В трущобах Бруклина все спокойно

Барнс не особо смотрел в сторону новоявленного Капитана, так, подметил исполинский рост, крепкие плечи и растерянное - вот удивительно - лицо, а больше внимания и не обращал. Ему не было дела до тех, кто командует, сидя в безопасности за много километров от места, где идет настоящая война, а значит, и до Капитана, зачем-то упорно не покидавшего их лагерь и спящего вместе со всеми в общей палатке. Это уже потом, подмечая все эти детали, он стал следить за ним более пристально и поражался тому, сколько силы и света - и не скажешь по-иному - было в этом человеке. Поначалу остальные солдаты посмеивались над ним, говорили, что идеалистам и детям на войне не место, но все равно прикипали к мальчишеской улыбке быстро и накрепко, видя храбрость, с которой тот шел впереди остальных, словно и не боясь смерти, и следовали за ним уже не потому, что приказали, а потому что вдохновлял, потому что делал их собственные страхи мелочными и глупыми. А еще всегда был рядом, неважно, кто нуждался в его помощи. Даже овощи чистил в общей кухне, если свободных рук не было. Одним словом, Капитан. Только все равно было в нем что-то неправильное, но у Джеймса не получалось докопаться до сути, понять, в чем же дело и откуда такая тоска на дне светлых льдистых глаз, а потом он понял: не храбрость вела Капитана в бой, не смелость и жажда победы. Отчаяние заставляло его бросаться под пули, кидаться на штыки, первым лезть в пекло. Потому что Капитан всегда выходил живым, и ничто не могло его ранить. Барнс не знал, заметили ли остальные ребята, что Капитан словно заколдованный, да и особо не пытался разузнать, но сам ходил вокруг, разведывая, и под пули кинулся, чтобы убедиться, сам же. И смотрел в чужое лицо, твердое, скуластое, видел, как желваки на скулах ходят от боли - Капитан заслонил сержанта собой - как кровь расползается по ткани униформы, смотрел и все равно не понимал. А глаза, полные отчаяния, смотревшие в его собственные с такого близкого расстояния, что можно было сосчитать каждую ресницу, ничего ему так и не объяснили. Ни ненормальную жажду поскорее сдохнуть, ни отчаянную храбрость, с которой Капитан защищал все, что имело для него цену. А ведь он его тогда даже не поблагодарил за собственное спасение - то, что на Капитане заживало в считанные часы, оказалось бы для него путевкой на тот свет - только чаще и чаще стал наведываться в его палатку, все-таки отдельную: начальство не хотело, чтобы солдаты шушукались о невообразимой регенерации этого сверхчеловека. Даже позволял себя рисовать, поначалу с неохотой, а потом даже командуя, что и как подрисовать, чтобы выглядело посолиднее. Но говорили они мало и все больше не о том, что произошло и почему оно так произошло. И не сказать, чтобы Капитан стал ему дорог, нет, только с того дня в прицел он выглядывал в основном его широкую спину, прикрывая ее тщательнее остальных. Но однажды все равно не уследил. И после долго не мог понять, почему тот не шевелится, уткнувшись в снег лицом, откуда эта кровавая лужа, растекающаяся вокруг его головы, ведь он осмотрел периметр на два раза, и не было вокруг никого, кто мог бы выстрелить, иначе он бы заметил. Не мог не заметить. Не имел права не заметить. Но все-таки упустил. И хотя жалеть на войне о чужой смерти было не принятно, во всяком случае явно, потому что умирало слишком много, ходил хмурый еще долго, перекатывая грохочущие в голове, как выстрелы, вопросы, которые так и не задал, а теперь было уже поздно. И ресницы его промокшие в собственной крови, и лицо, ею же залитое, забыть не мог, видел в кошмарах, даже когда вернулся домой, целый и невредимый. Даже когда могила Капитана поросла травой, став просто одной из сотен. Все ходил туда, вглядываясь в чужое имя, узнанное только после смерти, в даты - совсем еще мальчишка, впрочем, как и он сам - и не мог понять, откуда в нем была эта отчаянная храбрость, как она поселилась в этом человеке. А потом и эти вопросы истерлись, оставив лишь одно-единственное воспоминание: льдистые голубые глаза, ходящие на скулах желваки - и ни единого стона, ни единого крика, пока пули врезаются в тело, прикрывшее его собственное без промедления, без лишней мысли, а еще кровь, много крови, горящей, как нимб, вокруг светловолосой головы человека, заслуживавшего его каждым своим поступком.