В трущобах Бруклина все спокойно

Барнс возвращается с войны отчужденным, равнодушным и таким холодным, что легко отморозить пальцы, прикасаясь к тому, что раньше было раскаленной лавой. Но Стив не задает вопросов, которые жалят голову изнутри стаей диких ос, но не потому, что Джеймс не ответит. Он не спрашивает, потому что боится ответов, боится того, что Барнс может ему рассказать. Ведь Роджерс не знает ничего о том, что такое смерть, преследующая тебя по пятам, что такое отчаянная молитва с просьбой позволить проснуться целым, вернуться целым. Вернуться. Что такое терять снова и снова и быть не в силах это остановить. Все, что он знает, это то, что Барнс все еще там, на своей войне, и, укачивая его на руках, как ребенка, прижимая к себе в попытке отогреть, Стив понимает, что Джеймс вернется нескоро, что пройдет еще много времени, прежде чем он перестанет вскакивать по ночам, оглядываясь и выискивая в окружающих его тенях подбирающуюся, как зверь, смерть, перестанет дрожать - холод пробрался слишком глубоко, и вытравить его не получается - под несколькими одеялами, перестанет хвататься за него, судорожно глотая воздух распахнутым ртом и безостановочно твердя его имя. Сжимая его ладонь так крепко, что вот-вот треснут кости. А еще Стив понимает, что страх не оставит Баки полностью никогда. Потому что праздничный салют в честь победы заставляет его вжиматься в стену, обхватывая голову руками и воя сквозь стиснутые зубы, а каждое поздравление, которое он вынужден принимать с улыбкой часом позже, звучит для него как укор в том, что ему повезло выжить. Понимает и ничего не может сделать. Потому что Баки возвращается с войны не собой, он возвращается чужим, испуганным и усталым, а как вернуть оттуда своего друга, живого, родного, теплого, Стив не знает.