В трущобах Бруклина все спокойно

До рассвета пара часов, и в госпитале, маленьком, захудалом, куда раненых подвозят умирать, а не лечиться, весь медперсонал спит, утомленный непрерывной работой, и лишь кудрявая медсестра со смешным британским акцентом, чье имя звучит в устах умирающих то как "Мэгги", то как "Пегги", борется со сном как может: если она уснет, если отвлечется хотя бы на минуту, этот красивый солдат с длинными пушистыми ресницами, отбрасывающими длинные тени на белые от потери крови щеки, уже не проснется. Всего лишь еще одна смерть среди десятков смертей, но за сегодня уже погибло почти тринадцать человек, и еще один кажется слишком большой потерей. Когда тебе двадцать пять, а вокруг идет война, ты пытаешься спасти всех и переживаешь каждую смерть, как свою собственную. Пегги как раз ставит очередной укол, бесполезный, как и все, что она сделала ранее: если солдат не умрет от заражения, то умрет от потери крови, если его не добьет непрекращающаяся боль, добьет вид собственной оторванной конечности - Пегги видит подобное каждый день, Пегги знает, как это происходит, когда за окном раздается шорох подъезжающего автомобился. До новой поставки раненых еще несколько часов, и никто не готов к их приему сейчас, когда госпиталь погружен в нервный, истощенный сон и тихие стоны умирающих пациентов. Накинув шаль, Пегги выходит на крыльцо, буквально врезаясь во взбегающего по ступеням молодого военного, кажется, капитана, красивого, целого, который оглядывает ее ошалелым взглядом, едва не хватает, тряся, за плечи, но сжимает их до боли и явно не контролирует свое состояние. - Солдат Джеймс Барнс, пехотные войска, - шепчет он, вглядываясь в темноту коридора, но Пегги нечего ему сказать, она не знает имен своих подопечных: те, кто прибыл сюда умереть, не нуждаются в имени. - Темные волосы, темные глаза, улыбка широкая, - пробует капитан снова и смотрит умоляюще и с такой надеждой, что ей приходится сдаться. Она не знает, кто это и разрешено ли ему здесь находиться, но все равно провожает его до дверей палаты, становясь в проеме и жестом указывая на постели. И мужчина торопится, наклоняясь к каждой, вглядываясь в лица, и едва не сбивает ночник, спеша осмотреть их все. Ищет и не находит, и страх на его лице написан такой явный, такой безграничный, что Пегги прижимает руки к груди: когда тебе двадцать пять и вокруг война, тебе жаль не только мертвых, тебе больно за живых, теряющих своих любимых снова и снова. Ей даже не нужно идти следом за ним в соседнюю палату, где она выхаживала однорукого парня, поступившего утром, чтобы убедиться, что это тот, кого капитан искал и все-таки нашел. Она осторожно заглядывает в помещение и едва сдерживает изумленный вздох: мужчина стоит на коленях возле постели и гладит чужую руку, целует ладонь, а по лицу у него текут слезы. Он зовет, зовет, шепчет: "Баки, я здесь, я рядом, это я, Стив", но Баки не просыпается, и отчаяние на лице Стива такое огромное, такое невыносимое. Только вот Пегги знает, что сюда людей привозят умирать. Стив - нет. Да, она позволит ему остаться сколько потребуется, нет, никаких бумаг заполнять не нужно - Пегги кивает практически на автомате, разглядывая робкие, полные нежности прикосновения, которыми одаривает Стив непросыпающегося солдата. Она читала о таком в романах и знает, как это называется - любовь - поэтому ей даже не нужно прокрадываться на рассвете, чтобы убедиться в своей правоте: капитан целует солдата в лоб, целует в щеки, нос, губы, прижимается лбом к чужому лбу и молится так истово, что существуй бог на самом деле, он не имеет права не ответить. Только вот Пегги знает, что чудес не бывает. Во всяком случае, не в этом госпитале. За утро умирают еще три человека, и смерть сержанта Барнса это только вопрос времени. Но когда тебе двадцать пять, а вокруг идет война, очень хочется верить, что любовь действительно способна преодолеть все на свете - и даже смерть. И неважно, что любовь эта не такая, какой должна быть, и плевать, что мужчина целует мужчину, потому что когда человек теряет человека, все остальное становится неважным и растворяется в тех же, что и у других, слезах боли. Когда Капитан выходит на крыльцо, глаза у него красные, а ладони трясутся, и Пегги даже не нужно спрашивать, в чем дело, она молча спешит в команту, где лежит солдат, в последней попытке помочь, не отпустить, не позволить умереть. Только не еще одному. Джеймс Барнс по-прежнему лежит, не шевелясь, и ресницы его все так же отбрасывают длинные тени на бледные впалые щеки. Только вот грудь больше не вздымается, и надрывный звериный плач, раздающийся с улицы, подтверждает Пегги, что в двадцать пять пора перестать верить книгам, особенно, когда вокруг идет война, потому что книги часто врут, и люди все-таки уходят туда, откуда их уже не вернуть, неважно, как сильно ты их любил, неважно, как сильно был любим ими.