на собеседника, а другой в Африку, говорить о красоте весьма и весьма сложно.       – А глаза у бабушки действительно потрясающие. Особенно левый, – пробормотала Мелисса и, глубоко вздохнув, воскликнула. – Господи, ну и семейка у меня! В анамнезе ни одной просто влюбленной друг в друга пары. Сплошной секс до брака, залеты и брошенные дети. Успокойте меня, а! Скажите, что хотя бы у вас с прадедом все было нормально!       – Ты! Ты отродье отродья отродья, что убило меня?! – свистящим шепотом прошипела неожиданно разучившаяся говорить на правильном английском миссис Риддл.       – Отродье отродья отродья? Бр-р-р, – девочка потрясла головой. – Мозголомная фраза. Если вы о грохнувшем вас Морфине Гонте, – кстати, я его уже почти понимаю! – то он мой дядя. Или двоюродный дед? Слушайте, как правильно? Все время путаюсь в этих степенях родства!       – Нет! Ты – дочь сына этой твари? – призрачная дама яростно ткнула пальцем в контур магической сети, указывая на фотографию в руках Мелиссы, и, зашипев от боли, отдернула его.       – Вас троих убил не Морфин, а мой вездесущий папенька? – мгновенно вскинулась Мелисса, улавливая главное. – Подождите, а как он ухитрился не получить метку предателя крови за отцеубийство?

***

      В августе 1943 года на ужин в особняк на холме пожаловали незваные гости. Впрочем, один из визитеров, а именно Морфин Гонт, кажется, даже не понял, что куда-то явился, а тем более без спроса, так как просто стоял с отсутствующим взглядом и что-то шипел себе под нос, а второй – Том Риддл – незваным себя отнюдь не считал. Напротив, учитывая довольно близкую степень родства с семейством Риддл, предполагал, что хотя бы на элементарную вежливость и чашку чая рассчитывать сможет.       Однако мистер Том Риддл-старший даже не отвлекся от интереснейшей передовицы в вечерней «Таймс», хмыкнув лишь, что нужно вызвать констебля. Тридцатишестилетний мистер Том Риддл, в данном случае уже средний, медленно и с чувством пилил бифштекс серебряным ножичком и делал вид, что в столовой, кроме него и его родителей, вообще никого нет. Хотя отца в его стремлении привлечь полицию и поддержал. А вот Мэри Риддл, неожиданно почувствовавшая опасность как для любимого сына, так и с грехом пополам собранной из кусков репутации семьи, была категорически против огласки, поэтому кинулась на амбразуру со всем пылом. Она не поленилась встать, сходить в кабинет супруга и предъявить незваным гостям заключение суда, датированное январем 1927 года.       В этом документе черным по белому было написано, что брак между Томом Риддлом и Меропой Гонт аннулируется, так как, во-первых, был заключен под принуждением. А во-вторых, мисс Гонт была беременна от другого мужчины(4), некоего Уильяма Эверетина, 1876 года рождения, письменное заявление которого прилагалось.       Миссис Риддл с чувством прочитала документ вслух, попутно в непарламентских выражениях комментируя, что именно она думает обо всей этой ситуации, о Гонтах и о самозваном внуке. После чего, величественным движением указав визитерам на дверь, она вернулась за стол, бросила на колени ослепительно белую салфетку и... вдруг поняла, что не может пошевелить и пальцем.       С трудом скосив глаза на мужа и сына, Мэри осознала, что они оказались в том же положении. А новоявленный внучок с фирменной мерзкой гонтовской ухмылкой, так дисгармонирующей с красивым риддловским лицом, стоял перед ними, крутя в пальцах изящную темную палочку.       – Еще сегодня утром я даже не знал, что вы живете в Литтл Хэнглтоне, – нарушил он молчание. – Этот визит был чистой воды экспромтом. Мне захотелось понять, почему все сложилось именно так, а не иначе. Почему я при живом отце...       Тут миссис Риддл не сдержалась и попыталась высказать свои возражения, но звук, с трудом сорвавшийся с непослушных губ, был не громче комариного писка. Юноша посмотрел на нее и рявкнул:       – Можешь подтереться своими бумажками, старая ты сволочь. У меня на лбу сто двадцатым кеглем написано, что появлением на свет я обязан вот этому куску дерьма, – и, махнув рукой в сторону ее парализованного сына, он повторил срывающимся от еле сдерживаемой злобы голосом. – Почему я при живом отце вырос в приюте? Почему я лет с шести вынужден был защищать свою красивую задницу от всякого рода высокопоставленных приютских благотворителей(5)? Почему я летом пашу на двух работах, чтобы заработать себе на приличные тряпки и на пожрать? Почему я четвертый год выживаю под бомбами в Лондоне, когда здесь, в провинции, у меня, оказывается, есть живущие в свое удовольствие и жрущие в три горла родственнички? И знаете, хрен бы у меня получилось и вырасти, и защититься, и выжить, если бы я не мог, например, вот так...       Он резко рубанул ребром ладони по воздуху, и миссис Риддл почувствовала себя так, словно ее огрели невидимой плетью. Еще удар. И еще. Судя по тихим стонам, срывавшимся с оцепеневших губ ее мужа и сына, они испытывали те же ощущения, что и она.       – И наконец, главный вопрос, – Том остановил экзекуцию так же неожиданно, как и начал. – Что мне теперь с вами делать?       Какое-то время он напряженно думал, а потом усмехнулся:       – Ну, что ж... Мене, текел(6), господа маглы!

***

      – И что же он сделал? – подалась вперед Мелисса.       А сделал Том Риддл буквально следующее: вытащил из кармана обычный с виду кусок мела, нанес на блестящий паркетный пол два правильных круга – один побольше, другой поменьше – и окружил его неизвестными миссис Риддл фигурами. Видимо, рунами, поскольку призрачная дама предположила, что это была какая-то тайная нацистская символика, ведь некоторые из значков походили на символы подразделений СС с фотографий, активно тиражируемых в то время в газетах.       Затем Том повернулся к Риддлам и какое-то время оценивающе смотрел на них, будто решая, с кого начать. «Посчастливилось» мистеру Риддлу-старшему. После резкого взмаха волшебной палочки мистер Риддл, все еще безмолвный и неподвижный, взмыл в воздух и перевернулся вниз головой. Подчиняясь направляющему движению руки собственного внука, произносящего в тот момент настолько зубодробительную фразу на латыни, что Мэри Риддл, несмотря на все свое классическое образование, даже не бралась ее повторить, он пролетел несколько футов по комнате, после чего его приземлили на спину точно в центре большого рунного круга.       А Том Риддл вытащил из-за пазухи маленькую черную то ли книжку, то ли тетрадку и, положив ее на грудь мистеру Риддлу, встал в малый рунный круг. Затем он протянул руку в сторону, и Морфин Гонт, до сей минуты пребывающий в каком-то своем мирке, вынырнул оттуда, достал из потертого и заляпанного какими-то пятнами рукава старомодного сюртука изогнутую деревянную палочку, увитую серебряными нитями, и протянул Тому.       – Авада Кедавра!       В тот момент, когда зеленый луч достиг груди пожилого джентльмена и прервал его земной путь навсегда, Том Риддл, глубоко выдохнув, рухнул на колени, а из его рта вырвался маленький, ослепительно белый сгусток энергии, похожий на шаровую молнию, который, зависнув на некоторое время перед его лицом, вдруг задрожал и завертелся вокруг своей оси, как стрелка компаса, поднесенного к магниту, а затем устремился к черной тетради, мгновенно впитавшись в нее.       Некоторое время бледный юноша стоял на коленях, пытаясь отдышаться, пока его будущие жертвы с ужасом смотрели на абсолютно неподвижного и, видимо, окончательно мертвого мистера Риддла-старшего. Потом Том все же смог привести себя в вертикальное положение, достал из кармана какие-то флаконы из цветного стекла и по очереди залпом выпил их содержимое. Краска почти мгновенно вернулась на его лицо, и он, видимо, нашел в себе достаточно сил, чтобы продолжить, поскольку велел Морфину вернуть тело своего деда на его законное место за столом, а сам снова повернулся к обездвиженным родственникам.       На этот раз его выбор пал на Тома Риддла-среднего.       – И? – поторопила Мелисса призрачную даму, погрузившуюся в страшные для нее воспоминания той ночи.       – Только это отродье направило на сына свою палку, как ненормальный Морфин вдруг очнулся, схватил его за локоть и стал что-то шипеть. Громко шипел, зло. Как гадюка какая-то или кобра. Из человеческих слов были только: «да Меропа за тебя». И еще рефреном: нельзя-нельзя-нельзя. Тот с брезгливой усмешкой стряхнул руку Гонта и сказал: «Тогда он твой!» И посмотрел на меня.       Привидение вновь надолго замолчало.       – Вас тоже поместили в круг? – начала задавать наводящие вопросы Мелиссы, понимая, что в противном случае информация будет выдаваться в час по чайной ложке.       – Да, – кивнула миссис Риддл.       – И что положили вам на грудь?       – Кольцо.       – Какое кольцо? – сделала охотничью стойку девочка, практически не сомневаясь, что речь шла о фамильном кольце Гонтов, том самом, что украли из Гринготтса. – Вам удалось его рассмотреть?       – Мне было не до того! – вновь разъярился призрак. – Я думала только об одном, как спасти своего сына и защитить свой дом!       «Видимо, поэтому ты и не умерла окончательно», – отстраненно подумала Мелисса и, чуть сжав магическую сеть, чтобы прервать очередной всплеск ярости собеседницы, ледяным тоном произнесла:       – И все же я вынуждена настаивать.       – Кольцо как кольцо, – сдалась миссис Риддл, сжавшись и стараясь не касаться волшебного контура. – Из желтого металла. Возможно, золотое. Хотя вряд ли. Булыжники в золото не обрамляют.       В общем, ситуация слегка прояснилась. Судя по тому, что рассказывала призрачная дама, той августовской ночью Том Риддл воспользовался подходящим случаем и сотворил сразу два хоркрукса.       Причем после создания первого он утратил либо часть аналитических способностей, либо определенный кусок памяти. Поскольку ничем иным его суицидальное стремление сотворить второй якорь, принеся в жертву собственного батюшку, объяснить нельзя. И если бы Морфин Гонт вовремя не притормозил слетевшего с катушек племянника, тот всенепременно получил бы печать предателя крови за отцеубийство, да еще и умер бы от магического истощения в процессе создания третьего хоркрукса.       «Дело за малым: найти фонящую темной магией тетрадь и кольцо!» – подумала Мелисса и, резко поднявшись с пуфика, посмотрела на висящую перед ней миссис Риддл:       – Что ж, мэм... Давайте решать, что мы будем делать с вами.

***

      Миссис Риддл, разумеется, была развоплощена.       Во-первых, она и сама устала от полувекового одинокого существования и желала отправиться к сыну, где бы он ни находился.       А во-вторых, Мелисса вовсе не была настроена оставлять в абсолютно незащищенном доме привидение, способное вытащить на белый свет уйму грязного фамильного белья.       Единственное, о чем попросило привидение перед уходом за грань, так это о том, чтобы девочка максимально защитила дом от вторжения и разворовывания, а по возможности, вообще его выкупила. Все же, даже несмотря на то, что Мелисса была «отродьем отродья отродья», крови Риддлов в ней было куда больше, чем в нынешнем владельце особняка на холме – дальнем родственнике самой Мэри.       Мелисса обещала подумать и, хотя и не была уверена, что этот дом ей необходим, все же после развоплощения призрака потратила пятнадцать минут на то, чтобы нанести маглоотталкивающие и отпугивающие руны на косяки входной двери и черного хода.       В принципе, на этом дела в Литтл Хэнглтоне были почти завершены. Оставалось последнее: выполнить то, ради чего они вообще сюда приехали. Найти тело Бодрига. И, судя по всему, единственной подходящей развалюхой в округе была именно хибара Гонтов.       Нашли они ее достаточно легко. Нужно было всего лишь подняться на второй холм и у сломанного дуба свернуть на заросшую лопухами и колючей травой тропинку.       Когда впереди замаячила зияющая дырами крыша дома Гонтов, Мелисса почувствовала, как посох, настроенный на поиск мертвого тела, завибрировал: в зарослях крапивы недалеко от дома явно было зарыто что-то крупнее дохлого енота.       Подойдя к подозрительному месту, девочка одной рукой взяла ладонь Кунигунды, которая, очевидно, настолько прониклась серьезностью момента, что даже перестала шмыгать носом, а другой провела над землей. Да, сродство ощущалось.       – Здесь, – сказала Мелисса, очертив посохом примерный радиус.       Кунигунда, горько разрыдавшись, схватилась за портал и испарилась, чтобы через некоторое время вернуться вместе с матерью и сестрой и выкопать тело своего отца.       Арг проводил ее сочувственным взглядом и, щелчком пальцев убрав уже надоевшую ему иллюзию магла в шортах, поинтересовался:       – Ну, госпожа, по коникам?       Мелисса чуть подумала и отрицательно покачала головой.       – Сначала осмотрим дом, Арг, раз уж выдалась такая возможность. А заодно и дождемся наших дам. Думаю, поддержка и помощь им еще потребуется.       Гоблин согласно кивнул и вытащил из кармана медальон, украшенный разноцветными камнями. Подойдя к входной двери, он сделал несколько пассов рукой, внимательно следя за тем, какие камни начинают светиться и с какой интенсивностью. После чего повернулся к Мелиссе и, слегка нахмурившись, доложил:       – На входной двери ничего опасного нет, а вот в самом доме находится чрезвычайно сильный темный артефакт неизвестного назначения. Отсюда ничего про него сказать не могу: надо смотреть вблизи. В принципе, можно заходить, но ушки держать на макушке.       Они вошли в дом и оказались в темном, заросшем плесенью и покрытом пылью небольшом холле. Мощный поток энергии выбивался откуда-то справа, из-за обшарпанной, покосившейся, болтающейся на ржавых петлях двери. Осторожно открыв ее магией, Мелисса и Арг очутились в небольшой захламленной гостиной, в центре которой стоял сколоченный из грубых досок кривоногий стол. А на нем... преспокойно лежало кольцо из желтого металла с простым камнем, на котором был выбит равносторонний треугольник с вписанной в него окружностью и высотой, проведенной к основанию. То самое кольцо, числящееся за двадцать третьим порядковым номером в описи имущества сейфа Гонтов. То самое кольцо, которое стало хоркруксом после смерти миссис Риддл.       Мелисса только открыла рот, чтобы опять произнести это свое ставшее за последнее время сакраментальным «А-а-хре-е-не-еть», как вдруг последовал жесточайший ментальный удар, снесший ей несколько уровней окклюменционных щитов, которые она, по совету Снейпа, поддерживала практически постоянно.       Появилось жгучее желание обладать этим кольцом, надеть его и никогда не снимать, уничтожив любого, кто лишь посмотрит на него. А в голове раздались голоса, которые сначала вкрадчиво обещали могущество, силу и богатство, клялись вернуть к жизни самых дорогих, самых близких людей, а потом стали откровенно угрожать, суля всевозможные кары и несчастья, если девочка ослушается его и не наденет кольцо. Голоса становились все громче и громче, вызывая пульсирующую боль в висках.       Сзади вдруг что-то взорвалось, раздался оглушительный крик и звук падения.       Не обращая внимания на происходящее вокруг, Мелисса, закрыв глаза и сосредоточившись, сопротивлялась, шаг за шагом восстанавливая свои ментальные щиты, пока наконец голоса из оглушающих не превратились лишь в шепотки на периферии сознания. Только тогда девочка позволила себе чуть выдохнуть и, смахнув со лба холодный пот, обернулась.       Арг в глубоком обмороке лежал на грязном полу, прижимая к груди обожженную и покрывшуюся волдырями руку, а справа весело горели старинный буфет, пара плетеных стульев и продавленный с торчащими во все стороны пружинами диван. _______________ (1) Джентри – общее название мелкопоместного нетитулованного дворянства в Великобритании. «Прослойка» между йоменами и пэрами. (2) День святого Ансельма – 21 апреля. Меропа ответила так, потому что в конце XIX - начале ХХ века простые люди (как Брайсы) часто ориентировались в датах не по обычному календарю, а по церковному. (3) Изониазид, ведущий противотуберкулёзный препарат, был синтезирован в 1912 г., однако понадобилось больше сорока лет, чтобы установить его эффективность при лечении туберкулеза. Стрептомицин, первый противотуберкулезный антибиотик, был открыт в 1944 г., а широко применяться стал лишь в середине 50-х. (4) Брак в современной Англии может быть аннулирован по этим причинам. Что там было в 20-х - 30-х, уже другой вопрос. Я не юрист, и, если кто-то знает точно, что я не права, поправьте меня, пожалуйста. (5) В Англии конца XIX - начала XX века в приютах действительно «резвились» многие высокопоставленные педофилы. (6) Мене, текел – неполная цитата из Библии (Ветхий Завет). «Мене» – исчислено, «текел» – взвешено. Эти слова в значении: все исчислено, ты взвешен на весах и найден очень легким. Том Риддл уже произносил эту фразу в гл.20 ч.1.