В трущобах Бруклина все спокойно

Должно было повернуться как угодно, но не так, только не так. Стив должен был выбрать одну из этих восторженно щебечущих женщин, чьи отпечатки помады, кажется, навсегда стали атрибутом воротников всех его рубашек, зажить с ней долго и счастливо и отъебаться наконец от Барнса, который оказался не готов к таким изменениям в жизни друга: сила, слава, признание. Роджерса стало много, даже чересчур, и это касалось не только роста, веса и самоуверенности. Когда Стив впервые написал у него на лице несколько синяков, ему показалось, что тот просто выпускает пар, только вот драться с Капитаном - заведомо проигрышное дело, ведь какие у него были шансы? Да к тому же, ну это же Стив, сопляк, которого он выпестовал, с которым прошел ад плечом к плечу, как можно было бить ответно? Поэтому он просто лежал, слившись лопатками с досками пола, прикрывался рукой и надеялся, что обойдется синяками без существенных переломов. И, конечно, не ожидал, что закончится все не разбитым лицом. К врачу он тогда не обратился, да и куда обращаться с такими ранами? Отлеживался недели полторы, стонал от боли при каждом движении, разве что не плакал. И Стива в комнату не пускал, даже задвижку поставил, хотя какая, к херам, задвижка, если она тоньше мизинца нынешнего Роджерса и вряд ли его удержит. И ведь не удержала, и не то чтобы он сжался в комок, только выглядело все именно так, когда Стив ударил снова, правда, в этот раз не кулаком, а словами, и вышло это "Бак, ты мне нужен" куда больнее, чем если бы он просто прописал ему в челюсть. Что делать с этой информацией, он не знал, да и не хотел над ней думать. Хотелось вышвырнуть Роджерса из дома, жизни и откуда бы то ни было, но пришлось терпеть его дебильные извинения и попытки прикоснуться. Заботу эту дурацкую, какие-то лекарства, мази, даже попытки предложить свою помощь. Только вот Барнс никакой помощи не хотел и выгнал Стива из комнаты без зазрения совести. Но тот все равно вернулся, с едой и цветами какими-то, как будто Джеймс девчонка и цветы загладят то, что Роджерс сделал. Люди за такое не прощают, и Барнс не стал. А потом оказалось, что силы у них теперь примерно равны, но об этом Джеймс узнал позже, когда Стив снова решил, что ему все можно, потому что он сильнее, потому что он, черт побери, любит. Барнс не помнил, что с ним делали в плену, но оказался более чем благодарен за эксперименты над его телом, когда получилось играючи отшвырнуть Роджерса подальше, заломить руки, ткнуть носом в пыльный ковер. Унижать ответным методом не стал, все-таки это не он из них двоих поехавший на всю голову супергерой, но ощущение силы понравилось, и синяки на чужом лице тоже, и хруст костей под руками, ставшими словно железными. В один прекрасный момент это наверняка должно было закончиться какой-нибудь несовместимой с жизнью травмой, только вот оба оставались целы, во всяком случае физически точно, потому что за свои мозги Барнс уже не отвечал, иначе как объяснить то, что в те дни, когда Роджерс оказывался сильнее, он позволял ему делать то, что тот должен был делать со своими женщинами, но никак не с другом. Только вот и сам Джеймс в долгу не оставался: новообретенная сила зудела под кожей, просила выхода, и вымещать его на том, кто уцелеет и за чью шкуру можно не волноваться, оказалось очень удобным. Но, конечно, это была никакая не любовь. Потому что любовь это когда под руку по набережной и поцелуи, а не садомазохический секс, похожий на пытку, и сапог под ребра вместо признаний. Во всяком случае, Барнс так думал. Поэтому когда появилась Маргарет Картер, он сразу понял: вот тут любовь, точно любовь. Потому что были все признаки: и свидания, и ошалевший от счастья взгляд Роджерса, и его отсутствие дома неделями. Только вот возвращался Стив все равно к Барнсу. И брал уже не насильно. И дрался вполсилы. А Джеймс бил все чаще мимо и подставлялся под жаркие поцелуи все больше сам. И когда Пегги наконец исчезла, стало понятно, что любовь это не только поцелуи под луной и билеты в кино. Во всяком случае, у них это - разбитым носом в пыльный ковер, спущенные до колен штаны и слюна вместо смазки. Баночки-скляночки и горы извинений, хотя знаешь, что к утру тело исцелится само, и все эти мази без надобности. Редкие скупые объятья и сдвинутые с недавних пор вместе кровати. Жизнь, которая должна была, обязана была пойти по-другому, но пошла именно так. И Роджерс, которого стало слишком много, но мешало это в основном теперь только спать. Все остальное казалось нормальным и правильным. И все чаще походило на "долго и счастливо", пусть и не в совсем обычном виде.