Неведанные дали

      После всего, что она пережила, ей самой казалось странным, что она всё ещё сохраняет рассудок. Но она точно знала: она не сумасшедшая, а потому спорила с родителями до последнего. Исступлённо, остервенело, дико. И для родителей это было ещё одним подтверждением неадекватности их дочери. Для них всё было очевидно. Да и, что говорить, для всех это было очевидно. Разве будет человек в здравом уме резать себе запястье? Девушка знала, что да. Но кроме неё этого не знал никто.       Врач говорил с ней долго: спрашивал о её жизни, о шрамах, интересовался, о чём она думает, что чувствует — в общем, старался разузнать почти обо всём, о чём только можно. Говорить с ним было весьма неприятно, хотя он, казалось, из кожи вон лез, чтобы выглядеть дружелюбным. Но так действительно лишь казалось: ему было всё равно. Его уже заждалась любовница, а он вынужден сидеть здесь и говорить с очередной поступившей. Вердикт был вынесен без особых раздумий: стационар, принудительное. «Частный», — позже добавил отец.       Открыв дверь машины на ходу, она выпрыгнула на дорогу. Отец тут же ударил по тормозам. Она с трудом поднялась, но, увидев, что он с обеспокоенным видом уже бежит к ней — побежала сама, выжимая из себя все силы, которые в ней только были. Ей, кажется, удалось скрыться в лесу, который словно указывал ей путь, зная всё о её цели, и прятал её следы от преследователя. Она вышла к заправке в паре километров от места побега. На свалке рядом она подобрала пустую канистру, и, расплатившись за литр бензина припрятанной в маленьком кармашке мелочью и выдержав на себе удивлённый взгляд кассира, направилась обратно в лес. На небольшой рыжей поляне она облила левую руку и подожгла. Пусть это было и не так красиво, как у Куанг Дыка, но девушка упоённо и с восторгом смотрела на факел своей руки. А потом её нашли и привезли куда нужно.

***

      Пламенем полыхали листья деревьев, заботливо и с большой любовью высаженных много лет назад человеком, приглашённым специально для того, чтобы вдохнуть в двор частной психиатрической клиники жизнь. Маленькие яркие фонарики смотрели на пациентов на прогулке с раскинутых ветвей клёнов и вязов, с залитой серыми дождями и уже начавшей высыхать травы на ухоженных газонах, с уставшего потрескавшегося асфальта. Кто-то из них любил одиночество и доверительно ложился ветру на крыло, который в тот же миг уносил их в неизвестность, а другие — наоборот, очень любили своих братьев, и, когда приходила пора покидать родную мать, они плавно спускались вниз, чтобы в скором времени быть собранными в большую охапку таких же, как они. Они медленно умирали, но веселились. Смерть — не отсутствие жизни, а её красивое завершение, и осень — словно старость, с присущим ей уютом спокойствия, с размеренностью и неспешностью во всём, с острым чувством ностальгии, воспоминаниями о былом, с какой-то пронзительной, абсолютно необъяснимой тоской. И они считали своим безусловным долгом светить как можно ярче, помогая людям пережить один из этапов, который повторялся год за годом, век за веком, и будет повторяться ещё бесконечное число раз. Природа не знает времени, ей знакома лишь цикличность.       Девушка сидела под ними, гордо шелестевшими на ветру, почти каждый день. Обычно она читала какую-нибудь книгу или пела песни, но сегодня в её руках был сканворд. Братья вдохновлённо наблюдали за ней, бурно обсуждая загаданные слова, и, если знали ответ и видели, что девушка его не знает — начинали хором ей подсказывать. «Предшественник Спинозы, … Акоста, — задумчиво произнесла девушка, — мне нужно его имя назвать?» Братья переглянулись: тогда, много лет назад, это были не они, но вместе с тем — они. И они читали «Исследование традиции фарисеев в сравнении с Писаным Законом»! Когда под их мамой ещё стояла лавочка, посидеть на неё часто приходил умный дедушка, постоянно читавший безумно интересные книги. «Уриэль!» —завопила в один голос вся семья, но девушка, кажется, не слышала, и тогда их братья с соседних деревьев тоже присоединились и стали, что есть мочи, радостно кричать. Им так хотелось помочь ей с разгадкой! Но девушка лишь схватилась за уносимую ветром шапочку: она их не слышала.       Один день сменялся другим. Таблеток в стаканчике становилось всё больше. Глаза становились всё более блеклыми. Облака пели всё тише. Солнце светило всё реже. Ползком пробираясь под кожей, жизнь, казалось, уходила из девушки... медленно, но верно. И девушка начала постоянно раздирать ногтями свою обожжённую руку: чувствуя, что угасает, она искала подтверждения, что ещё жива. Ей хотелось видеть, что в ней ещё течёт кровь.       «Съешь таблетки» — ненавистная фраза. Рассудок постепенно покидал девушку, и какой-то частью своего сознания она понимала, что таблетки его не вернут. Не вернут, потому что именно они его и забирают. Через некоторое время девушка перестала понимать, откуда взялся на её шее этот шрам-поясок, почему на её лбу красуется полоска, в какой момент появился порез на правом запястье. Кажется, эти знаки несли в себе какие-то тайны, какие-то знания о её прошлом, но девушка была не в силах понять, какие. Она ничего не знала и об ожоге, но странное дело: откуда-то из глубины, из самой сердцевины, до которой извне никто и никогда не сможет добраться, до которой она и сама, на самом деле, никогда не доберётся, из самого потаённого места её души, которое делало её — ей, доносилось, что ожог отличается от остальных шрамов. От него пахло намерением.       Чувство вины, которое родители многие годы с особой нежностью взращивали в своей дочери, начало разрастаться с невиданной скоростью, и кожа девушки начала грубеть и покрываться слизью. Девушка всё отчётливее видела в себе Уробороса, и в какой-то момент пришло ясное осознание: выход есть, надо лишь заплестись в узел, да покрыть себя кизиловым лыком.