На расстоянии льда

Целая неделя домашнего заключения, в народе именуемая больничным, была для меня пыткой не хуже листьев бамбука под ногти. Уже на второй день после приключений в ванной я показала родителям полную готовность вернуться в школу. Но не вышло. А почему? А потому, что «Ада сказала, что нужно не меньше недели для полного заживления». Ада сказала! Когда на четвертый день мама и ее подружки сидели вокруг моей кровати словно герои «У смертного одра» Мунка, я поняла, что надо двигать ноги. В самом прямом смысле этого слова. Так что на следующий день в школу я вышла настолько рано, что даже дворник, собирающийся на утреннюю уборку у подъездной кладовки, испугался меня. Вероятно, дело было не только во мне. Атмосфера вокруг располагала к какому-то почти что мистическому страху. Осеннее утро предстало в своей классической красоте. Если бы я застала его на час раньше, возможно меня охватил бы плотный туман, пронизываемый прохладными струйками ветра. Сейчас же от тумана осталась лишь легкая дымка. Позволяющая подобрать к слову красота эпитет «призрачная». Это была призрачная красота. Гимном ее было пение прощавшихся с летом птиц. Символом – желтые пятна на зеленых листьях стройного ряда берез. Мне захотелось подобрать несколько опавших листьев и позже вложить их между страниц учебника. Чтобы символ осени был рядом и в зимние дни. Однако острая боль пронзила ногу в месте пореза, я не смогла удержать равновесие и упала. Приземление? Точно на колени, защищенные лишь тонким слоем капрона. - В ванной ты и головой приложилась? - сталь смутно знакомого голоса в затылок. – Или думаешь ты только костным мозгом? От растерянности я не смогла ответить. Позже я буду репетировать вслух все колкости, которые могла бросить ей в тот момент, но будет уже поздно. Почему каждая встреча с ней заканчивается катастрофой? Ада обошла меня и встала спереди. Руки ее были скрещены, ноги же в спортивных кроссовках спокойно выстукивали понятную одну только ей мелодию. Толстовка, широкие штаны, небрежно завязанный хвост. Я не была удивлена тем, что новая соседка увлекалась утренними пробежками, ведь мне «посчастливилось» убедиться в ее физических способностях. Но за что мне выпало счастье вновь опозориться на ее глазах оставалось вопрошать только у неба. Я взглянула на тусклое озеро облаков. Потом в глаза Ады. Потом вновь на небо. Одинаковые. Тот же цвет. Интересно, где было больше Господа? - Встать можешь? Я тяжело вздохнула и попыталась подняться на ноги. Но порез и новые ссадины на коленях причиняли такую боль, что я вновь плюхнулась на асфальт. Ада внимательно посмотрела на меня и, поджав нижнюю губу, направилась в сторону подъезда. Злые слезы хлынули из глаз. Неужели ей так необходимо было услышать просьбу о помощи, чтобы ее оказать? Гнев переполнил меня, и следующий вопрос прогремел вслед Аде прежде, чем я успела подумать, какое унижение за ним последует. - И вы так просто уйдете?! Ада остановилась у самых дверей и посмотрела на меня, наклонив голову, так, как смотрят на лабораторное животное. - «Надо помогать человеку не послаблением, а так, чтобы мог от немилостивых людей сам себя оберегать», Аня. Эта цитата из книги в твоей комнате, - этот профессорский тон вконец вывел меня из себя, и я закричала как ребенок. - Хватит! - К тому же, я вижу, что ты можешь встать. Зачем мне тратить на тебя время? Или тебе больше нравится, когда тебя носят на руках? С этими словами она подмигнула мне и скрылась за железной дверью подъезда. Я не могла поверить в произошедшее. Как она могла так поступить? Значит, у нее нет времени тратить на помощь, а на издевки время есть? Это было уму непостижимо. Даже дядя Андрей, алкоголик из третьего подъезда, помог бы упавшему человеку! Совсем некстати мне захотелось написать эссе на тему «Добродетели человека в условиях социальных благ в противовес социальной недееспособности». Или что-то вроде этого. Боже, какие глупые мысли. Надо было взять себя в руки и подняться на ноги, а не придумывать тему для следующего сочинения. На самом деле никакого выбора не было: дом был ближе школы, до которой я не смогла бы дойти ни в этом состоянии, ни в этом виде. Я была огорчена тем, что вновь пропущу уроки. Из-за этого мне даже не хотелось вставать. Поднялась я на ноги только тогда, когда почувствовала холод сырого после ночного дождя асфальта. Пришлось отметить, что Ада была права – я могла справиться и сама. Но, конечно же, говорить об этом я ей не стала бы. В дверях я наткнулась на маму. Распахнутый халат, стеклянные глаза и телефон в руке. Видимо секунду назад она не обнаружила меня в постели. Изобразив виновность на своей кислой физиономии настолько, насколько я была на это способна, я собиралась проскочить в свою комнату, но мама остановила меня, зажав рукав пиджака. Она начала осмотр моего внешнего вида, и, когда взгляд упал на порванные колготки и свежие ссадины на коленях, ее веки задрожали, а рука зажала рот в попытке подавить вырвавшийся писк. - Мам, мам, ничего страшного, слышишь? Я просто упала. Да-да, опять. Я сейчас приму душ и вернусь в постель. Да, приму душ, попью горячий чай и потом в постель, верно. И в душе буду аккуратна. И вы с папой можете идти на работу, и я никуда не денусь. Да, я тоже тебя очень люблю. Хотела обхватить ее лицо ладонями, но, вспомнив, что они грязные после падения, вовремя их одернула. Мама заметила и это. - Анечка, - прошептала она. И в этом голосе было столько беспокойства. И ведь не произошло никакой катастрофы. Но в этом была вся мама. С самого детства любой синяк был поводом для ее страха, что со мной могло случиться непоправимое. Я любила ее за это, и именно с этим, осознанием, что ты для кого-то настолько дорог, что твоя маленькая болячка может стать причиной чей-то боли, было очень тяжело жить. Я как можно скорее выпуталась из ее рук и, нашептывая извинения, закрылась в своей комнате.