В трущобах Бруклина все спокойно

- Я бы хотел, чтобы, если что, ты был первым, так я не буду мучаться, - лицо у Стива перемазано грязью, виски влажные, нос красный от холода, а губы дрожат, и все это в совокупности такая жалкая картина, что подобный разговор очень даже в тему - самое место и время: где-то неподалеку земля разлетается градом камней и глины, разрытая на полтуловища тех, кому повезло меньше, и грохот стоит такой, что закладывать уши даже не приходится: слышишь и так еле-еле. Но слова Роджерса он разбирает, считывает по губам, и облизывает свои, пересохшие и искусанные в кровь, прежде чем негромко выдать: - Да, так было бы лучше, не пришлось бы больше с тобой няньчиться, - только вот если кто с кем и нянчится, так это Роджерс с ним: у Баки сломана нога, точнее, ему кажется, что она сломана: в этом месиве крови и боли, взрывов и свиста пуль не особо хочется узнавать, что все еще хуже, чем уже есть, и выбраться из укрытия у него нет никакой возможности. А Стив его не дотащит, слишком дохлый, чтобы утянуть такой вес. И уходить не хочет, чтобы выжил хотя бы один. "Я с тобой до конца, ты же помнишь?" - читается у него в глазах, и Барнс отводит свои, потому что конец ближе, чем идеалист Роджерс там себе думает, и если он не уберется отсюда, они подохнут оба, а брать на себя смерть друга Джеймс не готов, и плевать, что у мертвецов не бывает угрызений совести. - Я заберу твой свитер и буду с ним спать, - это черный юмор, это удар под дых, но лучше так, потому что говорить самое важное со всей искренностью сейчас не время, да и не место: подступившие слезы застилают обзор, и приходится несколько секунд тереть глаза, пытаясь сфокусировать зрение. - Постирать не забудь, - улыбка выходит кривой и усталой, а потом все проваливается во мрак, и больно так, что даже уже и не. Он не чувствует своего тела, и только немного жаль, что последние его слова были такими нелепыми. ... А Роджерс и правда забирает его свитер, сожженый, обугленный местами, провонявший гарью, дымом и потом. И кресло в зале его новой квартиры, маленькой и тесной, как раз для одного, становится поминальным местом, разве что портрета не хватает, но и это не проблема: все пространство пола завалено рисунками, в каждом штрихе которых - Баки, Баки, Баки. Живой, смеющийся, не собиравшийся умирать. - Я пошутил, - скажет однажды Стив предмету одежды и сам же рассмеется, поняв, как глупо он смотрится со стороны, - я никогда не хотел, чтобы ты был первым. И, нет, я не сплю с твоим свитером, хотя и поклялся, - и рассмеется снова, не замечая, как смех обращается плачем. - Потому что спать не получается. И жить не получается. И разделить эту боль не с кем.