В трущобах Бруклина все спокойно

Джеймс чувствует, что со Стивом происходит что-то не то, потому что знает, когда Стив не в порядке. А еще знает, когда Роджерс врет, например, как сейчас, когда говорит, что с ним все в порядке, а кончик его носа краснеет, выдавая его с головой. Всегда открытый и честный, с каждым днем Роджерс становится все более чужим и отстраненным, и это бесит, напрягает, раздражает, вызывает недоумение, но схватить его за грудки и вытрясти из него правду он не может, поэтому ждет, когда Стив расскажет сам. Только тот продолжает молчать, и все больше и больше ситуация кажется Джеймсу далеко не забавной, а как все исправить, он не знает, потому что Стив, кажется, и не заинтересован в том, чтобы облегчить ему задачу. Их прежде крепкая дружба, почти братская привязанность, разламывается в щепки, и Джеймс теперь ночует в приюте шесть дней из семи, хотя прежде дом Роджерсов был ему родным. Но по лицу Стива не прочитать ни вины, ни раздражения, и расспрашивать о причинах столь явных перемен Баки не собирается, постепенно начиная сердиться и понимая, что это приведет к еще большей размолвке. Но срабатывает наоборот. Стива прорывает, как плотину по весне, он трескается, как рождественский шарик, свалившийся с елки, а внутри него оказываются не иголки страшной затаенной обиды, а сладкая вата признаний из самых дурацких девчачьих книжек, которые только есть на свете. Любит. Так и говорит: "Люблю", и Джеймс отвечает, что тоже любит, иначе-то как, иначе и быть не может. Они ведь как братья, только лучше. Только вот задрожавшие губы Роджерса и красные щеки, а еще глаза на мокром месте срабатывают, как кувалда, больно ударив его по голове осознанием, что любят его не так, как любит он, и что теперь делать с этой информацией, никто ему не подскажет, поэтому он соглашается, ошарашенный, на условия Роджерса разойтись с миром и по-прежнему ночует в приюте, только теперь все семь дней в неделю, и появляется в доме Стива все реже и реже, огорчая миссис Роджерс своими нечастыми визитами, но даже не пытаясь починить их сломавшуюся, казалось бы, навсегда дружбу. Только вот весь Бруклин словно сужается до стивова крыльца, и каждая улица все равно приводит Баки к их дому, потому что - ну подумаешь, любит? - неужели Джеймс с этим не справится? Только вот под ласкающим взглядом Роджерса Бак все равно понимает: нет, не справится, и терпеть эту теплоту, прежде ничем не подозрительную, теперь тяжелей любой работы. Но и бросать Стива он не хочет, не может. Пока еще не готов. Только Стив снова делает все по-своему и решает их проблему за них обоих. Он просто уходит на войну, куда не берут Джеймса, посеявшего свое здоровье где-то в сырых доках, пока тягал грузы, в два раза превышающие его собственный вес, и ничего не говорит, и узнает Барнс об этом уже от миссис Роджерс, как и то, что Стив запретил Джеймсу ему писать. Маленький ублюдок. Это похоже на дурдом, а самые сопливые женские романы и подавно покажутся скучнейшими из историй на фоне того, что делает Джеймс, но факт остается фактом, о котором он, конечно же, промолчит всем и унесет с собой в могилу: Джеймс ждет Рождерса с войны, как какая-то невеста своего героя, и, черт возьми, дожидается, встречая на вокзале. Вылавливает за руку в толпе и под удивленным взглядом влетает в руки, неловко обвивающие его за талию спустя несколько секунд отупелой неподвижности. Нет, конечно, он не позволяет себя целовать или еще что, да и лицо у Роджерса небритое и колется, но говорить всякие глупости разрешает, за руку держать разрешает, смеяться где-то над ухом, пуская непонятные мурашки по спине, тоже - вот дела - разрешает. И на "Я люблю тебя" отвечает, что тоже любит, и даже практически не краснеет, когда чужие губы все-таки касаются его собственных - не девица ведь. Но ночевать в доме Роджерсов у него все равно не выходит, если и получается, то раз в неделю в лучшем случае. Потому что в остальные дни Стив просто не дает ему спать, и не сказать, чтобы он был хоть сколько-нибудь против.