В трущобах Бруклина все спокойно

Баки хочется трогать Стива, как всех этих девушек, в чьи комнаты в общежитиях он пробирается по ночам. Нависать сверху, вжимаясь так, что самому же становится больно, покрывать поцелуями мигом алеющие щеки, спускаться по тонкой шее. Иногда он представляет, как прокладывает влажную дорожку от лица туда, где нет ни мягкой груди, ни шелковой кожи — только доска ребер, наверняка слишком острых, как и ключицы, в которые порой хочется вцепиться, как собака в кость, и светлых волос, уходящих за границу брюк. Ему хочется, до одури хочется, но он никогда ничего не делает. Даже не смотрит в сторону Роджерса. А в особо тяжелые моменты отправляется спать раньше обычно, списывая ранний отход ко сну на усталость и молясь, чтобы Стив не расслышал, как он часто и громко дышит, пытаясь выдрочить преследующее его желание в собственную ладонь. Он не позволяет себе делать никаких шагов, потому что знает, что его сорвет, дай Роджерс хотя бы намек на свое согласие, позволь он ему хотя бы предположить возможность этого согласия. Друзей не хотят, это знает каждый, только вот телу не прикажешь, и с каждым разом его девушки становятся хрупче, мельче, но ни одна пшеница пышных кудрей все равно не ласкает ладонь так, как отросшая светлая челка, когда Барнс взъерошивает Стиву волосы в непременно дружеском жесте. И ни одни тщательно напомаженные губы не походят на тонкие, узкие губы друга, так часто обветренные, слишком сухие, совсем не пример мягким ухоженным ртам его женщин, но такие до одури желанные, настолько, что и самому страшно. Но Джеймс уверен в своих силах и знает, что никогда не предаст Роджерса подобным образом. Только вот Роджерс не дурак, чтобы не видеть, что Баки терзается чем-то, о чем не хочет ему поведать, однако спрашивать не решается. Между ними практически нет секретов, нет, даже не так: между ними нет секретов, и если Джеймс молчит, то значит, это что-то действительно важное, поэтому Стив как настоящий друг просто старается быть рядом как можно чаще на случай, если Барнсу потребуется его плечо. Он пытается проводить с ним больше времени и не оставлять одного, даже перенимает свойственный Баки жест — положить руку на чужое плечо в ободряющем жесте. Только вот, кажется, Джеймс совсем не рад его поддержке, поэтому и сбегает как можно раньше, оправдываясь усталостью, и это беспокоит Роджерса, только вот как узнать правду, он не знает. — Бак, если что-то случилось, знай, я рядом, — он прислушивается к происходящему за дверью, но Джеймс молчит в ответ, а потом орет: — В этом и проблема, придурок, — а через минуту и сам появляется в проеме двери, приоткрывая ее ровно на столько, чтобы не пустить Роджерса, вздумай тот попытаться зайти. Но Стив не пытается, просто стоит в ожидании объяснений, которые не поступают, и вся эта ситуация такая глупая, что не остается ничего, кроме как сказать: — Ты же знаешь, что, что бы ни случилось, ты можешь на меня положиться. Только вот глаза Баки вспыхивают, и сам он смотрит с такой яростью в глазах, что Роджерс тушуется под этим взглядом, как будто это он в чем-то провинился, а не Баки ведет себя, как мудак, не позволяя им решить его проблемы вместе. Он делится этими соображениями с Джеймсом, только вот Барнс, вопреки его ожиданиям о слезливом признании и просьбе о помощи, начинает смеяться, и заткнуть его получается только тычком под ребра, однако Джеймс перехватывает его запястье и тихо говорит: — Стив, ты мне ничем не можешь помочь, поэтому просто не обращай внимания, — и отпускает его руку как будто бы с неохотой. И хотя ему хотелось бы верить, что Роджерс действительно пойдет на все, чтобы помочь, о такой помощи, которая мучает его странными снами, он просить не готов. Даже рассказать о таком было бы ошибкой. Он еще пару секунд вслушивается в недовольное сопение за дверью, а затем в шорох чужих шагов, и возвращается к кровати. Представить Стива, на которого действительно можно положиться, впечатывая его в собственную постель, оказывается нетрудным. Избегать его испытующего взгляда ранним утром, словно он слышал, как Барнс кончает с его именем на устах, оказывается куда сложней.