В трущобах Бруклина все спокойно

Если бы он просто сказал, что, нет, мол, приятель, я не такой, все было бы гораздо проще, Стив бы смирился, сдался, перетоптал в себе все до единого росточки неправильного чувства, но ведь Барнс не может по-простому. И отвечает ему не то, что Роджерс планировал услышать, практически услышал у себя в голове. Отвечает: "Ну тогда давай попробуем" и сам же первый подходит ближе. И ведет себя так, как будто это не Стив тут один из тех странных ребят, которых презирает все добропорядочное общество, а сам Барнс, и это он признался минуту назад, краснея и запинаясь, другу в своих далеко не дружеских чувствах. Баки ведет себя с ним так уверенно, как с любой и своих девочонок, и даже непонятно, зол он, озадачен или заинтересован. Обидел его Роджерс своим признанием или нет. Стив прикрывает глаза, чувствуя на плечах чужие ладони, от страха ему хочется сжаться в комок и переиграть эту ситуацию заново. Потому что закончиться должно было все плачевно, а не как сейчас, когда Барнс, не зная, что с ним делать, зачем-то мнет его плечи, трогает подбродок, зарывается пальцами в волосы. И целует не трепетно и нежно, как положено влюбленным, а как будто обкатывает велосипед перед покупкой, и почтения в этом жесте ни на грош, что, впрочем, наоборот, расслабляет, потому что бесцеремонность у Джеймса хозяйская, собственническая, и пробует он, как и обещал, действительно все, от щенячьих мокрых поцелуев до ладоней на стивовой заднице. Хоть бы остался доволен, молит Роджерс про себя, потому что никто и никогда его не выбирал. Даже не давал ему шанса. И если это "Давай попробуем" всего лишь дружеский жест, что ж, Роджерс за него до невозможного благодарен, потому что это куда больше, чем судьба вообще дала ему за всю его жизнь. По лицу Барнса непонятно, доволен он или нет, потому что он улыбается, не находя под рубашкой привычной женской груди, смеется, очерчивая пальцами выпирающие ребра и трогая ямочки на чужой пояснице, в общем, выглядит как человек, которому до ужаса смешна происходящая ситуация, только смех этот все больше нервный, чем радостный. Джеймс не знает, что с ним делать, а пробовать боится - вдруг поранит, и тогда Роджерс берет ситуацию под контроль. Впервые в чем-то оказывается главным, и Бак облегченно выдыхает, когда его усаживают на постель и нависают сверху уже над ним. Не сказать, чтобы Стив часто представлял их с Баки в подобной ситуации, но во всех фантазиях Джеймс был все-таки сверху, и оказаться сверху самому стало приятной неожиданностью: в таком положении он чувствовал себя сильнее, крепче, больше, и даже разница в весе и росте уже не казалось такой глобальной. А еще Баки рвано дышал в ответ на все его прикосновения и поцелуи, и это тоже было непривычным, то, что он мог делать кому-то приятно. В тот раз они не дошли ни до чего серьезного, хотя Барнс выглядел так, словно был не против. Но Роджерс все равно не решился, не хватило смелости. А после, на войне, было уже не до этого, особенно, когда Баки попал в плен и не узнавал его долгие недели, пока отлеживался дома списанный из-за дальнейшей непригодности к службе. А когда узнал, долго не верил, трогал, щипал, смотрел недоверчиво, потому что ну два метра силы и мышц на месте задохлика, нервно признававшегося в любви несколько месяцев назад, это вам не шутки. Улыбался нервно, прикасаясь и не находя ни выступающих ребер, ни острых птичьих лопаток, и едва доставал Стиву до подбородка, смешно и не смешно одновременно дыша куда-то в шею. А однажды произнес-попросил: "Давай попробуем", и уже Роджерс не знал, что им делать. Только нашелся куда быстрее, чем в прошлый раз, и Баки снова дрожал в его руках, и стонал звонко, громко - до горящих от стыда капитанских ушей. И был довольным, как кот после сметаны. И этим давал понять, что Стив не обидел его тогда своим признанием.