В трущобах Бруклина все спокойно

Это было нечестно по отношению к Баки, но Пегги была далеко, а секса хотелось до ужаса. Пользоваться влюбленностью друга было подло, но, дорвавшийся до женского тела впервые за всю жизнь, Стив просто не умел да и не хотел заставить себя отказываться от всего, что дарили подобные отношения. Баки не был женщиной, и Роджерс, конечно, не имел права пытаться заменять им кого-то другого, но Джеймс был темноволосым, ниже, чем теперь Стив, и губы у него были такие же чувственные, как у Маргарет, так что он просто не устоял однажды, напившись с ним в очередной раз. Не устоял ни на ногах, ни на собственной позиции никогда не давать Джеймсу ни намека на возможность любой взаимности, и оказался прижатым к стене в первой же подворотне. И не мог сопротивляться, потому что Пегги была такой же, как Барнс: настойчивой, наглой, ненасытной, а различить их в темноте было практически невозможно - настолько одинаковыми были их действия, и плевать в таком случае на физиологию. Это было нечестно по отношению к Баки, но еще более нечестным оказалось по отношению к Пегги, когда та наконец вернулась. Потому что Стива буквально выдернули из ставших привычными объятий Джеймса, вернув в необходимость отношений, публичности и образцовости их формировавшейся семьи. А еще Пегги и Барнс оказались все-таки разными, что не сыграло в пользу Картер, хотя и сам Стив Роджерс, которого она оставила здесь, и тот, кто встретил ее по возвращении в США, показались ей двумя абсолютно противоположными людьми. Только вот имя Капитана все еще было на слуху, да и внимание военных по-прежнему было приковано к вопросу полезности Роджерса для государственных целей, поэтому пришлось восстанавливать собственную благопристойность, во всяком случае, хотя бы внешнюю, отказываясь от Джеймса и буквально предавая его своим выбором. Только вот Барнс, вопреки его предположениям, тоже не согласился сидеть на месте в ожидании, когда вся эта ситуация разрешится, и пропал, образуя своим отсутствием такую дыру в груди Роджерса, что раскаяние за собственный выбор показалось ему адом пострашнее войны. Решать что-то заново было страшно, не решать - больно, оставлять Пегги казалось невозможным, а вернуть Барнса - жизненно необходимым, только и здесь Джеймс не позволил ему исправить все легко и быстро, спрятавшись так тщательно, что никакие новые связи Роджерса и даже помощь Старка не позволили отыскать его быстро. А когда Баки все-таки нашелся, уже Пегги не стала терпеть то, с каким упорством искал его Роджерс, докопавшись до правды и выставив его за дверь, а пословица про двух зайцев оказалась более чем реальной, применимо к его жизни. Только вот, в отличие от Пегги, чье прощение было вещью, о которой приходилось только мечтать, прощение Джеймса было вопросом времени. И оказалось важнее понимания Маргарет. И хотя Баки не был женщиной, и Роджерс, конечно, не имел права на подобный образ жизни, будучи Капитаном, он просто не умел да и не хотел больше заставлять себя отказываться от всего, что дарили их новые, далеко не дружеские отношения. Поэтому, хотя это было нечестно по отношению к Баки, целуя его однажды на людной улице, Стив ставил перед собой одну-единственную подлую, но высокую цель: показать всему миру, что у него есть Джеймс, а еще то, что Джеймс занят. Им. Только вот Барнс, вопреки всему, снова не согласился молча утопать в чужих объятиях под прицелами камер налетевших из ниоткуда фотографов, и после долго смеялся, разглядывая на фото в газетах здорового, высокого Капитана, пытавшегося казаться мужественным, но в итоге все равно выглядевшим, как мальчишка, решившийся на первый поцелуй. Не сказать, что после этого Барнс простил его быстро за историю с Пегги, только вот Стив больше ни в чью сторону не смотрел, потому что никто на свете не смог бы заменить ему Джеймса. Жаль только, что понял он это позже, чем мог, а впрочем, Барнс не позволял ему долго рефлексировать на эту тему, находя для них куда более приземленные и приятные занятия.