В трущобах Бруклина все спокойно

Подглядывать нехорошо, но Стив ничего не может с собой поделать, впивается глазами в тело Барнса, сгибающегося над тазом с водой, и мнит его своим. Нет, не Барнса, лишь его тело, и зависть эта такая черная, глубокая, неправильная, что Роджерсу одновременно стыдно и страшно, что он на нее способен. А кто бы не был? Он разглядывает чужие широкие плечи, загорелые руки, волосы на крепкой груди, сползает взглядом на узкие бедра, на рельефные икры, и думает, что их дружба - его персональный ад. Ну не может Бог и в самом деле считать это забавным: его уродство на фоне совершенного Барнса. Он отступает от двери тихо-тихо, шагая как можно осторожнее, чтобы половицы не скрипели: еще не хватало, чтобы Джеймс заметил его нездоровый вуайеризм. А после раздевается до белья в собственной спальне, вставая напротив зеркала, слишком маленького, чтобы охватить все его тело, но даже отражающегося куска хватает, чтобы взвыть от обиды: тонкие руки, похожие на веточки, цыплячья шея, и плечи узкие-узкие, как будто его сжали с обеих сторон, а распрямиться он не в силах. Прикрыть глаза и представить себя Барнсом легко, он ведь выучил его тело до мельчайших шрамов, до каждой родинки. Представить, что у него наконец красивое, сильное тело, здоровый крепкий организм, и нет этой слабости, этой астмы, этого презрительного взгляда каждой девчонки, которой он решается улыбнуться. Разрешить себе думать, что и он заслуживает теплоты и любви не меньше, чем Джеймс. И так просто возненавидеть Барнса, получающего все без усилий, просто потому, что он - это он. И ненависть эта куда страшней зависти. Стив ругает себя за то, что позволяет себе ее испытывать, но прекратить ее испытывать он не в силах. Поэтому когда Барнс возвращается с войны, куда Стива, разумеется, не взяли, изможденным и одноруким, Роджерс впервые чувствует себя счастливым в его присутствии. И берется перевязывать его подживающую культю с таким рвением, что Баки только благодарно вздыхает, неспособный пока делать это сам. А рассматривать чужое уродство оказывается самым потрясающим делом в его жизни. Потому что мысли о собственной ущербности оставляют его хотя бы ненадолго, делая их с Баки наконец равными. Только вот женщины смотрят на Джеймса по-прежнему мечтательно, а на Стива - с жалостью, и черт бы его побрал, этого Барнса, с его белозубой улыбкой и глазами синими, как васильки. Роджерс отходит к стойке за виски себе и Джеймсу и стаканом лимонада для его дамы и думает, что было бы здорово, вернись Джеймс, например, безногим, или контуженным, или не вернись он вовсе. И сам же холодеет от этой мысли. Ведь даже дешевый виски горчит во рту не так сильно, как это страшное, невысказанное желание. Как это черная, всепоглощающая ненависть. В тот вечер, бинтуя Баки руку, он впервые срывает пропитанные сукровицей бинты резче обычного и, глядя на искривившееся от боли лицо Джеймса, чувствует себя почти счастливым. Почти так же, как когда представлял себя им, стоя перед зеркалом в своей комнате. Он извиняется несколько раз, виновато глядя на друга, устало прикрывшего глаза, а после дергает еще один бинт со всей силы. И едва сдерживает улыбку, глядя на пропитывающую его кровь.